04:20 на часах

Лино вернулся очень поздно. Из семи небольших полотен удалось продать только три. Улица могла прокормить, если правильно распределить ресурсы мозга и уметь при этом торговаться, как самый настоящий продавец. Химозный запах ударил в нос. Лино спрятал полотна в старую коробку, стоящую близ двери и, осторожно ступая по скрипучему полу, проследовал в комнату. Обречённо взглянув на тело, что уже мало походило на целое, он убрал старые шприцы, полупустые мелкие пакеты и опустошённую бутылку из-под воды, опустился у изголовья кровати и нервно потрепал волосы. Всё, что было приобретено на деньги, доставшиеся непосильным трудом подработок и продаж картин, уже принадлежало местным ломбардам и скупщикам старого хлама. Лино потёр ладонями лицо и поморщился. Он понимал, что самостоятельно она не выберется. Болезненные проявления ломки, чёртова зависимость уже не позволяли просто так отказаться от наркотиков. Организм отвергал привычный режим работы и уже не мог нормально функционировать без очередной дозы. Полубезжизненное тело свело мышечными спазмами. Оно задёргалось на кровати, сопровождая тремор болезненными воплями и мнимыми просьбами о помощи. Для Лино то было сигналом к действиям, которые он выполнял регулярно и на автомате. Приходилось переворачивать зависимую на бок, чтобы она не захлебнулась собственными рвотными массами, от которых Лино постоянно чистил матрас. Последние пару месяцев он то и дело наблюдал, как выкручиваются чужие конечности, как норовят выпрыгнуть из тела. Клиника не принимала выходцев низших социальных слоёв, требовалась огромная плата за лечение. Деньги, что получалось собрать, чудовищным образом «пропадали», а на прикроватной тумбе после таких «пропаж» красовалась очередная доза, в разы больше, чем предыдущая. Местная больница настолько плевала на жизни пациентов, что проще было обратиться в платную, где к пациенту не станут относиться, мягко говоря, как к скоту. Лино уже пытался поместить во что-то подобное возлюбленную, а потом забирал в состоянии ещё похлеще «овоща». — Потерпи немного, — обессиленно молвил он, придерживая судорожное тело, — я нашёл способ, как тебе помочь. Его сейчас не слышали. От человека, которого Лино любил больше жизни, не осталось живого места, только параноидальный бред, бессвязные предложения, худоба. — Теперь ты понимаешь, кто к нам приедет? — обратился к Сынмину Чанбин. — Человека, которого ты знал ранее, больше не существует, к нам едет Лино, прожжённый горьким опытом и отучившийся на ошибках до такой степени, что больше их не допустит, — музыкант сделал глубокую затяжку и проследил за реакцией изумлённого друга. — Я волнуюсь, — честно ответил Сынмин, — как себя вести, чтобы, не дай Бог, не всколыхнуть старые раны? Чанбин скривился. — Лично я бы свернул ему шею, два года мучать себя обществом наркозависимых, — он потушил сигарету, — чтобы измениться до неузнаваемости, полностью утратив идентичность, знаешь, я не только общался с ним по переписке, когда ему удалось свалить из академии, — Чанбин выдержал паузу, для Сынмина такой поток информации с каждым словом казался ударом под дых, — мне удалось побывать в том «притоне», сколько грубых слов было сказано, сколько я дрался с ним, чтобы вразумить, что жить такой жизнью настоящее безумие. Тогда мне казалось, что в комнате, принадлежащей двум сломленным людям, по-настоящему зависим не наркоман со стажем, а тот, кто был подле этого наркомана и не подсел. — А что стало с той девушкой? Чанбин безразлично поджал губы. — У неё было два сценария: передозировка и моё желание избавить друга от созависимости, — как ни в чём не бывало бросил он, — выбери тот, что наиболее подходит твоему мозгу. Когда Лино приедет, не задавай ему лишних вопросов, лучше спрашивай у меня, — Чанбин почесал переносицу, вспоминая название препарата, который они с Сынмином должны были приобрести по просьбе художника, — не интересуйся, на чём он сколотил своё финансовое состояние, не интересуйся о его познаниях в области медицины, захочет, сам поведает тебе об этом. — Препарат для студентов, да? — Думай так. — Настолько не допускает ошибок, что решает перестраховаться заранее? — Верно. Чанбин что-то умалчивал от друга. Сынмин догадывался из рассказа музыканта, что Лино преисполнился знаниями в чужой области потому, что ему собственноручно приходилось заниматься лечением человека. После он наглядно убедится в этом. Чанбин также умалчивал о том, что уже на тот момент у него были проблемы с Ёнбоком, а Лино был как нельзя кстати. — Веди себя естественно, — заключил Чанбин, — Лино пусть и стал подобием монстра, но и мы недалеко ушли, иначе как нам противостоять ублюдкам похуже нас? Сынмин согласно кивнул. — Претворить в жизнь то, что задумали, будучи теми, кто не способен давать отпор, равносильно поражению. — Лино додумался об этом первым, поэтому и расправился безжалостно со своим внутренним ребёнком, наивно верующим, что «добро» правит миром, — грустно усмехнулся Чанбин. — Ты тоже убил себя, Бинни. — А вот ты сопротивляешься, Лино может это не понравиться. — Я не куратор, — пожал плечами тот. — Но тебе известно ровно столько, сколько и нам, — строго произнёс он, — золотой выпуск не прощает, помни.

