Мой сосед в отеле

Yum usulca gözlerini,

Uzat üşümüş ellerini,

Sakla o masum yüreğini,

Zaman gibi sessiz uyu,

Bu dünya dipsiz bir kuyu.

Pamuktan kalbin solmadan,

Hayat yüzüne vurmadan,

Uyu yavrum, uyu,

Bu dünya dipsiz bir kuyu.

Uyu, melek yüzlüm, uyu,

Bu dünya dipsiz bir kuyu...

Тойгар Ышыклы, "Колыбельная"

Харун свернулся в кровати и натянул поглубже одеяло. Высморкался и запустил салфетку в корзину для мусора, но промахнулся и тихо выругался. События его жизни и так последнее время испытывали его на прочность, не хватало еще простыть. Ночное сидение на балконе, холодная кола, утренние плескания в ледяной воде и, в довершение всего, включенный на всю мощь кондиционер в банке, куда он ездил утрясти некоторые финансовые вопросы. Стоило признать, что все это в конце концов его доконало, и теперь он лежал под одеялом с саднящим горлом, насморком и тем мерзким ощущением по всему телу, которое сопровождает любое повышение температуры. И еще с мыслями, как так устроить, чтобы все это прошло. Впрочем, это простуда, ничего особенного. Полежать денек-другой, заказать себе в номер горячего чаю, и все улетучится. Надо бы и вправду позвонить на ресепшн и попросить, чтобы принесли чай, но ему страшно не хотелось этим заниматься. Когда болеешь, всегда хочется, чтобы о тебе позаботился кто-то другой. И еще у него остался детский иррациональный страх перед болезнями: в детстве в любое другое время можно было закрыться в своей комнате и заняться чем-нибудь приятным, уйти слоняться с приятелями по старинным улочкам Урфы, гонять мяч на пустыре за старым алычовым садом, словом, уйти от молчаливого холода, которое он чувствовал дома; но болеть – всегда означало лежать и страдать в одиночестве. И сейчас на него против воли наползал гаденький страх и желание поскорее от всего этого избавиться. Протянув руку за очередной салфеткой, он обнаружил, что пачка пуста. Придется все-таки что-то сделать. Он разблокировал было телефон с намерением заказать салфеток и каких-нибудь капель для носа, но тут телефон завибрировал, и на экране высветился телефон Ярен. «Еще тебя мне не хватало!» - мысленно простонал Харун и нажал кнопку приема. - Ну? - Харун, что с тобой? Ты какой-то грубый. - Ярен, давай без прелюдий. Говори, что тебе нужно, у меня нет времени. Пару секунд она молчала, а затем ехидно заметила: - Помнится, на мою фразу, произнесенную в том же тоне, ты сказал, что меня как будто на улице воспитали. Харун вздохнул. - Ладно. Ладно, я извиняюсь. Ярен, скажи, что ты хотела? Ты ведь не просто так зво… апчхи! – он оглушительно чихнул, – …звонишь. - Здоровья твоему носу. Я хотела спросить, пойдем ли мы обедать? - Нет… то есть, ты иди, а я не голоден. Пусть запишут обед на мой счет, - он аккуратно высморкался в остатки салфетки. - Харун, ты в порядке? - В полнейшем. Что-то в нос попало, тут пыль. - А, ясно, - ответила она с каким-то слишком деланным равнодушием. – Ну, я тогда пошла. Пока! - Ага, - Харун положил трубку. Некоторое время он слушал, как она возится и цокает каблуками по комнате, а потом наступила подозрительная тишина. Харун нашел на столе несколько салфеток, которые вчера принесли вместе с заказом, и тут же услышал приглушенный писк карточки и хлопок соседней двери. Снова прислушался, ожидая услышать удаляющиеся шаги, но вместо этого Ярен постучала в его дверь. «Да что еще непонятного, - проворчал про себя Харун. – Раньше ты видеть меня лишний раз не хотела, что теперь-то произошло?» Он поплотнее укрылся одеялом, но Ярен постучала снова. Не хватало еще, чтобы она видела его в таком состоянии. Он припомнил, как она ехидно поинтересовалась накануне, не боится ли он схватить на балконе насморк. Ей только дай повод поглумиться над ним, особенно после того, что он устроил ей утром. «Просто не буду открывать дверь, - решил он. – Помнится, пару дней назад ты вела себя точно так же». Ярен постучала чуть более настороженно, но, не получив ответа, ушла. Харун