Мой сосед в отеле

- Джихан, но мы не можем оставить Азата здесь одного! – в третий раз повторила Хандан. – Я буду спокойна только тогда, когда мой сын окажется дома. - Хандан, послушай, здесь больница, а не проходной двор… - Вот именно, больница! Здесь столько людей, ты и моргнуть не успеешь, как кто-то проберется сюда, а Азат ещё такой слабый! - Думаю, Хандан права, - после некоторых раздумий резюмировал Насух. – Нет никакого смысла подставляться во второй раз. Будем дежурить здесь по очереди, а остальные остановятся в ближайшем отеле, который найдется тут, в Мардине. - И мы с Харуном тоже? – вставила Ярен. - Нет, вы с Харуном поедете домой и будете заниматься своими делами. …Ярен, я сказал – нет! У тебя теперь своя замужняя жизнь, занимайся-ка ею. Харун увидел, какой злой взгляд Ярен метнула в деда, но не успел ничего сказать, потому что Хандан воскликнула: - Ох, а вот и наш спаситель! Сынок, как мы рады тебя тут видеть! Харун повернулся к двери… и едва не поперхнулся собственным приветствием. В палату, улыбаясь скромно и сердечно, вошел Аслан. - Вот так все и было, Насух-ага, - закончил свой рассказ Аслан. – Как только мы выбрались из ущелья, сеть появилась, но я решил, что быстрее доставлю Азата на своей машине, чем вызывать и ждать скорую. Может быть, мне стоило поступить иначе? Тогда бы полиция приехала вместе со скорой, так как это огнестрельное ранение. Они бы немедленно осмотрели местность, и с вероятностью, преступник не успел бы забрать патрон с места преступления. …Да, я вижу теперь, что поступил самонадеянно. Но в тот момент меня больше всего беспокоило состояние Азата, он терял кровь, и я… - Сынок, послушай, тебе совсем не нужно оправдываться, - прервал его излияния Насух. – Уж кому-кому, а тебе этого точно делать не стоит. Родной брат, и тот бы не сделал для Азата больше. Да, жаль, что патрон забрали, да и следы затоптали, но за это уж не ты в ответе. - Боюсь даже представить, что бы было с моим сыном, если бы не твоя храбрость и самоотверженность, дорогой, - Хандан с чувством пожала руку Аслана. - Ханым, даже не думайте об этом, - Аслан покачал головой с не меньшим чувством. – Все позади, а вам нужно себя беречь. - Что Шадоглу могут сделать для тебя, Аслан? – спросил Насух. – Поверь, если я что-то могу сделать… - Просто будем молиться за здоровье Азат-бея, - Аслан сделал такое серьезное и сосредоточенное лицо, что Харун едва сдержал смешок, наблюдая за этой сценой: Аслан переигрывает и льет столько сахара с медом, что слипнется даже у Шадоглу. - Аслан-бей, вы уверены, что вам совсем ничего не надо? – подала голос Ярен. - Разумеется, - осторожно ответил Аслан. – А почему вы спрашиваете, ханым? - Да так, просто. Но вы подумайте на всякий случай. Мой дедушка – очень богатый и могущественный бей, вы только попросите, - Харун посмотрел на жену и снова едва не усмехнулся: глаза Ярен блестели почтительной мягкостью, но в голосе слышалось столько яда, что Аслан почувствовал себя неуютно, хоть и не подал виду. Сам Харун столько раз испытал на себе действие этого яда, что сейчас только злорадно поднял бровь. – Вы так удачно прогуливались в том месте, где стреляли в моего брата… - …Ярен! Как не совестно, замолчи сейчас же! – воскликнула Хандан, знавшая дочь не хуже Харуна. – Не слушайте ее, Аслан-бей… - А что я такого сказала? – Ярен сделала глуповатое лицо. – Разве это неправда, и Аслан-бей не оказался… - Да прекратишь ты или нет! – потерял терпение Насух. – Тебе мало, все еще не угомонишься? Ни капли благодарности! Харун, а ты почему молчишь? Как будто это не твоя жена тут снова распускает свой злобный язык! «Молчу, потому что она права», - хотелось ответить Харуну. Но вместо этого он улыбнулся и сказал, обращаясь к Аслану: - Не сердитесь на мою жену, Аслан-бей. Она очень взволнована тем, что ее брата ранили, и мы все еще не знаем, кто именно, - на последних словах он не удержался и выразительно посмотрел на Аслана. – А сейчас мы, пожалуй, поедем. - Но… - воскликнула было Ярен. - Ярен, Азату надо отдохнуть. Ты же не хочешь, чтобы ему стало хуже от всей суеты вокруг него? - Да, пожалуй, Харун прав, - сказал Хазар, вставая. – Дедушка, нам надо решить, кто останется сегодня с Азатом, а остальным пора в отель. …Спасибо, что заехали навестить Азата, Аслан-бей. Все поднялись и принялись прощаться, а Харун, пользуясь всеобщей суматохой, быстро набрал сообщение. «И когда ты собираешься посвятить меня в свои планы?» «Завтра в десять на нашем месте», - Харун увидел, как Аслан так же быстро отправил ответ. Всю дорогу до отеля Харун мрачно молчал – впрочем, Ярен, занятая своими мыслями, и не пыталась с ним заговорить. Да, Аслан порой удивлял своими неожиданными решениями – чего стоит одна эта затея с женитьбой! – но прежде всегда делился с Харуном тем, что собирался предпринять. Но сей раз Аслан не только почему-то решил действовать самостоятельно, но и вполне определенно заигрался. Он подстроил этот выстрел, это ясно, как день. Только неужели нельзя было выдумать чего-то менее радикальное, чтобы подобраться к Шадоглу? В молчании они подъехали к отелю. Харун вытащил из багажника нагруженные пакеты: мамочка Хандан отобрала половину того, что накупила Азату, и отдала своей строптивой дочери, снабдив ее при этом ценными комментариями о ее безобразном поведении. - Держи, - Харун внес сумки в номер Ярен и поставил на пол. – Надеюсь, теперь ты не будешь будить меня среди ночи от того, что на тебя напал ночной жор? – попытался пошутить он, но Ярен даже не улыбнулась. - Харун, мне не нравится этот парень! - Какой? – от неожиданности брякнул Харун. – Аслан? - Да. Не нравится мне этот тип, - повторила она. – Что-то с ним не так. Знаешь, - Ярен скрестила руки на груди, - он похож на эту рыжую перечницу, Султан-ханым. Она так же неестественно улыбалась, когда приезжала сватать нашу кудрявую дурочку, мою кузину, и, как позже выяснилось, не зря она казалась такой неестественной. …Нет, Харун, если ты сейчас начнешь вспоминать, что это я скрыла все, услышав, что Рейян хотят опозорить, то… - Аллах-Аллах! – Харун перебил ее. – Ярен, почему ты так любишь за всех все додумывать? Я что-то сказал про то, что ты скрыла готовящийся позор Рейян? - Тогда почему ты так на меня уставился? - Потому что я обдумываю твою мысль. Про рыжую перечницу и ее сходство с Асланом. Ярен вздернула подбородок – ей очень не хотелось признавать то, что она была неправа, однако внимание Харуна к ее умственным выкладкам ей польстило. - Ну, и что же ты думаешь? – с деланным безразличием, наконец, спросила она. - Думаю, что ты попала не в бровь, а в глаз. Заметила то, что не заметил больше никто. Это были опасные речи, но Харун был так зол на Аслана, что просто махнул на все рукой. Если Аслан будет продолжать в том же духе, Ярен (а скорее, полиция) и без посторонней помощи его раскусит, и Асланбею придется поделом. Ярен кокетливо