____________________

стены закрытого клуба

___________________

Лино и не понял, как Джисон притащил его в закрытый клуб. Обстановка там не напрягала, казалась роднее дома, куда лучше, чем чужой музыкальный корпус, оживлённый и шумный, не знающий об умиротворении. — Давай уедем? — торопливо бросил Джисон, ища глазами нужный шкаф, за которым пряталось полотно. Из разговора с Лино ему удалось понять, что он и правда был в доме преподавателя на его именины. Джисон убедил себя в том, что, если и разговорить Лино, так только на его территории, подальше от чужих взглядов, подальше от напряжённой атмосферы учебного заведения. — Сейчас только сдам работу… Лино, что до этого момента пребывал в неком трансе от невольно нахлынувших воспоминаний, казалось, очнулся ото сна и негодующе посмотрел на Джисона. — Ты писал работу для Ин Сона? — недовольно вопросил он. — Хёнджин сказал, что тебя отстранили вместе с ним. Но Джисон уже его не слушал. Его взор был обращён к изодранному в клочья полотну. Его полотну, что так безбожно уничтожили. Совсем недавно картина была цела и невредима. Он что, зря утаивал её от посторонних глаз? — Быть такого не может… — вполголоса пробормотал Пабло. Он припал на колени в попытке «собрать» картину воедино, чего физически было невозможно. Лино осторожно дотронулся до его плеча, на что последовала очень бурная реакция. — Как же тебе неймётся, — сквозь сжатую челюсть прошипел Джисон, — только потому, что кто-то испортил тебе жизнь, ты решил мстить всему миру, да?! — он резко вскочил и вцепился в пиджак Лино, тряс похлеще землетрясения, выкрикивая необоснованные обвинения в содеянном, — ты только что потерял возможность вытравить меня из академии, лишил меня возможности на безбедное существование, блять, как же я тебя сейчас ненавижу, придурок! Лино не сопротивлялся, лишь продолжил жечь Джисона недоумевающим взглядом и молчаливо терпеть выброс гнева в свою сторону. — Мне нечего нести господину Ину! Нравится наслаждаться чужими страданиями? Поздравляю, ты своего добился, Лино! — не унимался он. Джисон думал, что поступает благоразумно, ставя благополучие семьи на первое место, но тогда почему так больно от осознания того, что после поступка Лино придётся навсегда оборвать с ним связь? Казалось, это не последний меценат в его жизни, не последнее написанное им полотно, но рана от ножа в спину начала кровоточить от мысли, что Лино предательски сжимал этот самый нож. — Как я буду смотреть в глаза Ину? Что скажут родители в ответ на мои безуспешные попытки добиться хорошего расположения в обществе? — он повалил Лино на диван, навис сверху, продолжая сорить беспорядочными ударами по чужому телу. — Ты давно устоялся в жизни, тебя почти не заботят мирские потребности и мысли «как прокормить семью», ты совершенно далёк от этого, чёртов эгоист! Преподаватель не отвечал ударам сопротивлением, будто всё то, что наговорил Джисон в порыве безудержного гнева, было абсолютно заслуженно. Лино чувствовал вину за чужую пошатнувшуюся психику. — Я найду способ, как тебе помочь, — глухо отозвался старший, обессиленно хватаясь за ткань джисоновой сорочки в попытке ослабить пыл и привлечь внимание к своим словам. Совокупность переживаний и тактильных ощущений сверх меры породили в сознании Пабло непроизвольные триггеры воспоминаний. — Нет, братишка, ты останешься дома, — строго произнёс Джисон, гладя младшего по голове, — слишком опасно тебе туда соваться. Брат начал неприкрыто возмущаться, грозясь, что всё равно поедет с Джисоном. — Его нужно привязать, не то сбежит, в таком состоянии опасно оставлять младшего наедине с собой, нужна подстраховка, — грянул над ухом чей-то голос, — толкнём товар и вернёмся, всё будет быстро, нет повода переживать, зато будут деньги на хорошую палату. — Может, всё-таки возьмём его с собой? — недоверчиво бросил Джисон. — Боюсь оставлять брата без присмотра. Резко сменившаяся картина воспоминания откинула Джисона в салон автомобиля. Брата всё же пришлось оставить привязанным к изголовью кровати. Лекарство ненадолго заблокировало боль от непроизвольно сокращающихся мышечных спазмов, ненадолго… Срочно требовалась очередная доза. — У тебя ведь есть, — как в бреду вторил Джисон, — давай вколем ему немного? — Большая нагрузка на сердечно-сосудистую систему, так он сгинет он инфаркта или инсульта в свои двадцать три, — грубо оборвал тот, — сейчас его голову занимают сенсорные галлюцинации, мы выиграем время… — Может, не стоило его привязывать? Я бы мог держать его на заднем сидении… — Забыл, что в трипе он наносит себе увечья? Ему постоянно мерещатся насекомые, которых он до ужаса боится, он думает, что они заползают ему под кожу, и начинает расцарапывать дерму. Пусть находится в обездвиженном положении. Джисон сдался. — Сколько дури ты собираешься толкнуть? — Столько, что хватит обеспечить ему нормальное лечение. Будучи увлечёнными разговором, парни не заметили, как на заднем сидении начало шевелиться одеяло, что постоянно подкладывали под брата, когда возили того с собой на машине по больницам. Джисон в ужасе отпрянул от Лино. его побаивается ректор…

