Четыре Печати. Тень Трефового короля

Юноша резко открыл глаза, словно от толчка. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, а в голове еще витали обрывки тревожных снов. Имена, даты, неясные сказанные слова. Он зажмурился, провел ладонью по лицу, смахивая липкий холодный пот, и тяжело вздохнул. Зонтик дрожал, но, кажется, сейчас на это не было времени. То ли по велению высших сил, или же наоборот, Зонтик проснулся, как он и планировал. Нужно прибыть в церковь как можно раньше, пока не началась служба. Он сел на кровати, ощущая тяжесть в мышцах, будто не отдыхал вовсе. За окном еще царил предрассветный сумрак, свеча дотлела еще ночью, оставляя на столе застывший воск. — Надо идти — тихо сказал парень, вставая с кровати. Он одевался быстро, почти механически: просторная рубаха, прочные штаны, крепкий ремень. В спешке чуть не уронил сапог, но поймал его на лету. Руки слегка дрожали. Взгляд его упал на сундук. «Кожаные накладки, кольчужная юбка, может, стоит их тоже надеть?» А после Зонтик, будто по наитию повернулся к стойке, где висели меч и щит. Взгляд скользнул по ним, и он на мгновение отвернулся. «Зачем? Все спокойно. Никто не нападет…» — подумал парень, затягивая узел на накидке. И правда такая мысль не укладывалась в голове, подобное можно было бы представить, если бы парень был не в столице, а где-то на окраине, где без всего этого ты будешь лежать в грязи с перерезанным горлом. Но тревога сжимала грудь, словно невидимая рука. Времена были ненадежные. Войны, заговоры, шепотки в коридорах дворца… «На всякий случай…» —прошептал он себе и, стиснув зубы, снял оружие со стойки. Меч — в ножны, щит — за спину. Тяжесть на плечах казалась лишней, но… лучше так. Дворец спал. Даже слуги, обычно уже суетящиеся в это время, сегодня отсутствовали. Тишина была почти зловещей. Осторожно приоткрыв дверь, Зонтик вышел в коридор, прислушиваясь к каждому шороху. Лестница вниз — шаг за шагом, стараясь не издавать слишком громкие звуки, что разносились эхом по залам. Внутренний двор встретил его пустотой и холодным утренним воздухом, от чего Зонтик натянул накидку еще сильнее, стараясь согреться. Деревья шелестели, листья медленно опадали вниз, пока парень быстрым шагом проходил по одной из каменных тропинок в сторону кухни. Оттуда был выход из дворца, этот выход использовали только слуги, а еще Зонтик. Туда привозили еду для поваров, чтобы те изготовили вкусные яства для вельмож, но по утрам, обычно туда никто не выходил, все были занята работой и если все будет удачно, то юноша быстро проскользнет прочь из дворца. Но едва он подошел к дверям, как внутри что-то грохнуло. Парень резко прижался к стене, затаив дыхание. — Опять все не так! — раздраженно проворчал чей-то голос. — А ты думал, будет по-твоему? — огрызнулся второй, еще более сердитый. Посуда звенела, кто-то швырял кастрюли. Юноша стиснул зубы. «Черт…» — Говорю тебе, делегация уже в пути! — шипел первый повар, швыряя в жестяной таз грязные ножи. — Вчера сама Марта, что вино подавала, слышала, как советники обсуждали. Прибытие через три дня, не позже. Второй повар, коренастый и угрюмый, фыркнул, размашисто помешивая дымящуюся похлебку. — Брешешь. Королева Черной Пустыни? Да она за последние десять лет ни разу за границу не выезжала. У них там свои дела. Если она едет — значит, дело пахнет жареным. — А оно и пахнет! — первый снизил голос, озираясь, будто стены могли подслушать. — Говорят, брак обсуждают. Экономический союз, понимаешь? — Тьфу! — второй повар плюнул в угол. — Опять эти дворцовые игры. Нам-то что? Кастрюли мыть да суп варить. — Ну уж нет, — первый злорадно ухмыльнулся. — Если свадьба будет — нам пару дней без сна готовить пир на тысячу персон. Так что готовься, дружок. — Молчи уж лучше, — проворчал