Четыре Печати. Тень Трефового короля

— С-стой! Н-не нужно этого делать! Голос Зонтика сорвался на крик, когда он, превозмогая дрожь в ногах, едва удерживал шаткую стойку. Острая боль в руке заставляла его отступать, но он сжал зубы и устоял. Перед ним был не просто сильный противник — а сама буря, воплощенная в человеческом обличье, грубая и неумолимая. — Я не хочу с тобой драться, — повторил он, сжимая кулаки, чтобы скрыть их предательскую дрожь. Кузнец замер. Его взгляд, тяжелый, как расплавленный свинец, впился в Зонтика, будто взвешивая каждое слово на незримых весах. — Какого черта ты тогда лезешь?! — рыкнул он, и его голос, подобно раскату грома, прокатился по площади, заставляя последних зевак поспешно ретироваться. — И что ты понял? Ты вообще в курсе, что здесь происходит? Зонтик медленно выдохнул, ловя его взгляд. Гнев в тех глазах понемногу угасал, уступая место холодному, колючему любопытству. — Я подозреваю, что ты знаешь куда больше меня… — начал он осторожно, чувствуя, как каждое слово может стать последней каплей. — В городе орудует банда. Он кивнул в сторону расходящихся трефовых. Те косились на него, но уже не смели подойти. — Они грабят и своих, и приезжих. Если твою сталь считают «дерьмом» — зачем им ее воровать? Кузнец нахмурился. Его губы дрогнули — то ли от злости, то ли от осознания правды, спрятанной в этих словах. Он что-то прорычал себе под нос на чужом языке, потом снова взглянул на Зонтика. Но напряжение в его плечах уже спадало, словно раскаленный металл, остывающий на наковальне. Взгляд скользнул к щиту — помятому, едва не расколотому пополам. Кузнец нервно вздохнул, опустил кувалду и закинул ее на плечо с привычной легкостью. Только тогда Зонтик осмелился приблизиться. — Пошли, — кузнец кивнул в сторону лавки, и в его голосе уже не было ярости, лишь усталая решимость, как у человека, принявшего тяжелое решение. Зонтик молча последовал за ним. Лавка встретила их волной жара и густым, терпким запахом раскаленного металла. Дверь, тяжелая, с вытертой временем ручкой, скрипнула, пропуская их внутрь, словно ворота в иной мир — мир огня и стали. Над входом болталась вывеска с изображением молота — древний символ ремесла, клеймо качества. Рядом, на стойке, красовались образцы работ: подковы с идеальным изгибом, ножи с лезвиями, отливающими синевой закалки, массивные скобы для дверей, будто выкованные для великанов. Тень от пламени горна плясала по стенам, и в этом мерцающем свете даже воздух казался наполненным древними тайнами кузнечного искусства. Жара стояла невыносимая. Воздух дрожал, густой и спёртый, будто сам кузнечный горн выдохнул раскалённое дыхание в тесное пространство мастерской. Свет едва пробивался сквозь закопченные окна, оставляя на полу дрожащие блики — бледные, как воспоминания. Стены почернели от копоти, пол был усыпан угольной пылью и окалиной, хрустящей под ногами, словно пепел давно забытых костров. Но что-то было не так. Новые изделия лежали вперемешку с незаконченными заготовками, будто работу бросили на полпути — в спешке, в ярости, в отчаянии. Стол был завален обрезками металла, острыми и беспорядочными, как осколки чьих-то разрушенных планов. — Феликс, — кратко представился кузнец, не глядя. — Зонтик. Феликс вырвал щит из его рук и, не дожидаясь ответа, резко развернулся к мастерской. Его силуэт, подсвеченный неровным светом только что разожжённого горна, казался вырезанным из самой тьмы. Капли пота стекали по лицу, смешиваясь с сажей, оставляя тёмные дорожки на щеках, словно следы невидимых слёз. Он работал молотом. Каждый удар — точный, яростный, будто выбивающий из металла всю накопленную злость. Металл звенел, податливо выравниваясь под тяжелыми ударами, но в этом звоне слышалось что-то большее — гнев, отчаяние, борьба. Зонтик невольно съёживался от каждого «ДЗЫНЬ!», больше переживая за себя, чем за щит. Но кузнец, казалось, уже забыл о нём. Он просто ковал. Выпрямлял. Выжигал свою ярость в огне и стали. Как только Феликс закончил, он вышел из мастерской и молча протянул щит обратно. Ни слова. Ни взгляда. Зонтик сглотнул, чувствуя, как сухость во рту сливается с напряжением в горле. — Спасибо за работу. — Не бери в голову, — перебил Феликс, наконец, подняв глаза. В них уже не было прежней ярости, лишь усталое понимание. — Ты, по сути, помог мне… в некотором