повела плечами. - Да, я заметила, что все, включая моего недоверчивого деда, просто очарованы этим типом. Ну, а я нет. Мне кажется, он узнал, что спас внука Шадоглу, и быстренько состряпал план, как ему обратить все это в свою пользу. Потом он прикинется бедной овечкой и попросит у Азата денег, какого-нибудь содействия, начнет давить на жалость, на совесть и прочие чувствительные Азатовы места. Поэтому он сейчас крутится вокруг и строит из себя эдакого простосердечного добряка, который последнюю рубашку готов снять ради Азата. Знаю я таких. Харун присел на краешек стола и побарабанил пальцами по крышке: Ярен, разумеется, не могла догадаться об истинных целях Аслана, но она безошибочно углядела в нем фальшь и неискренность, и это не могло не восхищать Харуна. - В любом случае, кто предупрежден, тот вооружен, - резюмировал он. - Да брось! – она нахмурилась. – Ты же видел все. Кто станет меня слушать? - Я, например. Ярен испытующе посмотрела на него и осторожно присела на край стола рядом с ним. - Серьезно? А ты сам-то что думаешь по этому поводу? А то все говорю я, а ты слушаешь и отмалчиваешься. О чем ты беседовал с дядей? - Ты и это заметила? – Харун изумленно рассмеялся. - Конечно. Ты думаешь, я лила слезы над братом и ничего не видела вокруг себя? - Я мог бы не отвечать на твой вопрос, - Харун сделал паузу, наблюдая, как возмущенно открылся ее рот, - но так уж и быть. Удовлетворю твое бестактное любопытство. Мы обсуждали, кто мог стрелять в Азата, рассматривали детали, сопоставляли факты, в общем, пытались вычислить негодяя. - Но это же Азизе, неужели не ясно? - Нет, не ясно. Назови мне хоть одно доказательство того, что это дело рук Азизе. - Она всегда желала нам зла, устраивала пакости и жить спокойно не давала. - Это не доказательство. - Послушай, Харун, ты же знаешь, что речь шла об Элиф. Азизе очень хотела, чтобы Элиф вернулась домой, а если Азата не станет – упаси Аллах! – Элиф больше не будет смысла оставаться у нас в доме. - Хорошо, предположим. И зачем Азизе так подставляться? Если бы она хотела убить Азата, то и убила бы его тихо, не манипулируя именем внучки. А не стала бы устраивать чехарду со сквозным ранением, просто добила бы его на месте, и концы в воду. - Аллах-Аллах! – Ярен взмахнула руками в суеверном ужасе – Харун, перестань говорить такие ужасные вещи! - Ты сама меня спросила. - Офф! Не знаю, все равно, мне кажется, что это дело рук Асланбеев. «Асланбеев, да не тех», - проворчал про себя Харун, а вслух сказал: - Главное – и я сказал это же твоему дяде – сейчас не делать резких шагов, которые могут только усугубить ситуацию. - Почему ты выгораживаешь Азизе? – она прищурилась. - Ярен, - Харун терпеливо посмотрел на нее, - ты же сейчас сама проявила свои умственные способности, объяснив, почему тебе не нравится Аслан, - и я принял твои аргументы. А сейчас что случилось с умной Ярен? Ты хочешь обвинить Азизе только на основании того, что она тебе не нравится и что она пакостила вам раньше? Нужны факты, понимаешь? Факты. Я не выгораживаю Азизе – если честно, мне на нее плевать. Я хочу истины. Несколько мгновений она смотрела ему в глаза. - Знаешь, пока мы будем искать твою истину… Я буду волноваться за Азата. За них всех там, дома. Они там, а я здесь. А если тот негодяй снова придет и захочет довершить начатое? А я даже не буду знать, если кого-то… - ее подбородок словно свело судорогой. – Раньше Азизе никогда не палила в людей, все делала чужими руками, а теперь… Она судорожно вдохнула и отвернулась, словно признание, что родные все так же дороги ей, причиняло ей боль. - Ярен, - Харун попытался ее успокоить, - уверяю тебя, ни с Азатом, ни с кем другим ничего больше не случится. Я уже сказал тебе – если бы Азата хотели убить, то… - Да, да, да, конечно! То убили бы, я уже слышала это, - с внезапной злостью бросила она. – Конечно, ты говоришь так, потому что тебе и на Азата плевать, и на Азизе плевать, и на всех, тебе нужно только, чтобы люди видели тебя умным, милым и порядочным! И на меня тебе тоже плевать! Если бы не ты, я бы сейчас была рядом со своим братом, а не вела идиотские разговоры о поиске истины!.. Несколько мгновений Харун просто смотрел на нее, думая, почему внутри будто что-то оторвалось и стремительно катится вниз? - Значит, я виноват в твоих бедах? – спросил он, удивляясь, что его голос звучит спокойно, даже тихо. – Что ж, Ярен, возвращайся домой, если хочешь. Ты ведь мне не жена, верно? Я всего лишь твой сосед в отеле. Я дам тебе развод. Только закончатся ли на этом твои проблемы? Впрочем, ты права – мне действительно плевать. И, не дожидаясь, ответа, встал и вышел. Он тихо захлопнул дверь своего номера, не включая свет, сел на кровать и уронил голову в ладони. Ему вдруг отчетливо вспомнилось, как меньше суток назад Ярен сидела тут, поила его молоком с медом, прикасалась мягкой ладонью к его пылающему лбу, пела ему песню. Впрочем, не стоит придавать этому большого значения – он ведь и тогда понимал, что ей просто что-то понадобилось от него, и она в свойственной ей лисьей манере начала наворачивать вокруг него круги. Только вот несвоевременное ранение Азата резко ей помешало. Как говорят – что у трезвого на уме, то у пьяного на языке? То же самое можно сказать и про людей в крайней степени волнения и гнева. Ярен перепсиховала из-за брата, снова сцепилась с родичами и – на эмоциях выдала то, что у нее действительно на душе. Она хочет домой. Хочет снова в свою золоченую клетку, хочет к тем, кому принадлежит ее сердце, несмотря на то, что она вечно портит с ними отношения своим несдержанным и острым языком. И кто он такой, чтобы ей мешать? Харун твердо решил, что завтра же поговорит с Асланом и начнет бракоразводный процесс. Пусть Насух и Джихан бушуют, плевать. Да и пусть катятся на все четыре стороны. Все они, Шадоглу, и Ярен вместе с ними. Только вот перестать бы снова и снова воскрешать в памяти ее мягкий голос, выводящий турецкую колыбельную; тепло ее тела на его руках, когда он нес ее, спящую, с холодного балкона. И ее руку, вцепившую в его руку как в свое единственное спасение сегодня утром, пока они ехали в больницу. Он пытался уверить себя, что это скоро пройдет – совсем скоро, как только Ярен перестанет мелькать перед ним ежедневно, настойчиво, словно испытывая его всякий раз своими сумасшедшими выходками. Но сердце настойчиво твердило, что он все-таки попался в ее капкан, и начинало нестерпимо ныть, как только он представлял себе жизнь, не омраченную ее колкостями, дерзкими речами, дурацкими, ребяческими выходками. И – ее упоительной женственностью, скрытой от всех, тщательно хранимой, которой она не собиралась делиться ни с одним мужчиной на свете, но все-таки коснувшейся его легко, как аромат цветка. Легко и – оглушительно. Впрочем, нет другого выхода. После всего, что случилось, он не имеет права удерживать Ярен здесь. Аслану осталось