он не жмёт руку Ин Сону…

Я ясно сказал – присматривать за ним, а не лепить себе подобного, Ёнбок…

Там, на заброшенной новостройке, не было ни людей, ни мирных договорённостей…

…с чего ты взял, что я могу сторчаться после одного косяка?

… ты жаждешь притупить свою боль, на мгновение утратить чувство реальности, даже таким омерзительным способом. Ты знаешь, что следует за «одним косяком»? В точности, как и с сигаретами, сначала снижается чувствительность, через некоторое время приходит увеличение дозы, затем ещё и ещё…

ты что-то вколол мне…

хватит считать это место посредственным. Люди здесь непростые…

— Твой кабинет находится в чужом корпусе, потому что так проще поставлять наркотики тому факультету, студенты которого больше всех пользуются спросом на них? — дрожа, выдавил Джисон. — До этого я думал, что ты намерен сгубить только одну ничтожную жизнь, а по итогу ты губишь жизни множества студентов, — он и сам не верил в то, что говорил, но факты твердили сами за себя, Лино – поставляет наркотики в академию. — Ёнбок сторчался по твоей наводке! — грозно взревел Пабло. — Я никогда тебе этого не прощу! Преподаватель… — с издёвкой протянул он. они и в моё резюме внесли некоторые коррективы, чего греха таить… Лино открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Джисон не хотел слушать сей бред, не хотел находиться в одном помещении с монстром, отнимающим чужое здоровье, хотел бежать со всех ног в безопасное место и забыть о существовании демона, преследующего его по пятам. Он был напуган до такой степени скоропалительными выводами, что не выдержал собственную телесную тяжесть, не выдержал мысли, туманящие разум, уничтожающие ровно так же, как и все написанные ранее полотна, безжалостно и без грамма сожалений. — Не смей приближаться! — громко воскликнул он, на что Лино тут же замер. — Ты даже не отрицаешь… Разве Лино мог опустить Джисона в таком состоянии слоняться по коридорам академии? Когда тот рванул к двери, преподаватель незамедлительно поддался за ним. Кто-то открыл дверь с той стороны и толкнул Джисона обратно в стены закрытого клуба. Как долго Хёнджин простоял по ту сторону – неизвестно. Он перевёл взгляд с истерзанного полотна на Пабло, находящегося в полубредовом состоянии, затем на потрёпанного чужими руками Лино, и зажмурился. — Хёнджин, выпусти меня! Джисон попытался пройти мимо каменного друга, что крепко сжимал его плечи и не давал бежать от нерешённых проблем. — Твою картину испортил я, — эхом раздалось у Джисона, заставляя замедлиться, — картину испортил я, а не Лино! — повторил он с новой силой. — Он даже не знал о её существовании, не знал, куда ты её спрятал! Хватит винить Лино во всех бедах, неблагодарный! К счастью или к сожалению, Хёнджин с самого начала знал о деятельности преподавателя вне академии. Если бы он так тесно не общался с Чанбином, возможно, реагировал на Лино ровно так же, как и Джисон, но Хёнджин слишком много знает… Он осведомлён настолько, что в точности, как и Чанбин, начинает постепенно питать к Пабло ненависть, слушая его и наблюдая за поступками. Кто ещё здесь настоящий монстр? Хёнджин хватает Джисона за волосы и начинает со страшной силой дёргать за них из стороны в сторону. Лино встаёт между ними. — Оставь его, — ледяным тоном бросает преподаватель, перехватывая чужие руки, — он только начинает приходить в себя… — Правда, что ли? — Хёнджину происходящее кажется полным абсурдом. — А ты? Скажи мне, ты приходишь в себя? — он начинает цепляться за запястья Лино, как за спасательный круг, и трясти. — Сколько ещё это будет продолжаться? Сколько можно мучать друг друга? Просто покончи с этим быстрее и оставь его наконец в покое! Лино ничего не говорит в ответ, лишь пятится назад. — А ты? — Хёнджин бросает недобрый взгляд на Джисона. — Долго будешь тупить? Начни прислушиваться к людям, которые жаждут твоего благополучия, и перестань винить их в порче твоей жизни, когда это совсем не так! Джисон растерянно смотрел на то, как в уголках хёнджиновых глаз скапливаются слёзы, вызванные эмоциональным накалом. Он очень долго сдерживался внутри и подавлял деструктивные эмоции, что беззвучный плач наконец-то воздарил некое облегчение. Джисон не знал, что ответить. На самого невольно накатывались слёзы при виде такого Ван Гога, что полностью обезоруживало его какие-либо действия. — Нравится, когда