второй, хлопнув крышкой котла. — А то еще услышат, что болтаем лишнее… За дверью парень замер, переваривая услышанное. «Королева Черной Пустыни… Брак…» Сердце бешено застучало. — Да и что толку от этих наследников? — проворчал второй повар, ковыряя ножом засохший кусок грязи на столе. — Император хоть на кого-то смотрит вообще? Женщин вокруг — море, а он только о войнах, да союзах думает. Странно это все… — Первый повар резко обернулся, глаза расширились от ужаса. — Ты совсем рехнулся?! — прошипел он, хватая второго за рукав. — Такое даже шепотом нельзя! Если донесут — не сносить нам головы! — второй повар бледно усмехнулся, но тут же сник под тяжелым взглядом напарника. — Ладно, ладно… Ты прав. — Иди в кладовку, принеси лука да картошки, — отрезал первый, отталкивая его. — А то скоро завтрак подавать, а у нас даже бульон не готов. Второй повар недовольно зашаркал к лестнице, ведущей в подвал, а первый, ворча, принялся резать зелень, яростно стуча ножом по доске. Парень затаился за дверью, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно даже через стены. Но вот второй повар скрылся в темноте кладовки, судя по звуку, а первый, раздраженно цыкнув, потопал следом — видимо, чтобы быстрее найти нужные припасы. Сейчас или никогда. Зонтик резко рванулся вперед, стараясь не задеть столы и разбросанную утварь. Дверь на улицу была тяжелой, но он тихо надавил плечом, и та с легким скрипом подалась. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Он проскользнул в щель, прикрыл дверь за собой и наконец, выдохнул. Юноша прижал меч к бедру и бесшумно растворился в предрассветных тенях. Зонтик спускался по извилистым улочкам, и столица постепенно оживала вокруг него. Вначале — лишь редкие звуки: скрип колес первой торговой повозки, ленивое блеяние коз, которых гнали на рынок, сонное бормотание разносчика, раскладывающего свой товар. Но чем дальше он уходил от дворца, тем громче становился город. Торговцы поднимали тяжелые ставни лавок, из пекарен плыл теплый запах свежего хлеба, служанки спешили к колодцам с ведрами. Где-то зазвенел молот кузнеца, где-то загалдели дети, бегущие к площади. Зонтик любил эти мгновения — когда ночная тишина превращается в дневную суету, когда город наполняется жизнью. Но сейчас он не замечал красоты вокруг. Его мысли были далеко — в дворцовых залах. Брак. Наследники. Королева Черной Пустыни. Он сжимал кулаки, шагая быстрее. — Почему именно сейчас? — сдавленно произнес юноша, уходя в одну из узких улиц столицы. Император всегда был расчетлив, холоден, словно выкованный из стали. Он не гнался за женщинами, не строил романтических иллюзий. Вся его жизнь — власть, контроль, расширение границ. Но если он задумался о наследниках… Значит ли это, что он чувствует угрозу? Или просто хочет укрепить союз с Черной Пустыней? А может… все гораздо страшнее. Королева Черной Пустынны, — не просто правительница. Мудрая, высокая, статная женщина из достопочтенного рода стала вассалам, своему сюзерену, когда поняла, что ее люди будут под защитой. Ей не столько была важна власть и почет, сколько защита своих людей. Она не рвалась в бой, она не геройствовала, она всегда могла взять в руки меч, если потребуется и была жестоко со своими врагами. Но не делала этого, не делала не потому, что сомневалась или изводила себя муками совести, а не видела в этом нужны. Она видела только то, что ей нужно защитить свой народ, оставаться с ним и в горе, и в печали. Говорили, что она видит будущее. Что ее земли — место, где рождаются провидцы, где тени прошлого и грядущего переплетаются в странных ритуалах. Если она едет сюда… значит, что-то должно случиться. Или… уже случилось. Может, это не просто брак. Может, это предупреждение. И все что Зонтик услышал, лишь догадки слуг, не более