собрать последние кусочки паззла, а там… А там Харун уедет и, быть может, все произошедшее здесь, в маленьком городке на границе с Сирией, забудется постепенно, хоть и останется неизгладимым шрамом на его душе. *** Встреча с Асланом была назначена на десять утра, но Харун вышел из номера, когда оранжевый диск солнца только-только поднялся над горизонтом. Сидя на террасе отеля и потягивая крепкий турецкий кофе, Харун смотрел, как постепенно, будто под кистью художника, окрашиваются в оранжевое песчаниковые горы, а за ними и дома, мечети, храмы и крепостные стены, сложенные из того же песчаника и так же охотно впитывавшие в себя оранжевые рассветные лучи. В это время кроме него на террасе сидела лишь сонная пара средних лет, судя по виду, европейские туристы. Они отчаянно зевали над своим кофе и то и дело поглядывали вниз – видимо, ждали экскурсионного автобуса. Харун снова уставился в горизонт. Ради чего он сбежал так рано, когда Аслан, скорее всего, еще мирно дрыхнет у себя в доме? К чему скрываться от себя самого – он сбежал от Ярен, решил уйти раньше, чем она проснется и снова примется стучать к нему, выяснять отношения, разыгрывать очередную комедию. Или ничего не станет делать – будет сидеть и ждать, когда ей принесут повестку в суд по делу о разводе. Нет, он просто ничего не хочет об этом знать. Насколько же было проще прежде, когда они были помолвлены, но оставались друг другу совершенно чужими людьми. Он старался думать о предстоящем разговоре с Асланом, о том, какие шаги они могут предпринять, чтобы приблизить развязку, о ювелире Габриэле и Айле-ханым, …но мысли вновь и вновь приводили его к воспоминанию о лице Ярен, полном раздражением и неприязнью к нему; о Ярен, бросающей ему обвинения в том, что он испортил ей жизнь. Туристов давно забрал автобус, официант унес пустую чашку Харуна. В конце концов, он встал, спустился вниз, дождался, пока парковщик пригонит его машину, сел и поехал прочь из Мидьята. Условленное место встречи находилось в пяти километрах к югу от города в развалинах старого заброшенного поселения. Здесь, на турецком юго-востоке, где каждый камень мог рассказать о себе длинную, уходящую в непроглядную глубь веков историю, таких поселений водилось не так уж мало. Как знать, кто и почему оставил это селение однажды: пришло ли оно в упадок по естественным причинам, или здесь таились обстоятельства, о которых упоминать стоило вполголоса и призвав имя Аллаха, дабы оградил от подобных бед. Суеверные мидьятцы знали подобные истории во множестве, и часто эти истории появлялись далеко после того, как селение переставало быть обитаемым. Но, как бы то ни было, сюда предпочитали не соваться попусту, особенно после захода солнца или вот в такой ненастный, пасмурный день, когда ветер завывал в пустых камнях, скрипел старыми рассохшимися дверьми, закручивал маленькие смерчи из каменной крошки на давно не хоженых дорогах. Харун припарковал автомобиль так, чтобы его нельзя было увидеть с узкой региональной трассы, прошелся по улице, заросшей пучками цеплючей травы, сел на край полуразвалившейся каменной стены, когда-то бывшей частью приземистого домишки, и достал припасенный с завтрака сэндвич. Ранний подъем, быстрая езда по пустой дороге и холодная, ветреная погода наконец пробудили в нем аппетит, и он с удовольствием вгрызся в булку, щедро напичканную мясом, сыром, лабне и хрустящими листьями айсберга. Что бы там ни болтали местные старожилы, это место почему-то всегда придавало ему бодрости духа. Может, потому, что здесь ничто не мешало думать о вечном – время как бы замирало, и даже допотопный Мидьят казался крошкой в песочных часах истории? Или, может, оно напоминало ему детство, когда они с друзьями, обойдя запреты взрослых, забирались в такие же вот развалины, подзадоривали друг друга, казались друг другу отчаянными храбрецами – которых, впрочем, случайный шелест осыпавшейся каменной крошки мог обратить в паническое бегство. Так или иначе, но сейчас он с удовольствием уничтожал свой завтрак и, запахнув поплотнее куртку от пронизывающего ветра, подумал, что, пожалуй, готов встретиться со своими проблемами, что бы это ни означало. Плотные серые облака окончательно поглотили солнце, от теплого оранжевого не осталось и следа, и камни снова приобрели неухоженный, тускло-желтый оттенок. За спиной Харуна прошуршали шины, послышалось тяжелое урчание двигателя, и, хлопнув дверью, из машины выпрыгнул Аслан. Харун соскочил со стены, подошел к брату и все-таки ответил на его приветственное объятие. Как-никак, Аслан всегда, сколько знал его, относился к нему с искренним дружелюбием и подчеркивал их родственную связь. - Рад снова видеть тебя, - усмехнулся Аслан, – и, главное, не в окружении Шадоглу. - Тоже рад. А теперь объясни мне, спасатель, - не без сарказма проговорил Харун, - какого хрена ты творишь? - Харун, не пойму, с чего ты так злишься? – беспечно ответил Аслан. – Кстати, как у тебя дела с Ярен? - Никак, - огрызнулся Харун – рассказывать Аслану про свои отношения с Ярен было последней вещью, которую он собирался делать. – Давай-ка ближе к теме. Зачем ты взялся палить в Азата? Нельзя было придумать план поскромнее? - Зато какой эффект, - Аслан беспечно улыбнулся. – Харун, ты видел их лица? Я теперь могу делать с ними, что угодно, влезать в их личные дела, они даже не заметят, как выложат мне свои тайны. - Все это, конечно, замечательно, - с нажимом ответил Харун, - и да, мы с тобой уже много сделали такого, что не вписывается ни в какие законные рамки. Но ты думал о том, что мог промазать? А Азата повезли бы не в больницу, а в морг? - Я же не дурак, стрелять сам. Нанял хорошего снайпера, привез аж из Газиантепа. - Аслан, здесь, между нами, дураков нет. Мы оба носим пушки не для понтов, и ты прекрасно понимаешь, что Азат мог дернуться в тот момент, когда в него стреляли. Ну, например. Твой снайпер промахивается на полсантиметра, перебивает Азату подключичную артерию, и все, ты просто не успеваешь довезти его до больничной койки. Как тебе такой вариант, а? - Это жизнь среди Шадоглу на тебя так повлияла? Что ты стал за паникер такой? - Просто признайся, что ты перебрал. И это был плохой план. И еще ты не предупредил меня. - А, вот, какая муха тебя укусила. Да, я не предупредил тебя. Ну, извини. Тут я даже готов признать, что был неправ. Харун отвернулся и шумно вздохнул. Была у Аслана такая дурацкая особенность – можно было часами втолковывать ему очевидные вещи, но все как стрельба холостыми. Хотя в другое время он удивлял своими четкими логическими рассуждениям. - Харун, я подумал кое о чем, - Аслан решил, что пора сменить тему. – Мне нужно встретиться с Ханифе. Одно дело для нее – просто знать, что я жив и существую, и совсем другое – увидеть меня, поговорить со мной. До сих пор она колебалась и слушалась тебя из страха. А я должен сделать так, чтобы она помогала нам