оглушительно чихнул, вытер нос и зарылся в подушку. Он даже успел немного задремать, как балконная дверь тихо скрипнула за его спиной. «Сквозняки», - подумал он, досадуя, что не запер балконную дверь, как вдруг совершенно явственно услышал за спиной голос Ярен: - Ну, я так и знала. Он, как ужаленный, подскочил на кровати: Ярен стояла посреди его комнаты босая, растрепанная и слегка запыленная, но чрезвычайно довольная собой. - Ты больная? – выпалил он. – Ты лезла на мой балкон, чтобы… - Нет, больной – это ты, - спокойно возразила она. – Теперь это совершенно очевидно. Она прошлась по комнате, подобрала салфетку, которой он промазал, кидаясь в мусорную корзину, подошла и деловито приложила прохладную ладонь к его лбу. - Ярен, - он попытался увернуться от ее руки, - ты запросто могла свалиться оттуда! - А ты бы очень переживал? – ласково поинтересовалась она. - Да, я бы очень переживал, что Насух-бей прострелит мне череп, потому что я не уследил за его внучкой. - Не волнуйся, Насух-бею нет до меня большого дела. Ты простыл? - Да, в банке посидел немного под кондиционером, - ответил он и тут же прикусил себе язык: ну да, бОльшую глупость трудно было ляпнуть – выставил себя слабаком, комнатным растеньицем, которое чахнет от любого сквознячка. - И мылся в ледяной воде, - констатировала она. - А ты откуда знаешь? - У тебя волосы были мокрые, когда я пришла к тебе отдать свитер, - она показала свои ямочки на щеках. – И мокрая футболка. Конечно же, я тоже пользуюсь ванной комнатой, и я помню, что горячей воды не было все утро. - Да ты просто мисс Марпл, - буркнул Харун. – Ну, давай, выкладывай, что еще ты обо мне знаешь? - Спасибо, дорогой муж, за комплимент. Мисс Марпл была древняя морщинистая старуха, надеюсь, я все же не слишком на нее похожа. А знаю я, что ты еще больший врун, чем я думала. - Слушай, дорогая жена, ночью мне теперь придется не только класть пистолет под подушку, но и ставить капкан перед балконной дверью. - Спасибо, что предупредил: я буду осторожнее, - она так мило и беззлобно рассмеялась, что Харун не выдержал и, несмотря на свою досаду, рассмеялся в ответ. - Ладно, Ярен, - сказал он, отсмеявшись, - ты удовлетворила свое любопытство, теперь иди и ужинай. Он неохотно высморкался – совсем не хотелось демонстрировать ей свое недомогание, но сидеть и хлюпать носом было бы еще глупее. - Слушай, Харун, - она критически оглядела его покрасневший нос, - ты серьезно думаешь, что я с риском для жизни лезла на твой балкон только ради того, чтобы потешить свое любопытство? - Ну, и зачем тогда? - Мой муж болен, буду тебя лечить, - она снова с невинным видом показала свои ямочки. - Что? - Буду тебя лечить. - Нет, перед этим ты что сказала? - А что тебя смущает? - Жизнь моя, не ты ли пищала чуть ли не при каждой нашей встрече, что ты мне не жена, и я всего лишь твой сосед в отеле? Что, - он ехидно ухмыльнулся, чувствуя, что ему стало даже немного лучше от этого обмена колкостями, - так понравилось спать в моей кровати? Он увидел, как на мгновение вспыхнули ее щеки и дернулся рот, словно она готова была уже ответить какой-нибудь резкостью. Но тут же жеманно повела плечами и смущенно потупила глазки. - Ты ужасно невыносимый. Но я все-таки схожу за лекарствами. - Ярен, да брось! – этого еще не хватало… - Все, не скучай, я скоро вернусь. - Ярен, да я полном порядке… У двери Ярен затормозила и обернулась. Харун заподозрил неладное, но она оказалась быстрее – выхватила карточку из розетки и была такова. Харун было бросился за ней в коридор, но тут же упал на подушки и с бессильным видом закатил глаза. Бегать за своей женой по отелю и драться с ней из-за карточки – нет, пожалуй, хватит уже развлечений для служащих. В конце концов, можно сходить за новой. Что она задумала? Он все-таки не удержался, взял телефон и отправил ей сообщение: «Туфли надеть не забудь, женушка». И смайлик с поцелуем в конце. Ярен не было больше часа, и за это