роде. Пауза повисла между ними, густая, как дым от горна. — Так… ты прибыл из Соерса? — осторожно начал Зонтик. — Да, именно оттуда. — Тяжко тебе, наверное, пришлось… — Зонтик сделал шаг ближе, стараясь не спугнуть хрупкое перемирие. — Скажи, пожалуйста, что произошло? Феликс обдал его тяжёлым взглядом, но после мгновения колебания продолжил: — У меня контракт с гильдией кузнецов. Эти трефовые… чтоб их! Два дня назад топтались у лавки. А ночью обокрали и избили меня! Совпадение? Не думаю. С чего они вообще такое… — Он замолчал, бросив взгляд на Зонтика, словно впервые осознав, с кем говорит. — Впрочем, не важно. — Часть Империи — очень религиозные люди…любая чужая вера для них — ересь и кощунство. Им сложно принимать других. — Зонтик выбрал слова осторожно, как будто ступает по тонкому льду. — Тебе не повезло назваться именно на эту сторону. Но… можешь рассказать подробности? Мне бы хотелось знать, что случилось. Феликс замер, потом резко выдохнул, упираясь руками в стойку, будто ища опору в этом мире, который вдруг стал таким ненадёжным. — Ладно… — Его голос прозвучал глухо, как эхо из-под земли. И в этом одном слове уже слышалась целая история — горькая, обжигающая, как раскалённое железо. Тёплый лунный свет струился сквозь запылённое окно, рассекая темноту серебристыми бликами. Они скользили по стенам, цеплялись за простыни, окутывали фигуру спящего Феликса — будто призрачные руки, пытающиеся удержать его в мире снов. Но что-то пошло не так. Его сонное сознание вдруг содрогнулось, будто кто-то резко дёрнул за невидимые нити, связывающие разум и тело. Феликс проснулся мгновенно — глаза распахнулись, зрачки расширились, впитывая темноту. Он приподнялся на локтях, дыхание сбилось, кожа покрылась липким холодным потом. Он медленно осмотрел помещение. Ничего. «Показалось что ли?» — подумал парень, уложив свою голову на подушку обратно. В ушах стояла звенящая тишина, прерываемая лишь редким шорохом ночи за окном. Но это был не ветер. Некое чувство тревоги в этой безлюдной ночи сильно настораживало. Не давало покоя. Но внезапно, откуда из-за двери послышался тихий скрип, казалось бы, такое жилье обязано скрипеть, и скрипело, но…не настолько увесисто. Феликс замер, прислушиваясь. Где-то, точно где-то в мастерской, скрипнул ржавый механизм. Феликс нахмурился. Он помнил — что закрыл ее на замок. Может все-таки забыл? Он не отличался особо хорошей памятью. Рука инстинктивно потянулась под подушку. Пальцы наткнулись на холодный металл. Ключ лежал на месте. Сердце забилось чаще, сильнее. Феликс приподнялся, стараясь не скрипеть кроватью, и приоткрыл дверь. В самой лавке было пусто, он не слышал шагов, ни слышал даже звуков дыхания. Медленно, он вышел из комнаты к прилавку. Все было на месте. «Все на месте, дверь закрыта, …может это от того, что я так мало сплю мне все мерещиться?» — облегченная мысль проскочила в голове, но очередной звук доносящийся из мастерской снова опустил тень сомнения. Тени лежали густо, Феликс двигался почти на ощупь, привыкший к этим стенам, стараясь услышать звуки. Рука нащупала под стойкой — старые, с грубыми зазубренными губками шпицы, оставленные после последней работы по забывчивости. Они были холодными и неудобными в руке, но весили достаточно, чтобы стать оружием. Феликс сжал их в руке. Тишина в мастерской стала нарочитой. Он шагнул вперёд — и предательски скрипнула половица. Резко. Громко. Как удар баллистой по крепостным стенам. В мастерской что-то замерло. Звук скрипнувшей половицы стал последней каплей. В висках застучала кровь, перехлестывая через край, превращая страх в слепую ярость. Феликс ощутил, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от дикой, первобытной злобы. Его пальцы сжали клещи так, что суставы побелели. С резким выдохом он пнул дверь ногой. Деревянная створка с оглушительным грохотом ударилась о стену, выпустив в комнату волну спертого, пропитанного металлом воздуха. Темнота в мастерской была густой, как расплавленный деготь, но Феликс уже не видел — он чувствовал. Каждый нерв, каждая пора на его коже кричала о присутствии чужаков. Слепой яростью он взмахнул клещами, рассекая воздух со свистом. — Если хоть тень вашу замечу — задушу голыми руками! — его голос сорвался на животный рык, — Даже если сгнию потом в трефовой тюрьме! Но удар встретил неожиданное сопротивление. Из