04:20 на часах

Есть раны, о которых не говорят. Минхо мчался на бешеной скорости, судорожно вцепившись в руль, не медлил. Ему было известно, что Джисон не в городе. Место, где, весьма вероятно, мог находиться младший, отныне трудно было назвать «секретным» или «личным». Минхо довелось бывать там. Только потому, что Джисон сам этого захотел. Машина предательски заглохла. Что и ожидалось от подержанной рухляди. Вечерняя прохлада пронизывала воздух. Пикассо покрылся мурашками то ли от холода, то ли от страха, и рванул вон из машины, стуча зубами. До секретного места было рукой подать, в конце концов, за дорогой уже темнел хвойный лес. — Часто здесь бываешь? — с неприкрытым любопытством поинтересовался Минхо. — Когда приспичит, — коротко бросил Джисон. Конечная остановка, вперёд на восток вдоль дороги, — и они на месте. Минхо не стал расспрашивать Джисона о чём-то ещё, молча следовал за ним и озирался по сторонам. Настоящий ад начался, когда парни устремились к кромке леса, с каждым шагом ступая всё дальше и дальше, пока не наткнулись на мелкий овраг. — Предпочитаю испытывать порывы вдохновения именно здесь, — наконец заговорил младший, — отдыхать от парней и повседневной жизни. Он и впрямь обожал сидеть на упавшем трухлявом бревне и смотреть на яркий розовый закат, ожидая, когда погаснет солнце. Джисон и сам не понял, почему захотел провести вечер в компании Минхо. Как тому вообще удалось вписаться в чужую «зону комфорта»? Быть может, тому виной тщетные попытки старшего заполучить внимание одного конкретного человека? Минхо был настоящей «болью в шее», над которой Джисон был не властен. В нескольких метрах от него показалась знакомая фигура. В звенящей тишине звучали тревожные ноты. Минхо отказывался видеть то, что происходило на его глазах. Джисон неловко махал ему рукой, пока его ноги втаптывали верёвку в пожухлую листву. — Ты ведь сильный! — на весь лес раздался громкий крик старшего. — Сильный человек! Какого чёрта ты творишь?! Спотыкаясь, но не разрывая зрительного контакта, Минхо бросился по направлению к Джисону. Комментарии и впрямь были излишними. Достаточно просто быть рядом… — Одно сорванное выступление – не повод так с собой поступать.

… одно сорванное выступление…

— Как? — на грани слышимости вопросил Джисон. — Хо, как? Он грустно усмехнулся, застав Минхо врасплох. — Ты так громогласно заявляешь о том, что это – не повод, неужели бывал на моём месте? Они стояли друг напротив друга на расстоянии протиснутого меж телами альбомного листа. Минхо заторможено качнул головой, мол, «нет, врагу не пожелаешь побывать на твоём месте, Хан Джисон». — Тогда я ни за что не поверю, что ты сможешь понять меня должным образом. В этом его правда: Минхо не доводилось испытывать на себе пренебрежение и отвержение со стороны значимых людей, не доводилось испытывать эмоциональную боль, он не задавался вопросом «Зачем ему жить?», он не терял интерес к тому, что раньше приносило удовольствие, он не поворачивался к миру спиной, но, что немаловажное, у Минхо всегда была возможность обсудить с отцом или братьями всё то, что его пугало и расстраивало. Пикассо обречённо спросил: — Разве ты не думал о людях, которым ты не безразличен? — Очевидно, что вы бы ныли по мне, — пожал плечами тот, продолжив с пугающим спокойствием: — это естественный процесс, но он того не стоит, Хо. Мы всё равно встретились бы, не в этом, так в другом мире. Только вам ещё жить да жить, ну а я бы дождался вас там… Минхо вобрал побольше воздуха через нос, запрокинул голову и крепко зажмурился, пряча настоящую реакцию на услышанное. — Хотелось бы мне ничего не чувствовать. В конце концов, Джисон – подросток, не поющая машина, не чувствующая усталости. В глубине души он проживает свою боль, но снаружи – делиться ею не спешит. Ошибки и раны не признаёт, чем только усугубляет ситуацию. А как иначе? Мир подкидывал ему предательства и разочарования, научил не доверять. Другое дело – «Мир грёз». Он намного реальнее действительности. Джисон там рок-звезда, у которой за плечами огромная поддержка, он сытый и тепло одетый. В «Новом мире» даже есть крыша над головой и ощущение полной безопасности. Он не хотел уйти из жизни, а просто хотел другой жизни, которая, к сожалению, доступна только в мечтах, если учитывать реальность. Минхо чувствует себя полным придурком. А ведь я даже не подозревал, как ему плохо. Снаружи Джисон весь такой гордый и независимый, создающий впечатление сильной и непоколебимой личности, а внутри весь изувеченный струнами поломанной гитары, смертельно раненый. — Ты позволишь разделить с тобой это тяжкое бремя, Пабло? Джисон непонимающе вскинул бровь. — Почему «Пабло»? — Задержишься подольше в этом мире, расскажу.