время Харун начал надеяться, что она передумает играть в заботливую жену и уйдет по своим делам. Она же так рвалась стать самостоятельной. И еще его смущали внезапные перемены в ее поведении. Не сказать, чтобы сильно, но все же. Он прекрасно знал, что если Ярен что-то втемяшится в голову, никаким клином это оттуда не выбить. В то, что она просто стала хорошо к нему относиться, он не верил ни на грош. Да и с чего бы? Ей явно что-то от него нужно, да так, что ради этого она не поленилась залезть к нему на балкон. Оставалось выяснить, что именно. И еще ему не хотелось, чтобы она видела его такой размазней. Как после всего этого играть свою роль тирана, маньяка и психопата? Он уже и так наполовину провалил свой спектакль, осталось только уткнуться ей в коленки и попросить почесать за ушком. Но Ярен все же пришла, совершив при этом маленькую месть: постучала и тут же вломилась в его номер, приложив к двери его карточку. - Женушка, а ты не подумала, что я мог в этот момент, скажем, переодеваться? – поинтересовался он, глядя на поднос у нее в руках и на пакеты, висевшие на ее локте. - И что? – она пожала плечами и поставила поднос на стол. – Ты же мой муж. Ты что, стесняешься меня? - Я думал, это ты меня стесняешься, - уронил Харун. Ярен громко фыркнула, вставила карточку в розетку и начала выкладывать из пакетов коробочки и пузырьки. - Вот салфетки, - она протянула ему блок бумажных носовых платков. – А начнем лечение вот с этого. Она взяла с подноса дымящуюся чашку и села на краешек кровати. - Молоко с медом и маслом. Мама всегда поила этим нас с Азатом, когда мы болели. Харун взял у нее чашку и с подозрением понюхал. - Интересная штука, - он отпил глоток, и приятное тепло начало растекаться по саднящему горлу. – Ты где такое взяла? Ярен закатила глаза. - Харун, ты как с Луны свалился. «Где я такое взяла?» Приготовила сама на отельной кухне. Харун удивленно взглянул на нее. - Не смотри на меня так. Это отель моего деда, Насуха Шадоглу. Разумеется, мне можно немного больше, чем обычным постояльцам. Харун промолчал и не спеша допил ее напиток, с каждым глотком чувствуя, как тает его нежелание, чтобы она сидела тут и заботилась о нем. Он даже не стал возражать, когда она поднесла электронный градусник к его лбу и сосредоточено свела брови. - 37.8. Ну, да не страшно. Полечу тебя пару дней, и будешь чувствовать себя лучше, чем раньше. Харун счел за лучшее промолчать. От горячего молока противное ощущение, что его горло кто-то скребет изнутри, заметно успокоилось, но самым приятным было то, что можно было больше не напрягаться, не беспокоиться о своем выздоровлении и не пытаться прятаться от Ярен. - Замечательно, - Ярен забрала у него пустую чашку. - А теперь суп. - Это ты тоже сама приготовила? - Харун заглянул в большую пиалу с шурпой. - Конечно! И барашка сама зарезала, и лапшу замесила, и морковку вырастила у себя в огороде. Харун, не будь дурачком. - И что я такого спросил? Ярен вздохнула. - Шурпа варится два часа, и то при самом лучшем раскладе. Хотя, конечно, мне приятно, что ты такого высокого мнения о моих кулинарных способностях, - она жеманно улыбнулась, сбросила туфлю и подогнула под себя ногу. - Ну простите, не знал. Стейк я себе сам пожарить могу, а вот шурпу даже не пытался, - в тон ей ответил Харун и занялся едой. А Ярен вспомнила, как Ханифе готовила по пятницам шурпу из барашка, которого привозил деду дядя Юсуф прямо с фермы, и едва слышно вздохнула. После полудня по двору начинали разноситься такие запахи, что маленькие Азат с Ярен садились во дворе перед кухней и ждали, пока Ханифе не вынесет им на пробу по маленькой пиале. Та шурпа была хорошенько сдобрена черным перцем, чесноком и укропом, и у Ярен засосало под ложечкой при одном воспоминании. - Спасибо, дорогая женушка, - Харун удовлетворенно потянулся и поставил пиалу на тумбочку. - Здоровья твоим рукам. А теперь я, пожалуй, посплю. - Все-таки ты редкостный нахал! Значит, я