того? Но в таком случае…остается только брак, политический брак, чтобы следующий правитель окончательно взял власть над двумя государствами. Под тяжестью этих мыслей он даже не заметил, как дошел до Храма Стормвинда. Высокие белые колонны, покрытые древними письменами, ступени, вытертые тысячами ног. Здесь было тихо, даже когда город шумел. Пока колокол не пробил час молитвы, здесь не было и души, только пара попрошаек слонялись у ступенек. Зонтик остановился у входа, переводя дыхание. — Надо поговорить с Алебардом…мне нужен совет — тихо проговорил Зонтик, опуская голову вниз. Тяжелые дубовые двери с глухим стоном пропустили его внутрь. Первое, что он ощутил — тишину. Не ту, что царит в пустых комнатах, а живую, плотную, словно само пространство здесь дышит. Воздух был пропитан запахом ладана, воска и старого камня — терпким, почти священным. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие резные витражи, рассыпался по полу мозаикой кроваво-красных, сапфировых и золотых бликов. На стеклах — лики святых: их глаза, широкие и пронзительные, следили за каждым шагом. Когда-то Зонтик находил в них утешение. Теперь же их взгляды жгли спину. Ряды пустых скамей тянулись к алтарю, словно костяшки забытой молитвы. Ветер гулял меж колонн, шепча что-то в щели древних фресок. Там, на стенах, застыли сцены из священных текстов: мученики с воздетыми руками, ангелы, простирающие крылья над гибнущими городами, пророки, в чьих глазах — вечное знание. Когда-то юноша чувствовал здесь покой. Теперь — только укор. Он медленно прошел вперед, опустив голову вниз, шаги глухо отдавались под сводами. «Как же я дошел до этого?» — в памяти всплывали украденные документы из кабинета, тайные встречи в тени дворцовых коридоров, ложь, которую он годами вплетал в каждое слово. Фрески над ним будто ожили. Святые смотрели не с милостью, а с презрением. «Ты знал», — шептали их беззвучные уста. «Ты всегда знал, и не осмеливался сказать». Он сжал веки, но от этого стало только хуже. Одиночество обволакивало его. Хотелось закричать от того, как жгло изнутри, будто горький ад пустили по венам. «Я не хотел, чтобы все так произошло! Я хотел рассказать, хотел!» — крики разума становились все отчетливее, будто эхом отдаваясь к стенам святыни. Гулкое эхо чужих шагов разорвало тягостное молчание. Парень резко поднял голову — кто-то приближался. Медленные, размеренные шаги. Тяжелые, словно отлитые из свинца. Зонтик обернулся. Епископ Алебард. Высокий, сухопарый мужчина в длинных, цвета воронова крыла, одеяниях. Его лицо — изрезанное морщинами, словно древний пергамент, — было непроницаемо. Но глаза… Глаза горели холодным, почти нечеловеческим знанием. Он приближался без слов, без предупреждения. Просто шел, и каждый его шаг отдавался в висках парня глухим стуком, будто колокол, бьющий по мертвому металлу. Грудь сжалась тисками. Парень застыл. Епископ остановился в двух шагах. Тишина между ними звенела, как натянутая струна. И тогда мужчина медленно поднял руку. — Зонтик, дитя мое, ты пришел раньше обычного — его голос был тихим, но в нем дрожала сталь. — Я…я… — парень стоял, стараясь подобрать слова. Все-таки он заявился в столь ранний час, служение еще не началось, потревожить подготовку в службе, равносильно, что проявить неуважение. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил мужчина, вглядываясь пронзительными глазами в юношу. — Извините м-меня, я не хотел п-прерывать подготовку к службе. Мне было тревожно, я хотел бы… — слова застревали в горле, словно острые осколки. Тяжелый ком скатился по гортани. Губы его дрожали. Он чувствовал, как воздух предательски свистит в легких, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, как внутри все рвется на части. «Скажи. Просто скажи. Сейчас же…один шаг. Одно слово. И все кончится» Епископ стоял перед ним, неотрывно глядя в самую душу. Надо просто все рассказать, без дум, без угрызения совести. Оставить все, что произошло на Богов, пусть они решают его судьбу и судьбу всей Империи. Не должен один человек, хранить в себе столько тайн, не должен. Это тяжелое бремя, которое уже пора отпустить, как холодный громоздкий камень, отпустить со всеми сделанными злодеяниями. Наконец, стать чуточку свободнее. Но вспышка воспоминаний, снова отбросила его назад. Брат. Единственный, кто остался. Если он признается сейчас, он потеряет его навсегда. И тогда — он останется совсем один. Без семьи. Без друзей. Без всего. Горло сжалось так сильно, что даже дышать стало больно. — Я… я хотел бы… опустошить разум от мук тревоги, — выдохнул Зонтик, переводя взгляд на Алебарда. Глаза его, обычно ясные, теперь были полны тени, словно туча, затянувшая небо перед бурей. — Вы не будете против, если я побуду тут какое-то время? Епископ медленно опустил веки, будто тяжесть мира на миг коснулась его плеч. — От чего же у тебя столько душевных мук, дитя? — голос его струился тихо, как ручей, омывающий острые камни. Он провёл рукой по спинке скамьи, приглашая юношу сесть. Парень сжал пальцы, будто пытаясь удержать что-то неосязаемое. — Меня терзают сомнения… — Сомнения — это испытание, ниспосланное свыше, — произнёс епископ, — Человек грешен, душа его — поле битвы, где скорбь сплетается с гневом, а насилие обращается и вовне, и внутрь. Мы рождаемся в мире, зная, что путь наш тернист, и сомнения — лишь знак того, что мы ещё не свернули с него. Они дают нам выбор… Голос высших сил, шепчущий нам в час, когда мы стоим на распутье. Зонтик поднял глаза, и в них читался немой вопрос. — Вы когда-нибудь сомневались, что, возможно, делаете что-то не так, епископ? Мужчина усмехнулся, но в этой усмешке не было радости — лишь печальное принятие. — Само собой. Нет на земле смертного, кто мог бы одолеть сомнения. Даже я. Он замолчал, и в тишине между ними повис незримый груз. — Даже сейчас они терзают меня. Но когда я провожу правоведи и вижу благоговение в глазах страждущих… сомнения отступают. И я понимаю — путь мой верен. — От вас много зависит, епископ… — голос парня дрогнул. — Разве вы не боитесь сделать что-то не так? — Боюсь, — ответил Алебард просто. — Но я боюсь ничего не сделать больше, чем ошибиться. Если я перестану нести людям свет лишь из страха направить их неверно, будет ли тогда моё служение хоть что-то значить? Даже малые шаги, сложенные вместе, становятся путём. Я даю им выбор, утешение, призываю к покаянию и свободе духа… но не решаю за них. Я могу лишь указать направление — идти же им самим. Зонтик потупил взгляд. — Я украл одну вещь у брата… — он запнулся, сжимая пальцы. — Но не для себя. Ради других. Думаете… заслужу ли я прощение? Ведь не важно, сколько добрых дел совершено — грех остаётся грехом… Алебард замер, его взгляд стал глубже, проницательнее. — Ты сделал это для других? — Да… Епископ тяжело выдохнул, и от этого дыхания Зонтик ощутил, как по спине пробежал холод, а ладони стали влажными. — Зло есть зло, Зонтик. Меньшее, большее — неважно. Важно лишь почему. Ты возложил на себя грех не из алчности, а из желания помочь страждущим. Не могу ни оправдать твой поступок, ни осудить его. Но могу дать совет… Вдалеке раздались шаги. Подошёл пастырь, склонился и тихо сказал: — Ваше Преосвященство, время… Алебард поднялся, и тяжёлые складки его риз зашевелились, будто живые. Он повернулся к Зонтику, и в его глазах — вековая мудрость и странная, почти отеческая нежность. — Если твой путь избран ради других, а не ради себя, — прозвучало твёрдо, но без суровости, — ты останешься благословен. Слова повисли в воздухе, наполненном тихим трепетом чего-то