***

Пары сократили. Деканат ссылался на подготовку к предстоящему «Гала-концерту». Студентов отпустили пораньше и отменили вечерние занятия в клубах. Спустя какое-то время после того, как Чанбин насильно выгнал парней из репетиционной, на его телефон пришло сообщение от проректора. Музыкант незамедлительно направился к нему в кабинет. Примечательно было и то, что в подобных местах отсутствовали камеры видеонаблюдения. В студийке они тоже отсутствовали. После того, как Чанбина назначили куратором, его «деятельность» резко стала непубличной. Он вместе с Ёнбоком избавился от «лишних глаз». К сожалению, музыканту было известно, что за «разговор» ждал его в стенах, неоснащённых видеонаблюдением. За рабочим столом проректора сидел Ёнбок, на лице которого с момента чанбинова появления не дрогнул ни один мускул. Позади одарённого студента стоял охранник-сменщик, а на небольшом кожаном диване вольготно расположился и сам проректор. — Наш секретарь не выходит на связь уже второй день, — мрачно произнёс он, — от господина Ина никаких вестей. Не подскажешь, куда они внезапно пропали? Проректор окинул Чанбина холодным взглядом. Куратор заметно напрягся, чем лишь усугубил своё положение. Насчёт Ина он был прекрасно осведомлён, но о «пропаже» секретаря слышал впервые. Если это дело рук Лино, явно одним избиением не отделаться: секретарь держал при себе немаловажные «бумажки», был поверенным лицом верхушки и знал чуть больше, чем Чанбин и Лино вместе взятые. — У вас так сложно вырваться в отпуск, — на вопрос, адресованный Чанбину, ответил Ёнбок, к слову, в своей манере, — полагаю, не получив желаемого, секретарь не придумал ничего лучше, чем написать и подписать заявление самостоятельно. Войдите в положение, человек беспрерывно насилует себя бумажной волокитой, — издевался Ёнбок, подразумевая под «бумажной волокитой» составление списков на продажу и ведение личных дел, — кажется, следующий на очереди кто-то из бухгалтерии. Проректор резким взмахом руки заставил Ёнбока заткнуться. — В твоих же интересах сказать нам, кто избавился от наших подручных. — Хочешь верь, хочешь нет, но я действительно не в курсе, кто и зачем избавился от этих двоих, — Чанбин старался подавить внутреннее волнение. Он также не ходил вокруг да около, называя вещи своими именами. Верхушка и без того в курсе, что секретаря и господина Ина прикончили. Её волновало, кто осмелился сотворить подобное. — Тот, кому перешли дорогу. — Не унимался Ёнбок, за что получил удар от охранника. — Ошибся. — Белокурый поднял руки в мирном жесте. — Бухгалтерия не в счёт, следующий на очереди явно этот ублюдок. — Ёнбок иронично скривился, вытер кровь на разбитой губе и едва сдержался, чтобы не двинуть охраннику в ответ. Он что, ширялся? Его же за такие выходки, как минимум, лишат языка! Чанбин бросил на Ёнбока неодобрительный взгляд, мол, «завались, пока не стало только хуже». Но тот даже не посмотрел в его сторону, лишь продолжил и дальше создавать себе множество проблем. — Кстати, могут прихлопнуть и того, кто является правой рукой ректора, — он усмехнулся, сомкнул руки в замок и завёл за головой, пристально глядя на проректора, — тебя имею в виду. Предугадывая очередной удар охранника, Ёнбок словесно его опережает. — Ещё раз двинешь, прилетит вдвое больше, — возвысив голос, бросил он, едва ли