целый час носилась по аптекам, чтобы ты просто съел шурпу и завалился спать? - но, несмотря на кажущееся ехидство, все это было сказано чрезвычайно капризным тоном, будто она хотела не задеть его как можно сильнее, как раньше, а просто поддразнить. Харун разворошил подушки, устроился поудобнее и посмотрел на нее с вопрошающей улыбкой: ему становилось не на шутку интересно, чем закончится вся эта ее внезапная затея. Ярен отошла к столу и долго копалась в пакетах. Харун, между тем, разглядывал ее, отмечая, что она сняла свои мешковатые свитера и снова стал той Ярен, - по крайней мере, внешне, - какой он увидел ее впервые: яркой, одетой по моде, словно она и не в Мидьяте жила, а только вышла из какого-нибудь стамбульского торгового центра; и все это удивительно хорошо сидело на ней. Это потом она стала одеваться будто ему назло - ее наряды, один "краше" другого, соревновались друг с другом в безвкусии и бесформенности. И фигура у нее удивительно изящная - она не перекачанная худышка, изнуряющая себя диетами и бесконечным фитнесом, нет; тело Ярен казалось мягким, округлым, так и манившим прикоснуться к ней. Он так загляделся на нее, что не сразу заметил, как она повернула голову, и в глазах ее загорелся проницательный огонек. Впрочем, этот огонек тут же пригас, когда ее глаза встретились с его глазами - она деловито налила воды в стакан, извлекла из блистера маленькую белую таблетку и снова села к нему на кровать. - Что это? - Харун с подозрением покосился на таблетку. - Цианистый калий. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, стараясь делать серьезные лица. - Знаешь, - Харун взял у нее таблетку, глядя, как медленно, но верно обозначается смешливая ямочка на ее щеке, - у нас в детстве была игра - мы вставали в круг, клали друг другу руки на плечи и начинали нести всякую чушь. Кто первый засмеется, выходил из круга, за ним следующий, и так далее. Нам с тобой надо как-нибудь сыграть. - Ох, Харун, от твоих шуток я скорее двину тебе в колено, чем стану смеяться, - она все-таки не выдержала и улыбнулась. - Главное, чтоб не выше, - заметил он. - Смотри, женушка, - он покрутил таблетку в пальцах и закинул в рот, - у тебя нет алиби, если ты действительно надумала от меня избавиться. Десять минут тебе на подумать, пока эта штука дойдет до моего желудка. Ярен прикрыла рот ладошкой. - Я первый раз вижу такого болтливого больного. Полноте, Харун, а ты точно болен? - она потянулась, чтобы снова коснуться его лба. Потянулась - мягко, словно цветок на ветру, качнулась к нему, и Харун даже не стал пытаться отвести взгляд от ложбинки в вырезе ее блузки. Да и кто бы стал отворачиваться от такого зрелища? - Знаешь, Ярен, не так уж я и болен. Она поймала направление его взгляда и возмущенно выпрямилась, прикрыв рукой грудь. - Нет, ты и правда потрясающий нахал! Я его лечу, думаю, что он, бедняжка, страдает... За это будешь капать в нос капли и жевать таблетки от горла! Она снова вернулась к своему пакету. Харун проводил ее долгим взглядом. "Поздравляю, Харун-бей, - медленно подумал он, - кажется, из кота ты превратился в мышь". - Вот твои капли, - она поставила на тумбочку флакончик из темного стекла. - А вот таблетки, если будет першить в горле. Но сейчас тебе и вправду лучше поспать - таблетка, которую ты выпил, имеет небольшой снотворный эффект. - Она помолчала и добавила: - Мама всегда говорила, что сон - лучшее лекарство. Она взяла пустой стакан и поднялась уйти. - Эй, а спеть колыбельную болеющему мужу? - Харун решил, что при данном раскладе ему нечего терять. - Я иначе не усну. И все твое лечение пойдет впустую, - как бы между прочим добавил он. Ярен несколько мгновений рассматривала его, словно решаясь на что-то. - Колыбельную тебе? Ладно, - она села в изголовье кровати, - будет тебе и колыбельная. - Харун, только, чур, ты действительно будешь спать, а не валять дурака. - Как скажешь, женушка, - Харун закинул в себя пару таблеток