добровольно. - Знаешь, как бы то ни было, я бы не советовал слишком сближаться с Ханифе, - Харун скептически оглядел Аслана. – Да, она очень взволнована тем, что узнала о тебе, но не стоит полагаться на нее, как на надежного союзника. Если Азизе хоть что-то заподозрит и начнет на нее нажимать, она сдаст тебя за здорово живешь. Я подозреваю, что она сдала нас с Ярен Насуху в ту ночь, еще до свадьбы, когда Ярен пыталась сбежать, а я наткнулся на нее в переулке, примыкающем к усадьбе Шадоглу. Все тогда едва не пошло прахом – Насух был очень зол из-за этого нашего ночного рандеву, и не случись у меня тогда с собой кольца, кто знает, чем бы обернулась невинное ябедничество Ханифе. - Посмотрим, - отмахнулся Аслан. – У меня есть мысль ускорить это дело – не собирать информацию по крупицам, а убедить Ханифе рассказать начистоту все, что ей известно. - Главное, не попади впросак. Ты ведь никак не сможешь проверить, сказала она тебе правду или, скажем, полуправду. Хотя… пожалуй, ты прав. Ханифе не умеет врать. Если она станет морочить тебе голову, ты это поймешь. - Придется рискнуть. Благодаря тебе Ханифе уже и так наполовину убеждена, что вся эта месть не стоит потраченных на нее усилий. Осталось только чуть-чуть ее дожать. Так что просто устрой мне встречу с ней. - Это без проблем, - откликнулся Харун. – Только, Аслан, давай договоримся, что больше ты ни в кого не стреляешь. - А больше и незачем, - пожал плечами Аслан. – Теперь я все сделаю и без пистолета. К тому же, знаешь, братец, раз уж на то пошло, тут есть и твоя вина. Харун недоуменно уставился на него. - Ты забыл, зачем женился на Ярен? Твоей целью было проникнуть к Шадоглу в дом, так чтобы иметь круглосуточный доступ к их делишкам и разным тайнам. А ты вместо этого продолжаешь сидеть в отеле. Вот мне и пришлось взять это на себя. Я ведь неоднократно спрашивал тебя… - А я неоднократно тебе отвечал, что теперь это зависит не от меня одного! - Харун, ты ведь смог жениться на ней, сломить сопротивление этой психопатки, а теперь, когда нужно просто устроить все так, чтобы вместе с ней перебраться обратно к Шадоглу, у тебя вдруг возникли какие-то сложности? Услышав про «психопатку», Харун едва сдержался, чтобы не влепить Аслану по физиономии. Впрочем, что с него взять, он лишь повторяет его, Харуна, слова из тех времен, когда Ярен действительно была для него «маньячкой» и «психопаткой», он запугивал ее и считал, что поступает правильно. - Кстати, о Ярен. Пока я ехал сюда, думал и об этом тоже. Аслан, я так больше не могу. Я развожусь с Ярен. Аслан посмотрел на него так, будто он сказал какую-то белиберду на китайском. Впрочем, тут же на его лице отразилось неожиданное понимание. - Харун, послушай, это понятно, у нее жуткий характер. Но Ярен нам пока что нужна. Постарайся наладить с ней отношения, как-то успокоить ее, завоевать ее доверие. Так мы намного быстрее закончим это дело. Харун критически оглядел Аслана. Бесполезно говорить ему, что речь идет о живом человеке. То, что Ярен – живой человек со своими чувствами и желаниями, он и сам понял лишь недавно. - Послушай, брат, ты, кажется, меня не понял. Тебя дома ждет Махфуз, а меня – наказание Аллаха. Терпение мое не бесконечно. Кончится тем, что либо я ее убью, либо она меня. Выбирай, какой вариант тебя устроит больше. - Да нет же, Харун, пока нельзя тебе с ней разводиться. Ты же понимаешь, что как только разведешься, тебе придется уехать? И что я стану делать без твоей помощи? - Буду помогать тебе, пока длится бракоразводный процесс. Ты же хочешь встретиться с Ханифе? Так что нам в любом случае осталось недолго в этом копаться. - Харун, я сказал – нет. Ты сейчас посеешь такой хаос свои разводом, что все наши планы полетят вверх тормашками. Харун потер переносицу, заставляя себя успокоиться. Да, все верно, своим заявлением о разводе он действительно разворошит настоящий осиный улей, тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять это, но… Как объяснить этому твердолобому гению стратегии и тактики, что он не может он больше корчить из себя фиктивного мужа Ярен Шадоглу? Делать вид, что ничего не изменилось с тех самых пор, как они сидели на полу в ее номере, и он рассказал ей правду о своей жизни? Как объяснить, что он, игравший Шадоглу, как пешками, сам стал пешкой в игре? - Аслан, словом, это не обсуждается. Я тебе объяснил, что больше я рядом с Ярен находится не намерен. Я просто хотел предупредить тебя, что завтра же я подаю на развод. Аслан посмотрел в горизонт, туда, где серые тучи нависли над горами, словно придавливая их своей тяжестью, и глаза его стали холодными и чужими. - Хорошо. Раз ты так все сам продумал наперед, я тоже кое-что тебе скажу. В ту минуту, когда ты подашь на развод, Шадоглу узнают всю правду о тебе и о твоем сватовстве. И подумай, что тогда тебя ждет. – Он поймал изумленный, неверящий взгляд Харуна, и сказал: - Ничего личного. Я просто хочу довести свое дело до конца, и ты остановишься тогда, когда остановлюсь я. Не раньше. - Ну ты и шакал, - Харун присвистнул, глядя на человека, которого искренне считал своим братом, хоть и чудаковатым порой. - Называй, как хочешь, - Аслан пожал плечами. – Я свое слово сказал, и я его сдержу. - Окей, я устрою тебе встречу с Ханифе, - сказал Харун после некоторого раздумья. – Напишу, как договорюсь с ней, - он развернулся и пошел к своей машине. Харун не стал возвращаться в город – сейчас Мидьят представлялся ему лабиринтом Минотавра, в котором он запутался, заблудился без всякой надежды. Он поехал дальше на юг, в желтые песчаниковые пустоши, и остановился в местечке Йемишли, расположившемся в небольшой седловине между холмами Тур-Абдина, где земля становилась чуть плодородней, а местность – чуть приветливей. Но лишь чуть. В целом, это было маленькое пустынное поселение на дороге, ведущей из Мидьята в Нусайбин, город на самой границе с Сирией, древняя Низибия, - и дальше, в большой и шумный город Аль-Камышлы, когда-то основанный местными ассирийцами, бежавшими от войны. На арамейском языке деревня называлась Анхель, и Харун зашел перекусить в пиццерию, так и названную незамысловато – «Анхельская пицца и гриль». Глядя, как готовится его пицца в полукруглом отверстии дровяной печи, он вдруг вспомнил, как они с Ярен поедали джийер кебаб на продуваемом ветром балконе. Возможно, психологи и не врут, говоря, что совместные трапезы сближают… Сложись их жизнь иначе, он бы не стал вести Ярен в напыщенные рестораны Мидьята, оккупировавшие исторические здания в старом городе, а привез бы ее сюда, и они бы сидели здесь в вечерней полутьме, в тепле газовых горелок, расставленных между столами, и она смотрела бы сквозь стеклянную стену в непроглядную ночь, укрывшую холмы, на бесчисленную россыпь звезд, так что казалось бы, будто они очутились на самом краю обитаемого мира, у Геркулесовых столбов, за которыми дороги путаются и теряют