незримого, но неизмеримо важного. Зонтик замер, сердце его билось так громко, что, казалось, отзывалось в каменных сводах храма. «Если мой путь избран ради других…» — слова епископа звучали в голове яркими раскатами. Это было будто прозрение. Зонтик снова посмотрел на изображение святых, но они уже не были так злы к нему. Может, ему все это только казалось. В душе на минуту появилось спокойствие, а раны на сердце медленно затягивались. Двери храма раскрылись, словно врата в иной мир, и медленная процессия людей, словно тени, двинулась внутрь. Зал наполнялся тихим гулом шагов — мерных, почти ритуальных. Ни слова, ни шёпота, только лёгкий гул дыхания, сливающийся в странную, почти гипнотическую мелодию. Люди рассаживались по местам, склоняли головы, готовясь к молитве. Они казались такими хрупкими, такими беззащитными — будто чистое воплощение человеческой слабости и веры. Они пришли сюда за утешением, за спасением, за возможностью выплакать свою боль перед ликом святых. Но если защита — это нечто божественное, может ли человек встать на её сторону? Зонтик опустил взгляд на список в своих руках. Бумага слегка дрожала в его пальцах — не от страха, нет, а от тяжести решения, которое ему предстояло принять. «Они веруют. Они готовы защищать своих. Вместе мы будем сильнее…» Мысль казалась логичной, почти неоспоримой. Но тут же, как тень, подкрадывалось сомнение. «А что, если это лишь сделает их мишенями? Если что-то пойдет не так…» Он сжал список сильнее. Имена, написанные на нём, были не просто строчками. Для него они не были просто словами. «Нет. Я не имею права.» Решение пришло внезапно, но с пугающей ясностью. Он не мог тащить их за собой в эту тьму. Не мог позволить, чтобы их вера стала их погибелью. Зонтик медленно поднялся со скамьи. Его движения были спокойными, почти механическими, но внутри бушевала буря. «Я сделаю это сам. Мне лишь надо узнать, где может сейчас находиться банда.» — Эй, куда ты собрался? Тут проходит служба! — голос пастыря, резкий и властный, разрезал тишину храма. Зонтик не обернулся. Он сделал шаг. Затем ещё один. Тени, падающие от высоких сводов, будто цеплялись за его плечи, пытаясь удержать, но он лишь глубже втянул голову в плечи и двинулся дальше. — Оставь его, Багор… — тихий, словно шелест страниц, голос Епископа остановил пастыря. Тот замер, недоуменно обернувшись. — Но, Епископ… — Ещё не время. — Алебард не повысил тона, но в этих трёх словах прозвучала тяжесть неоспоримого решения. Его взгляд, холодный и пристальный, провожал удаляющуюся фигуру. Глаза Епископа слегка прищурились — в них читалось подозрение. Дверь захлопнулась. Гулкий звук отдался в каменных стенах, и снова воцарилась тишина — густая, насыщенная запахом ладана и невысказанными молитвами. Зонтик вышел, оставив за спиной тяжелый воздух храма. Узкие улочки торгового квартала встретили его шумом — крики разносчиков, скрип телег, смешанные запахи специй, кожи и дыма. Он двигался быстро, но без спешки, взгляд скользил по лицам. Район жил своей обычной жизнью, но в воздухе витало напряжение, словно перед грозой.И вот, повернув за угол, Зонтик увидел нечто, что заставило его замедлить шаг. На главной площади собралась толпа. Люди стояли плотным кольцом, перешептываясь, некоторые — с явным страхом в глазах. В центре, под холодным светом, разворачивалась странная сцена: Белокурый, невысокий парень, с янтарными злыми глазами. Точно не местный. Червовый. Его закатанные рукава обнажали руки, покрытые узорами шрамов от печи и ожогами от металла. Он не был похож на местных — слишком грубые черты, слишком дикий взгляд. Перед ним теснились несколько горожан, их голоса дрожали от смеха и острот. Зонтик прижался к стене, наблюдая за разгорающимся конфликтом. Вначале перепалка казалась обычной