тьмы возникла чья-то рука — жилистая, покрытая шрамами, с пальцами, крепкими как стальные тиски. Она перехватила клещи на взмахе. В следующий миг в солнечное сплетение Феликса врезали ногой. Воздух с хрипом вырвался из легких, оставив после себя жгучую пустоту. Он рухнул на каменный пол, клещи с металлическим лязгом отскочили в сторону. Попытка вскочить была прервана — сверху навалились двое. Грубые руки, пахнущие потом и металлом, впились в его плечи, пригвоздив к холодному камню. Феликс дернулся, брыкнул ногой, почувствовав, как пятка скользнула по чьей-то голени, оставив кровавую полосу. — Держи его, черт… — прошипел один из нападавших, и в голосе его впервые прозвучало напряжение. В отчаянном рывке Феликс высвободил руку. Его кулак со всей силы врезался во что-то мягкое — щелчок костей, хруст хряща. Кто-то застонал, кто-то выругался сквозь сжатые зубы. Его пальцы нащупали клещи, и следующий удар пришелся наугад — но попал точно. Раздался мясистый хлопок, клещи вошли во что-то податливое, и воздух наполнился медным запахом крови. — Заломайте его! На живот! Его перевернули, словно тушу на разделочном столе. Колено вдавилось между лопаток, заставляя ребра скрипеть под давлением. Феликс хрипел, изо рта летели брызги слюны, смешанной с кровью. Он извивался, как подстреленный вепрь, но руки уже заламывали за спину, а лицо прижимали к холодному полу. Когда тьма окончательно сомкнулась над ним, он успел заметить, как один из нападавших отползает в сторону, хватаясь за перекошенное лицо — скула расплющена, глаз заплыл кровью. Другой сидел, прижимая к груди неестественно выгнутую кисть, бормоча проклятия сквозь разбитые губы. Грубая веревка впивалась в запястья, переплетаясь в узлы, которые не оставляли надежды. Каждое движение лишь затягивало петли туже, впиваясь в кожу, оставляя красные рубцы. Феликс рванулся еще раз — и снова безуспешно. Веревка не поддавалась, словно живая. И тогда из глубины мастерской раздались шаги. Легкие. Почти бесшумные. Словно кто-то скользил по полу, а не шел. — Ну и нрав у кузнецов! — произнес он игриво, и голос его звенел, будто стальной клинок, проведенный по стеклу. — Шутки с вами — себе дороже, да? Лунный свет, пробивавшийся сквозь запыленное окно, упал на фигуру, и Феликс успел разглядеть лишь одно — зеленый блеск. Отблеск на стеклах очков, мутный, как болотная вода, холодный, как взгляд змеи перед ударом. — Резать его и всё, — буркнул один из бандитов, потирая распухшую скулу. — Лишняя морока не нужна. Кто его знает, сколько он нас запомнил. Смех был неприятным — негромким, но пронзительным, будто скрип ржавых петель. Остальные молча переглянулись, и этого хватило, чтобы предложение повисло в воздухе: простым, логичным, как заточка ножа перед делом. — О нас даже и слуха не было! К чему такая кровожадность? Хотя… Он присел на корточки перед Феликсом, и тот, наконец, увидел его лицо — бледное, с тонкими губами, растянутыми в улыбке. Очки скрывали глаза, но Феликс чувствовал его взгляд — скользкий, липкий, мерзкий. Парень достал клинок. Лезвие блеснуло в лунном свете — тонкое, острое, смертельное. — Ты пустил моим людям кровь, а этого мы не прощаем. Чьи-то цепкие пальцы впились в волосы Феликса, болезненно запрокидывая голову назад, обнажая горло, заставляя, посмотреть в лицо своего губителю. Холодная сталь коснулась кожи, острие легло точно на пульсирующую артерию. — Я тебя… запомнил, сука… — прохрипел Феликс, чувствуя, как нож слегка вдавливается в плоть. — Это ненадолго, — ухмыльнулся «Зеленые очки», и его губы растянулись еще шире, обнажая мелкие, острые зубы. — Давайте быстрее, ребята, — кто-то нетерпеливо дернул головой к выходу. — Пока патруль не нагрянул. И словно в ответ на эти слова — с улицы ударил луч света. Желтый, резкий, он скользнул по стенам мастерской, выхватывая из темноты перекошенные лица, сжатые кулаки, мешки с награбленным. — Шевелись! Банда рванула в мастерскую, как стая испуганных волков. Мелькнули плащи, чьи-то сапоги гулко стукнули по полу. Феликс, все еще связанный, успел увидеть, как «зеленые очки» на мгновение обернулись на пороге. В его руках что-то зазвенело. — Это мне пригодиться — и силуэт в мгновение скрылся. Смех растворился в ночи вместе с топотом убегающих ног. В лавке остался лишь лунный свет, да тяжелое дыхание человека, оставшегося в живых.