направление, и нет из-за них возврата… а он смотрел бы на нее и думал, что теперь ему не страшны и Геркулесовы столбы… - Ваша пицца, - кучерявый мальчишка поставил перед Харуном круглый деревянный поднос и тарелку с мелко нарезанными овощами, придавленными сверху соленым сыром и кружками свежего, остро пахнущего цедрой лимона. Харун снова подумал, что Ярен, пожалуй, легко умяла бы эту пиццу в одного и еще попросила бы какой-нибудь ерунды вроде шоколадки с апельсиновой цедрой, которую не достать в этой деревне… Да полно уже думать о Ярен и о том, чего не будет никогда. После обеда Харун пошел бесцельно бродить по деревне – противоречивые мысли метались в его голове, и ему хотелось, чтобы пронизывающий февральский ветер, ничем не стесняемый здесь, в долине, выдул их все. Но вместо этого древность, уходящая в вечность, снова нахлынула на него со всех сторон. В домах, сложенных из когда-то гладко отесанного, а теперь выветрелого песчаника, жили люди, сушилось во дворе белье, трепетала на ветру лоза винограда, с трудом переносившая здешнюю зиму. Где-то работал телевизор – Харун даже разглядел один в небольшом окне, древний квадратный ящик, и женщину в платке перед ним, перебирающую зелень в тазу. Да, здесь жили люди – поколения и поколения ассирийцев, построившие бесчисленные храмы и монастыри в холмах Тур-Абдина, пережившие расцвет своей цивилизации, завоевание арабами, мамелюками и, наконец, османами, испытавшие гонения на земле, бывшей им родиной, оказавшиеся между молотом и наковальней во время курдского восстания… и все-таки они жили здесь, и все бесчисленные следы их истории, как узор в выщербленном водой и ветром песчанике, таились под спудом в этих незамысловатых строениях, в дороге с высокой сухой травой, примятой колесами старых, перекупленных у мидьятцев машин, в сердцах, бившихся мирно и ровно в этих скромных жилищах. С удивлением созерцая картину, развернувшуюся перед его мысленным взором, Харун даже на время позабыл про свои проблемы и подумал, что, верно, это никем не оцененный и неоценимый подвиг – остаться верными себе, своей вере и народу, лишь чуть пригибаясь под гнетом бурь, сыплющихся на Тур-Абдин из стеклянной колбы истории. Заслуга, за которую не стоит ждать награды – остаться верным себе, когда обстоятельства пригибают к земле. Куда как проще притвориться, приспособиться, забыть, что кто-то рядом тоже хочет жить счастливо и спокойно спать по ночам… Харун прошел дорогу, выходившую на северный край селения, пробрался между двумя домами, …попал в чей-то огород, торопливо протопал между молодыми тыквами и пучками шпината и пошел прямо по пересеченной каменистой местности туда, где высилась изящная и в то же время величественная колокольня, увенчанная крестом. Где-то за облаками солнце уже прошло половину своего пути на запад, ветер усилился, заставляя всю эту пустынную местность шептать, шевелиться, полниться встревоженными шорохами. Он подумал было, что проще было подъехать на машине, чем продираться здесь, и тут же забыл об этом. Церковь Мор-Курьякос располагалась в стороне от Анхеля, соединяясь с ним все той же трассой, что вела в Нусайбин. Харун вошел в широкий мощеный двор, в традициях юго-востока весь выложенный плиткой и лишь по краям вдоль стен обсаженный кустами и деревьями гибискуса. Пересек чистый, ухоженный двор и вошел внутрь церкви, оказавшейся совсем небольшой, несмотря на кажущиеся внушительными размеры снаружи. Харун замер на пороге и украдкой коснулся стены, сложенной неведомым, но искусным мастером позапрошлого тысячелетия из разнородных камней – снизу больших и гладко отесанных, но чем дальше вверх, тем более разнородных и округлых. Свет проходил сквозь три сводчатых окошка и мягкими полосами освещал ряды скамей, выстланных узорчатой тканью, потушенные паникадила, свисающие с потолка на потемневших от времени цепях, и белый резной алтарь, над которым что-то гласила надпись арабской вязью. Харун подумал, что его дед, которого он застал, сам будучи совсем малышом, пожалуй, смог бы прочесть эту надпись, а сам он мог лишь разобрать число 968, которое, при некотором размышлении, оказалось 869 – он вспомнил, что читать надо справа налево. Совсем скромная церковь, не похожая на те, что он когда-то смотрел в Европе. Служба окончилась утром, и сейчас в ней было тихо и темно, лишь лился в оконца рассеянный свет пасмурного дня, наполняя пространство воздушным, каким-то неземным сиянием. Харун прошел между рядами скамей и сел, разглядывая выточенные в камне узоры алтаря. Сюда не доносились ни завывания ветра в пустошах, ни шум проезжающих по трассе машин, ни звуки неспешной жизни Анхеля – стояла лишь умиротворяющая тишина, в которой время растягивалось, становилось долгим и неспешным. Харуну, полдня чувствовавшему себя изо всех сил гребущим против течения, показалось, будто волны вокруг наконец утихают, прибивая его к берегу. Как могло случится, что человек, бывший ему братом, другом, с таким энтузиазмом рассуждавший, как все будет, когда не он один – они оба распутают старые тайны, не дававшие нормально жить тем, кто к этим тайнам не имел ни малейшего отношения, - как могло случиться, что этот человек так просто и обыденно предал его, как только лишь между ними возникло несогласие? Почему он так верил Аслану – уж не потому ли, что тоже тосковал по родной крови, по семье, которой у него не было, хоть Фюсун Асланбей и здравствовала по сей день? Потому ли с такой радостью принял человека, назвавшего себя его кровным братом, готовым делом подтвердить это родство? Что ж, как бы там ни было, отныне у них с Асланом разные пути. Быть может, плюнуть на все и самому рассказать Шадоглу, кто он такой и зачем здесь взялся? Он представил было гнев Насуха, как тот багровеет от ярости и потрясает кулаками, как Азат хватается за пистолет, как меняется в лице всегда так расположенная к нему мамочка Хандан… но все их затмило лицо Ярен, голубые глаза, глядящие на него внезапно не со злостью и обидой, а так, будто она потянулась к нему, а он ударил ее или оскорбил. Это странное внутреннее видение так ошеломило его, что он выпрямился на своей скамье, огляделся вокруг, убеждаясь, что он все еще сидит здесь, в тишине маленькой анхельской церквушки. Говорят, интуиция и совесть – ближайшие родственники; тот неуловимый дух, что подсказывает правильное решение, непререкаемо, неумолимо казнит, лишь стоит забыть о человечности. Его не заставишь умолкнуть ни холодными доводами логики, ни попечением о собственной шкуре. Он слишком встрял в дело, к которому имел лишь косвенное отношение, легкомысленно согласившись помогать Аслану, и теперь не получится вылезти отсюда, не поранив ни себя, ни Ярен, ни Аслана, ни Шадоглу. Нельзя забраться в терновые заросли и наивно надеяться не ободраться. Ему в любом случае будет больно, что бы он не предпринял. Но теперь пытаться облегчить свою совесть или, лучше