уличной стычкой — горожане против чужака, ничего необычного. Но стоило ему приблизиться, как обрывки фраз сложились в ясную картину. — Вы украли мои материалы! — голос кузнеца прорвался сквозь гул толпы, хриплый от ярости. Его пальцы впились в рукоять кувалды, суставы побелели от напряжения. — Я уже не раз вижу вас возле моей лавки! — Мы? — один из горожан, высокий и жилистый, насмешливо приподнял бровь, оглядываясь на собравшихся. — Может, заходили пару раз, … но ничего стоящего там и не нашлось! — Это вы! — кузнец сделал шаг вперед, и пара людей невольно отхлынула. — Никто другой не мог обокрасть меня! Половина слитков исчезла. Совпадение? — Ты думаешь, нам нужен твой хлам? — другой местный, широкоплечий, с лицом, изборожденным шрамами, развел руки в театральном жесте. — Да червовая сталь — блестящее бесперспективное дерьмо! Наши кузницы завалены металлом куда лучше! — Что ты сказал?! — голос кузнеца стал тише, но в нем зазвенела сталь. — То и сказал. — насмешник склонил голову набок. — А что ты сделаешь? Сейчас всех иноземных торгашей по указу прижали. Так что иди и обвиняй кого-нибудь другого… может, своих поищешь? Небось, они и сперли! — Ой, бедняжка… — стоящий рядом третий, тощий и вертлявый, передразнил кузнеца, складывая губы бантиком. — Может, ветер унес? Или просто забыл, куда положил? «Черт… будь моя воля, я бы сейчас эту сволочь на месте пригвоздил! Все эти дурацкие правила, таможни, торговые уложения…» - мысли яростно бились в его голове, зубы сжались так, что челюсти свело болью. Вены на руках вздулись, кувалда дрожала в его хватке, … но затем — медленно, с усилием — пальцы разжались. Доказательств не было. Обвинять их сейчас — значило подписать себе приговор. Кузнец медленно перевел взгляд с одного на другого, словно выжигая их лица в памяти. Потом — резко развернулся, демонстративно подставив спину. — Если еще раз увижу вас поблизости…обещаю, простыми ушибами не отделаетесь. Он сделал шаг, собираясь уйти… — Лучше бы ты валил в свою вонючую дыру, откуда выполз! — крикнул кто-то сзади. Кузнец замер. Плечи его напряглись, спина стала жесткой, как натянутая тетива. Воздух на площади застыл — густой, тяжелый, пропитанный запахом пота, металла и невысказанной угрозой. Они его провоцируют. Они хотят, чтобы он сорвался. Терпение кузнеца лопнуло. Медленно, словно через неимоверное усилие, кузнец перехватил кувалду в обе руки. Сталь заскрипела в его пальцах. Напряжение на площади достигло предела — даже смешки толпы стихли на мгновение. Резкий поворот корпусом и кувалда, подхваченная инерцией, с воем своего хозяина рассекла воздух, мчась прямиком в голову трефового насмешника. Тот только успел широко раскрыл глаза, рот искривился в немом крике, что позже перешел в настоящий. Зонтик бросился вперед. Он рванул трефового за плечо, отшвырнув его в сторону, а сам в последний момент подставил щит за своей спиной. Удар. Глухой, сокрушающий грохот разнесся по площади, будто колокол беды. Щит треснул, металл прогнулся назад, оставив огромную вмятину. Сила удара отбросила Зонтика в сторону — он проскользил по брусчатке, оставив за собой след, и с глухим стуком рухнул на землю. В ушах звенело. Глаза сами собой зажмурились от боли. Когда он открыл их снова, кузнец стоял, смотря на него. Глаза — янтарно яркие, горящие холодной яростью. Зонтик почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Страх. Настоящий, животный, сжимающий горло. Шатко, неуверенно, но Зонтик поднялся. Щит на его руке был безнадежно испорчен, но он все еще держал его перед собой. Кузнец не двигался. Он лишь смотрел. А вокруг воцарилась мертвая тишина. Все поняли одно: У червового действительно тяжелая рука. И если следующий удар придется не по щиту — кости не выдержат. — С-стой! Н-не нужно этого делать!