другие подле тебя страдают? — фраза, обращённая против него самого. — Прекрати, — шипит Лино, — ты многого не знаешь… — Я знаю достаточно! — возразил Хёнджин. — И эта бестолочь тоже с недавних пор стала мне дорога, понимаешь? И я порву ещё множество написанных им картин, только бы обеспечить ему безопасность. — Видишь ли, если Ин Сон тебя выберет, мы надолго с тобой распрощаемся, — с наигранным сожалением выпалил ректор, — ты нужен нам здесь и сейчас, Чанбин дал очень хорошие рекомендации, касаемые твоих организационных способностей, да я и сам не раз убеждался в этом, чего греха таить. — Но я хочу работать заграницей! — Хёнджин, — мягко обратился он, — ты же не знаешь, что за работа тебя ждёт, зато академия слепит из тебя отличного куратора, подумай… — Твой злой язык лишил меня возможности свалить отсюда, — бушевал он, толкая музыканта в грудь, — решил окончательно привязать меня к себе, как бедняжку Ёнбока? Удар за ударом, а Чанбин продолжал всё также стоять неподвижно и смотреть на Хёнджина взглядом полным сожаления. — Я тебя всем сердцем ненавижу, — сквозь сжатую челюсть процедил Ван Гог. Когда Хёнджин немного успокоился и запрокинул голову на спинку дивана, Чанбин занял место рядом и накрыл ладонью его ладонь. — Я расскажу тебе немного, зачем к нам посылают меценатов… — Бинни, я знаю! Они ищут тех, кто будет писать картины вместо знаменитых художников, отбирают студентов по стилю написания, иногда вывозят в другую страну, если художник-иностранец… — Это вам так внушают, — грубо оборвал Чанбин, адресовав злость вовсе не на Ван Гога, а на проклятую академическую верхушку, — ты же не думаешь, что система рабовладения полностью исчезла из этого мира? — тот поморщился, откровенно не понимая, почему музыкант резко заговорил об этом. — Студентов рассылают отнюдь не на подмогу престарелым художникам или музыкантам, вас отбирают туда, чтобы удовлетворять самые низменные потребности похотливых и зажравшихся ублюдков. Иными словами, парни здесь всего лишь рабы, живой товар, который будут использовать по назначению: кто-то станет жертвой сексуального насилия, кто-то прислугой, с которой можно «поболтать» об искусстве, кто-то жертвой экспериментов. Это грязный бизнес, Хёнджин, только легальный (для отвода глаз). Много ли ты слышал о тех, кто покинул академию под видом работы за границей? Редко когда молодые парни доживают и до двадцати пяти, над ними измываются так, что следа не остаётся о существовании. А всё ради чего? Чтобы какой-нибудь мужик мог остаться ни при делах, сохранив репутацию, удовлетворив при этом тёмные потребности своей личности. Меценаты не всегда работают с деятелями искусств, лишь за редким исключением, в основном они работают на бизнесменов, политиков, на всех тех, кто не может в открытую кричать о своих отклонениях. Это самые настоящие маньяки, Хёнджин. А контингент академии? Безродные парни, либо взращённые в таких семьях, родители которых лично дают согласие на «продажу» сыновей, чтобы получить финансовую поддержку. Чтобы поддерживать статус учебного заведения, верхушка тратит огромные средства на профессионалов своего дела, так же растит их в стенах. Ваши преподаватели, Хёнджин, это бывшие выпускники, которым заткнули рты, их ровно так же, как и вас держат в клетке. Видишь ли, академия не может просто подарить свободу тем, кто слишком много знает, шантажирует угрозой жизни, наркотиками, что кураторы обязаны пропагандировать студентам, чтобы те попали в ту же ловушку. Родителям студентов из богатеньких семей настолько промывают мозги статусностью и престижем учебного заведения, вещают о том, что работа здесь после выпуска – лучшее, что можно возжелать для своих детей. Грязные деньги решают всё. Я отстаивал твою кандидатуру будущего куратора лишь потому, что так можно было выиграть немного времени, пока мы с Лино не приведём план в исполнение, спасти твою жизнь, блять, да не только твою… Мне было плевать на других, пока Сынмин не настоял на том, что вытаскивать из этого днища придётся всех, а Лино поддержал его. Ректор, к слову, мой бывший куратор. Охуенно «поднялся по карьерной лестнице», выместив предыдущее руководство, да? Тоже в своём роде вывернулся так, чтобы спасти себе шкуру. Я думал, что меня постигнет та же участь, пока Лино не предложил иной выход, где, в какой-то степени, ещё можно остаться человеком…