сказать, спихнуть с себя ответственность за ту чудовищную кашу, которую он заварил, означает сделать больно и Ярен. Нет, он и без того стал причиной ее несчастий, так пусть она хотя бы думает, что он женился на ней по любви, которая так и не стала взаимной. Рассказать ей, что она была лишь разменной монетой в игре его и Аслана означает окончательно добить ее, лишить остатков гордости и самоуважения. Какое уж тут самоуважение, когда один парень, было сосватанный ей, предпочел ее сестру, другой палец о палец не ударил, когда она плакалась ему, что не хочет замуж за маньяка, ну, а дед с родителями спихнули ее третьему, с которым она одним воздухом дышать не хотела. Нет, пусть тешит свое тщеславие, а он обыграет развод каким-нибудь благовидным образом, так чтобы дед и родители не обвиняли ее в неудавшемся браке. Обыграет, когда они с Асланом закончат это дело. Придется дальше играть в эту игру и терпеть хитросплетения ума Асланбея. Впрочем, подумалось ему не без иронии, как Аслан сам теперь видит их сотрудничество? Нет ничего хуже, чем сотрудничать с человеком, которому ты не доверяешь. Значит, надо ускорить, приблизить развязку настолько, насколько это вообще возможно. Он не хотел лезть в отношения Ханифе и ее племянника, думая, что сейчас его вмешательство может только повредить делу, но теперь подумал, что надо бы все же припугнуть Ханифе, если она вздумает упрямиться и уходить от правды. Или не припугнуть, а надавить на родственные чувства, на то, что Аслан всю жизнь был оторван от родного дома и теперь имеет право знать правду. У Харуна мелькнула мысль, что, не будь этого разговора с Асланом сегодня утром, он сказал бы это вполне искренне. Послышались тихие, медленные шаги, и Харун обернулся. Старик в простой темной одежде кивнул ему, подошел к высокой тумбе, на которой лежали книги, что-то поправил и так же тихо вышел. Харун взглянул на наручные часы и с удивлением понял, что провел в Анхеле весь световой день. Видимо, служитель пришел закрыть церковь, но решил не мешать, приняв его за молящегося. Он встал, бросил прощальный взгляд на мирный белый алтарь и направился к выходу. Свежий февральский ветер снова налетел на него, лишь только он покинул церковь. Где-то за плотным слоем облаков солнце катилось к горизонту, голые гибискусы во дворе жались к ограде под напором ветра. Харун нашарил в кармане ключи и попытался вспомнить, где оставил машину. - Что-то случилось? – услышал он вопрос, кривовато построенный на турецком. – Ты не турист ведь. Перед ним стоял старик, что заходил в церковь. Харун с удивлением вглядывался в глубоко посаженные темные глаза под густыми седыми бровями. Длинная развевающаяся на ветру борода напоминала о патриархах Ветхозаветных времен, снова стирая границы времени, переворачивая колбу песочных часов... - Откуда вы знаете? - Я много смотрю на людей, которые сюда приезжают. Туристы ходят, громко болтают, все фотографируют, снимают, …смотрят поверх, как на красочную витрину. А эти места любят тишину. Их не увидеть за всем этим щелканьем камер, хождением толпой. Не услышать. Ты знаешь, сколько тут было всего за одно лишь столетие? - Я знаю немного, - ответил Харун. – Я родом из Урфы. - Неважно, откуда ты родом, - улыбнулся старик. – Важно, с чем ты пришел. Сюда и паломники порой приезжают, кланяются, просят о чем-то, но не видят. Не понимают. Однажды сюда пришел американец – он сидел примерно там, где сидел ты, и плакал. Сильно плакал. Он ни слова не знал по-турецки, кроме günaydın и teşekkürler. А я не знаю английский, и я не смог спросить, могу ли я ему помочь. Может быть, здесь жили его предки. Тебе я могу чем-нибудь помочь? Прежде, чем ответить, Харун отвлеченно подумал, как старик так безошибочно определил, кому можно сказать эти слова. Скажи он такое, к примеру, папочке Джихану, тот бы хорошо, если не полез в драку от одного предположения, что ему что-то могло понадобиться от иноверца. - Не знаю. Навряд ли. Думаю, что помочь мне, - он хотел сказать «могу только я сам», но вместо этого сказал, - может только Аллах. Несколько мгновений старик разглядывал его, словно заглядывая в душу, но Харун странным образом не чувствовал себя неуютно под этим пристальным, изучающим взглядом. - А вы сами? – спросил он. – Вы родом из этих мест? - Да. Я последний из нашего рода, кто живет здесь. Два моих брата бежали в Аль-Камышлы, когда подавляли курдские восстания. Но они и оттуда уехали, в Сирии сейчас опасно. Один в Швецию, а другой в Ирак, его дети работают на каналах, которыми орошают сады. Они надеются, что смогут вернуться в Анхель. Пойдем, я покажу тебе колокольню. Оттуда чудесный вид. Харун последовал за стариком к изящной колокольне, издалека казавшейся такой маленькой, что с трудом верилось, как там может поместиться хотя бы один человек. Старик достал тяжелый, почерневший от времени ключ, отпер дверь, и вдвоем они начали взбираться по узкой винтовой лестнице с такими высокими ступенями, что Харун каждый раз непроизвольно цеплялся за стену, делая очередной шаг, и пригибался, чтобы не удариться головой о потолок. Как неведомый зодчий смог вообще уместить здесь какую бы то ни было лестницу? - Раньше люди точно были меньше, - пропыхтел Харун, протискиваясь в очередной поворот. - Были, - согласился старик, - но и ступени им казались выше. Это не только потому, что здесь так мало места. Пока идешь, прилагаешь усилия, наверх приходишь с успокоенной душой. Они прошли последний виток и оказались на узкой площадке, огороженной каменной оградой тончайшей резьбы. Харун думал, что на высоте ветер точно начнет сбивать их с ног, но здесь он лишь мягко скользил, обвевал точеные каменные столбы. Тур-Абдин простирался перед ним бесконечный, в бесчисленных мягких холмах, словно волны, застывшие на мгновение и готовые снова потечь, закачаться под древнюю колыбельную. Вековечный, стоит лишь потревожить эту гладь, и на тебя обрушатся неисчислимые истории живших и живущих, подобные той, что рассказал старик; и все-таки неимоверно живой, настоящий здесь и сейчас. Тур-Абдин, смотрящий в вечность со смиренной надеждой, что его дети не будут окончательно раскиданы по миру, а сам он не превратится в исторические руины, которые уже ничего не смогут рассказать. Тихо ползли тени от холмов, сливались с вечерними сумерками. И вдруг как будто кто-то раздернул угрюмую завесу пасмурного дня, солнце полыхнуло – яркое, оранжевое, животворное. Харун зажмурился на мгновение, снова открыл глаза и безотчетно улыбнулся, глядя, как оранжевый закат преображает долину, и холмы, и саму колокольню, словно вспыхнувшую изнутри, и их со стариком. - Наша вера учит, что нужно иметь рассуждение – иногда нужно иметь смелость сказать или сделать что-то, а иногда – промолчать, подождать. Но, что бы ни выбрал, делай с кротким сердцем, не назло, не в гневе или обиде. В своем сердце ты найдешь ответ. *** Ярен