от боли в горле и закрыл глаза. Ярен запела - сначала неуверенно, как бы смущаясь своей неожиданной роли, а потом, видя, что ничего необычного не происходит и Харун действительно вознамерился мирно поспать, - набирая силу, протяжно выводя тягучий турецкий напев. Голос у нее оказался не сильный, но приятный, мягкий и мечтательный; Харун едва не открыл глаза, чтобы убедиться, точно ли рядом сидит его вредная жена, или, как в сказке Андерсена, с приходом ночи злая красавица обращается в подобие ангела, о котором поется в песне... Осторожно закрой свои глаза, Протяни свои озябшие руки, Спрячь свое невинное сердце... Вспомнила ли Ярен песню, что когда-то пела ей мать? Или она пела о себе? Спрячь свое сердце, потому что однажды детство закончится, и уйдет век невинности. Однажды ты поймешь, что ложь удобнее истины, что лгать и притворять проще и безопаснее, чем говорить правду. Носить маску: милой и услужливой, резкой и неприступной, умной и расчетливой. Опасно иметь чувства и желания, сказать о них кому-то – вдвойне опасно. Никто больше не поверит в твою невинность - так спрячь свое сердце глубоко, так, чтобы никто не отыскал дороги; спрячь от самой себя, забудь, что когда-то была невинна и чиста в своих желаниях. Забудь – и никто больше не ранит тебя, не причинит боли, не посмеется твоей слабости, не отвернется от твоих беспомощности, не оттолкнет твоих протянутых рук. Подобно времени, тихо усни, Этот мир – бездонный колодец… В бездонный колодец наших снов падают страхи и надежды, печали и мечты. Достань со дна колодца свое невинное сердце, смейся и плачь, это нестрашно в твоем безмятежном сне. Пока твое сердце не очерствело, Пока жизнь не ударила тебя по лицу, Спи, мое дитя, спи, малыш с лицом ангела, Этот мир – бездонный колодец… Харун почувствовал, как Ярен берет его лицо в свои ладони и целует в лоб. Он резко распахнул глаза. В комнате было тихо и темно. Городские часы пробили два ночи. Харун проснулся поздним утром - февральское солнце вовсю светило в щелки между занавесками, внизу шумела и кипела городская жизнь. Он вылез из кровати – его слегка пошатывало, но все симптомы болезни исчезли. Из любопытства он даже приложил ко лбу электронный градусник Ярен, который она оставила на тумбочке – 36.5. Чудно. В ванной он долго плескался, умывался, брился, потом ходил по комнате, но в конце концов остановился и стукнул кулаком в стол. Все равно когда-нибудь придется подумать об этом. Он припомнил свой сон, и при воспоминании о руках Ярен, обнявших его лицо, почувствовал, как поднимается в теле предательский жар. Он прислушался – из ее комнаты не доносилось ни звука. Уехать, заняться чем-нибудь, пока она снова не заявилась сюда, не стала дразнить его, поить своим медом, ворковать, садиться к нему на кровать, мельтешить перед ним в своих узких брючках… И сказать Аслану, пусть придумывает новый гениальный план – он разводится с Ярен. Немедленно! Он оделся и хотел уже тихо выйти, как его телефон тревожно завибрировал. Харун удивленно взглянул на экран: звонил Джихан-бей. - Да, папа, слушаю вас. Что?!! – пальцы Харуна непроизвольно стиснули трубку. – Кто это был? Не знаете? Он, что, не видел? – Джихан торопливо заговорил в трубку. – Но… что за дерьмо. Это не Мидьят?… Пришлите адрес. …Само собой, мы выезжаем. Нет, не я, а мы с Ярен. …Я скажу ей аккуратно. …Нет, папа, она не трусиха и не будет разводить сопли. Все, папочка, я отключаюсь. Харун сунул в карман ключи от машины, вытащил карточку, вышел в коридор и постучался к Ярен. - Машаллах! – нараспев воскликнула она, открывая дверь, и, как ни был Харун взволнован, он не смог не заметить, насколько точно Ярен повторила интонации своей матери. – Наш больной, я смотрю, совсем здоров? Она кокетливо подбоченилась, но Харун вошел и серьезно посмотрел ей в глаза. - Ярен… Только, пожалуйста, не пугайся. С ним все хорошо, он в сознании и чувствует себя отлично. Ярен, в Азата стреляли. Ранен пулей в плечо.