— Джисон…

— Да пусть идёт! Всё равно от твоего пристального контроля никому не укрыться.

Последнее, что услышал Пабло перед тем, как уйти. Ему не хотелось углубляться в размышления настолько, что проще было выстрелить себе в голову, не хотелось заговаривать с кем-либо, чтобы не сорваться. Он едва приблизился к истине, как появились новые вопросы, ответы на которые знали все, но почему-то умалчивали. — Всё в порядке? — поинтересовался господин Ин. Джисон слонялся по коридорам академии. К этому времени они не кишели студентами, зато меценат начинал полноценную работу. В ответ на чужой вопрос Джисон лишь заторможено покачал головой, мол, в порядке… — Смотр художественной самодеятельности в этом году претендует на самое грандиозное событие академии, — весело объявил тот, — студенты будут достойно вознаграждены за свой непосильный труд… — Ага. — Твоя картина просто выше всяких похвал, — Ин Сону хотелось немного подбодрить морально опустошённого студента. — Я ведь даже не сдал её. — В этом не было необходимости, я ведь успел оценить её ранее, ты ведь успел показать полотно задолго до экспертной оценки, знаешь, оно затмило те, что я рассматривал пару минут назад. И как давно мы перешли на «ты»? Джисона даже это не обрадовало. Я показывал картину ранее? — В любом случае, результаты объявят на мероприятии, просто дождись. — Обязательно, — без особого энтузиазма произнёс Пабло.

***

Ёнбоку не куда было податься. Последнее время он проживал в доме Чанбина, вернее, куратор лишил его возможности обитать где-либо помимо его жилплощади. Но теперь туда соваться не было необходимости. Крис приютил его у себя, услышав от Лино последние полгода жизни белокурого. — То было ожидаемо, — прокомментировал Крис в разговоре с художником, — Чанбин начал настораживать меня ещё тогда, когда за ним приударил Джастис. Лино нахмурился. — Я понимаю, ты несёшь непосильное бремя вины, но ведь я тоже мог предотвратить кровь на чужих руках, — еле слышно произнёс Крис, — я не оправдываю Джастиса, но, если бы не он, мы бы сейчас гнили в земле. Мне жаль, Лино. Тот намеренно пропустил мимо ушей речь о музыкальном меценате, блокировал воспоминания, дабы окончательно не выйти из строя. — Присмотришь за Ёнбоком? — Лино резко сменил тему. — Он попал под чанбиново влияние, быть может, обречён повторить участь Джастиса… — опять о нём, — не хочу допускать чего-то подобного вновь. — Конечно, я присмотрю за ним.