проснулась от противной мелодии будильника, поставленного на семь утра. Нашарила на тумбочке телефон, вслепую вырубила будильник и неохотно разлепила веки. Солнце только начинало неуверенно пробираться сквозь плотные шторы, рассеивать ленивый утренний полусвет своими оранжевыми лучами. Она не любила просыпаться так рано, эта утренняя встреча света и темноты всегда вселяла в нее смутную тревогу, но делать было нечего. Иначе Харун опять уедет ни свет, ни заря, и ей снова не удастся с ним поговорить. Вчера она стучалась к нему все утро, думая, что он зол на нее и не хочет разговаривать, пока не спустилась к отельной парковке и не обнаружила, что машины нет, а значит, Харун уехал. В течение дня она то и дело подходила к его номеру, а, сидя у себя, все время прислушивалась, не послышатся ли его шаги и хлопок соседней двери. Так и не дождавшись, она уснула на кровати в чем была, и очнулась, только когда городские часы пробили три ночи. Идти в это время к Харуну, чтобы выяснять отношения, было бы верхом глупости, так что она просто поставила будильник на семь утра с твёрдым намерением завтра поймать своего мужа и припереть к стенке. Он избегает ее, это ясно. Весь предыдущий день она снова и снова возвращалась мыслями к тому вечеру, когда он огорошил ее заявлением о разводе, и в бессильном отчаянии стискивала кулаки. Когда она уже наконец перестанет портить себе жизнь сама своими вспышками, когда неконтролируемые эмоции вдруг выплескиваются из нее, как фонтан? Как тогда, когда Рейян вдруг принялась уговаривать ее выйти замуж за Харуна, она не сдержалась и вывалила всем правду о ее происхождении? И чем все закончилось? Тем, что дед запер ее в сарае у старой ведьмы, и в итоге – позорной «свадьбой» возле воняющей навозом кошары. Да не сосчитать всех тех случаев, когда эмоции захлестывали ее, и она не могла удержаться от того, чтобы не выплеснуть окружающим все, что думает на данный момент! Почему она не может быть доброй, как Рейян, или хотя бы хитрой, как мать, которая пропускает мимо ушей все, что ей говорят, и тихонько устраивает дела по-своему? Отчего мужчинам можно орать, злиться, топать ногами, сыпать угрозами, а женщина должна быть кроткой, как лань, и не испытывать ни гнева, ни обиды даже тогда, когда с ней со всей очевидностью несправедливы? Она так устала жить с этим чувством, что с ней что-то не так. Но и не может она усмирить свою кипучую натуру, которая поднимала голову всякий раз, когда Ярен что-то задевало за живое? Вот и теперь – дед оттолкнул ее, снова указал ей на ее место; она не удержалась от того, чтобы не съязвить в адрес расчувствовавшихся перед Асланом родичей, чем снова вызвала нападки в свой адрес… Разозлилась, почувствовала себя задетой, и – выместила всю свою горечь и обиду на Харуна. Который был трогательно заботлив весь тот день, когда она чувствовала себя такой слабой и потерянной. И был единственным, кто прислушался к ее логическим доводам, более того, поделился с ней всеми теми умозаключениями, которые мужчины обычно решают между собой. Не стал заводить надоедливую пластинку, что это не женского ума дело. А теперь он хочет развода. Ярен прекрасно знала, что Харун, в отличие от нее самой, слов на ветер не бросает. Она вспомнила ледяной взгляд его потемневших глаз, когда он сказал, что отпускает ее на все четыре стороны, и поежилась. Он не орал, как дед, не упрекал и не взывал к ее совести, как отец, но холодное спокойствие, с которым он произнес эти слова, пугало ее сильнее криков и колотушек деда Насуха. Вот то, к чему она так стремилась – отделаться от навязанного ей мужа, уйти из этой непонятной, неопределенной жизни в отеле, вернуться к привычному, к тем, среди которых прошли ее детство и юность. Но теперь, когда реальность развода замаячила перед ней со всей ясностью, она вдруг отчетливо поняла, что не хочет этого. Она представила себе, как вернется домой, и жизнь потечет по привычной колее… и у нее тоскливо засосало под ложечкой. Не хочет она снова сидеть взаперти, изнывая от скуки, срываясь по мелочам на Ханифе с Мелеке, впутываясь в разные глупости и огребая за это каждый раз полной ложкой. За эти считанные дни она так привыкла, что Харун с терпеливой снисходительностью смотрит на все ее выходки, что воспринимала это как само собой разумеющееся. Кто бы еще позволил ей лазить к нему на балкон, вламываться посреди ночи с требованием покормить ее, развлекал разговорами на холодном балконе, и при этом – она знала это точно – сам находил в этом какое-то удовольствие, не забывая, конечно же, беззлобно поугорать над ней при случае? Нет, этого никак нельзя допустить. Она попыталась вообразить, как это будет, если она действительно свяжет с Харуном свою жизнь. Они уедут в Урфу…, впрочем, он говорил, что не живет в Урфе вот уже несколько лет – значит, они уедут еще дальше? В Стамбул, в Измир, в Анталью? Она будет каждый день видеть его лицо за завтраком, ходить с ним по магазинам, он будет возиться с ней, если она подхватит простуду, а она будет спрашивать, что он хочет на ужин. Хочет ли она этого? Первый раз в жизни она посмотрела на брак по-взрослому, не позиции выгоды, всех этих дурацких сказок о собственном доме и статусе госпожи, которыми ее пичкали с тех самых пор, как ей исполнилось шестнадцать. А в его подлинном значении, когда двое людей становятся так близки, что и не понять, где заканчиваешься ты и начинается он. Она, привыкшая скрывать свои чувства и носить маски, - сможет ли открыться перед Харуном настолько, чтобы он увидел ее подлинную душу? Какая она, ее подлинная душа? И… она станет ему настоящей женой? Хочет ли она этого? Когда все думали, что Миран сватает ее, а не Рейян, она видела в нем лишь прекрасного принца, образ, далекий от реальности, пополам с ее тщеславной мечтой о собственном доме и возможности повелевать, как хозяйка. Когда она взялась строить глазки Фырату ради достижения собственных целей, будто случайно касаясь его руки и чувствуя на себе тоскующий взгляд мужских глаз, она чувствовала, как закипает в ней кровь. Не от какого-то ответного огня, а от внезапного осознания своей пробудившейся женской силы, от того, что она, оказывается, владеет оружием гораздо более могущественным, чем все эти пистолеты, кулаки и грозные слова. В тот момент она чувствовала, что идет по тонкой кромке, но остановиться не могла. А что она чувствует к Харуну? Хочет ли она, чтобы он прикасался к ней, брал ее руки в свои, целовал ее? Хочет ли спать в его постели, чувствовать его близость, рожать ему детей? Она не без внутреннего трепета подумала, как это будет, если они сделают их брак настоящим. Никогда ни с одним знакомым ей мужчиной она не представляла близость так, чтобы это было не умозрительной мечтой, а чем-то, готовым стать реальностью. Она представила, что не какой-то придуманный образ, а Харун, живущий в соседнем номере, стаскивает с нее одежду, покрывает поцелуями ее тело, и от неожиданности всплывшей картины даже огляделась по сторонам, будто кто-то мог подсмотреть ее мысли. Неужели все это будет с ней? Она вдруг вспомнила, как он держал ее в объятиях тем утром, когда ранили Азата. Как ее, измученную страхом и угрызениями совести, в его руках охватило умиротворяющее тепло. Как он гладил ее волосы, и она переставала плакать и дрожать. Вспомнила легкое покалывание его шерстяного свитера на своей прижатой к нему щеке, слабый аромат его парфюма, смешавшийся с его собственным запахом, его твердую грудь, в которую она выплакала свои слезы… И в этот миг нахлынувшего воспоминания она отчетливо поняла, что снова хочет в эти объятия, что бы это ни означало. Она скинула одеяло и прислушалась к соседнему номеру. Ни звука. Впрочем, на это рассчитывать нельзя – Харун, который вечно топает и хлопает дверьми, вчера улизнул, как кошка. Она торопливо накинула халат и побежала в ванную – разговоры разговорами, но нельзя появляться перед ним неприбранной замарашкой. Она и так вчера целый день выглядела не лучшим образом. Ведь он – Ярен знала это без слов – всегда замечает, когда она красивая и хорошо одета. Харун застегнул ремешок наручных часов, поправил манжету рубашки и нетерпеливо прошелся по комнате. Он уже с полчаса как позвонил и попросил принести ему завтрак в номер, но, честное слово, лучше бы поехал и позавтракал в городе. Можно подумать, они там готовят двухчасовую шурпу, а не обычный турецкий завтрак! Через сорок минут у него встреча с Ханифе, и, похоже, придется ехать голодным. И это у Насуха Шадоглу называется первоклассный отель. Хрен знает что! Он подождал еще десять минут и раздраженно сгреб со стола ключи от машины. Сунул в карман телефон, накинул куртку, вытащил карточку из розетки, распахнул дверь… и застыл на пороге. - Харун, между прочим, из-за тебя мне пришлось встать в семь утра! – Ярен стояла на перед его дверью, держа в руках поднос с остывшим менеменом. – Держи свой завтрак, – она сунула поднос ему в руки и, не обращая внимания на его ошарашенный вид, вошла в комнату и закрыла дверь. – Ты теперь так и будешь бегать от меня вместо того, чтобы поговорить как нормальные люди? - По-моему, мы давно выяснили, что слово «нормальные» - не про нас, - осторожно заметил Харун. - Ну, ты хотя бы говоришь «мы». Спасибо и на том, - фыркнула она. Харун поставил поднос на стол. Есть ему расхотелось. - Ярен, что ты, собственно, хочешь от меня услышать? Мне действительно нужно ехать, у меня встреча в городе. Потом могу отвезти тебя к брату. Или могу прямо сейчас вызвать тебе такси. Она посмотрела на него так возмущенно, будто он жутко ее оскорбил. - Никогда не думала, что ты будешь прикидываться листиком и делать вид, будто ничего не произошло! - Ты забрала у горничной мой завтрак, пользуясь своим положением внучки хозяина отеля? - Да, я это сделала. Иначе бы ты снова сбежал. Я не могу сидеть под твоей дверью сутками, гадая, где тебя носит. Нет, ешь, если хочешь, я подожду. Я же не ты. - Нет, спасибо. Так понимаю, к брату ты больше не рвешься? – не удержался и съязвил он. - Ты просто дурак. - Ярен, я знаю, что у тебя оригинальный метод выяснять отношения, но у меня действительно нет времени… - Харун, послушай, я сорвалась, сказала гадость. Ты серьезно хочешь разводиться из-за такой мелочи? Ты мне проходу не давал, чтобы жениться, даже пошел на сделку с дедом и забрал меня у этого вонючего сарая, посадил меня здесь, как Рапунцель, кормишь, поишь, развлекаешь… ради чего? Ты думаешь, я ничего не понимаю? Харун вздохнул и отвернулся. - Ярен, я понимаю, чего ты боишься – что дома тебя будут обвинять в том, что наш брак не удался. Не волнуйся, я все обставлю так, что… словом, вся ответственность будет на мне. И я оставлю тебе собственные средства – ты не будешь зависеть от обеспечения деда, сможешь даже купить себе собственную квартирку, если захочешь… - О, Аллах! – воскликнула она. – О чем ты говоришь, разве я о квартирке тебя спрашиваю? - Тогда я не совсем понимаю… Минуту, - он достал и кармана телефон и тихо ругнулся, увидев номер Ханифе. – Да, я уже еду, подожди немного, - сказал он в трубку. – Что?.. - Харун-бей… - Тихо. Я перезвоню, - не хватало еще, чтобы Ярен услышала голос Ханифе. Он положил трубку. – Ярен, я сейчас вернусь. Харун вышел в коридор, спустился вниз и поднялся на террасу. Теперь есть надежда, что его разговор никто не услышит. Это ж надо было так встрять между двумя разволновавшимися женщинами!.. - Ханифе, в чем дело? – он снова набрал кухарку. – Ты что-то начала говорить, но я был не один. - Харун-бей, беда. Племянница пропала. Ой, Аллах… - Элиф? - Да… - Так почему ты звонишь мне, а не Насуху? Как это произошло? - Да я подумала, может, она к вам поехала, и все обойдется. - Нет, здесь ее нет. Зачем ей ехать к нам с Ярен? - Не знаю, Харун, не знаю, - она вдруг всхлипнула в трубку. – Тут такое дело… Хандан приехала вчера вечером и сразу к племяннице пошла. Я как раз белье меняла в комнатах, сразу подумала, не к добру все это. Пыталась послушать, о чем они там говорят, но там комната еще одна перед спальней, ну, вроде гостиной, не слышно ничего. Поговорили они, и Хандан уехала, такая, знаешь… сделал гадость – сердцу радость. Я к племяннице, говорю, чаю вам принесла, Элиф-ханым. А она не отвечает. Я снова стучать. Она подошла к двери и говорит так тихо: «Спасибо, Ханифе, я ничего не хочу. Иди спать». Я всю ночь глаз не сомкнула, думаю, что же она, ехидна, такое сказала девочке… да как пить дать про Азат-бея, мол, все из-за нее его чуть не подстрелили. А сейчас иду завтрак отнести, а ее нет в комнате. И нигде нет! Мы с Мелеке весь дом облазили, и не видел никто, да и некому видеть, они-то все в Мардине у Азат-бея… Харун-бей, что делать-то теперь? Харун стукнул кулаком по каменным перилам. Этого еще недоставало! - Ханифе, слушай меня. …Перестань плакать. Я звоню Насуху, а ты звони в полицию. Да, просто скажи, что девушка ушла из дома, никому ничего не сказала. Я еду к вам. Да, и... позвони-ка своей сестре. Она знает Элиф лучше всех нас вместе взятых. Харун не был до конца уверен, стоит ли мешать в это дело Азизе. Но если Хандан и впрямь навела Элиф на какой-нибудь отчаянный шаг, то тут выбирать не приходится. А может, она просто ушла к своей бабке? Он поспешил обратно в номер, попутно позвонив Насуху и объяснив ему суть проблемы. Зашел в комнату и увидел, что Ярен сидит в кресле и рассеянно поедает его завтрак. - Харун, знаешь, что… - Ярен, вставай, мы едем в особняк. Элиф пропала. - Пропала? – она перестала есть и вылезла из кресла. – Но куда она могла пропасть? - Я бы очень хотел это знать. - Да что вообще произошло? - Ярен, в ее мужа стреляли, использовав для приманки ее имя. Одного этого уже довольно, чтобы она наделала глупостей, ведь она без памяти любит твоего брата. Словом, поторопить, нам нужно ехать как можно скорее.