шелохнувшись, — как видишь, я даже не связан. Удивительно, но охранник застыл. Кажется, они оба знали своё место и роль. Отступать от сценария было незачем. Не похоже, что он ширялся. Тогда какого чёрта Ёнбок ведёт себя, словно невменяемый?! Проректор, к слову, вёл себя так, будто студента и вовсе не существовало. Куда больше того интересовала чанбинова персона. — Я разузнаю, кто прикончил секретаря и Ина, — уверенно произнёс Чанбин, хотя у самого напрягался каждый мускул то ли из-за страха, что не получится выиграть время, то ли из-за присутствия белокурого, который мог последовать за мёртвыми ублюдками в любую секунду, — и лично приведу его к вам. Проректор отмахнулся. — В этом нет необходимости, Со, ты давно перестал быть полезен. К тому же, я вычислил, кто стоит за убийствами. Берёт на понт. — Тогда по какому поводу меня вызвали? — сквозь сжатую челюсть вторил он. — Глупый вопрос для такого образованного преподавателя. — Проректор поднялся с дивана и поравнялся с Чанбином. — Придётся повторить, ты перестал быть полезен, Со. Знаешь ведь, что следует после этой фразы. Проректор сделал телефонный звонок, после которого появились ещё двое охранников. Они резко заломили руки куратора, отчего тот моментально замолк, сдерживая болезненный стон. — Ты начал забывать на чьей стороне находишься. — Проректор запустил пятерню в чанбиновы волосы и оттянул назад, тот в ответ прошипел. — Зачем ты завалил подручных? Ну же, поведай, Со. Чанбин понимал, к чему ведёт весь этот цирк. Похоже, верхушка не собиралась играть в детективов. Куда проще повесить убийства на неугодного куратора. — Сдаёте позиции, — тот ядовито улыбнулся, — хотели бы убить, сделали бы это без лишних разговоров. Если вы усомнились в моей профпригодности, значит, я всё равно подохну. — Проректор выпустил волосы Чанбина и согласно кивнул. — Но перед этим вы выудите из меня всё, что мне известно, так? — Преподаватели Лино и Крис уже не живцы. Руководство совершенно не волнует, что они замышляют. Избавиться от них не составит труда. Нас интересуешь ты, вернее, то, что ты «припрятал». В твоих же интересах принести нам это. Чанбин даже не пошевелился. — Нет, — авторитетно бросил он, — но, если я сдохну раньше положенного, это моментально даст о себе знать. Проректор попытался сохранить бесстрастное выражение лица. Что руководство, что Чанбин уже выучили друг друга наизусть. Старший понимал, что Со вовсе не манипулирует им, а говорит чистую правду. Ему наконец-то удалось вывести верхушку из строя, имея в запасе поистине мощное «оружие». Мой план единственный и эффективный, почти безупречный. Лино что-то недоговаривает. Такое чувство, будто он врал нам с самого начала. Крис слетает с катушек. Сынмин… чем он дальше от правды, тем безопаснее. Хёнджин жив благодаря мне, но одновременно и мёртв, находясь подле. Ёнбок, я рассчитываю на тебя. Страшная правда в том, что Чанбину стало глубоко плевать на братьев. Он лишь Сынмина готов защищать ценою своей жизни. — Неправильно выразился, — куратор прочистил горло, поднял голову и сердито взглянул на старшего, — если Сынмин подохнет раньше положенного, это моментально даст о себе знать. — Я проверял тебя на прочность, Со. Конечно, мы не в той ситуации, где можем с лёгкостью избавиться от вас обоих, но… — проректор выдержал паузу и кивком указал в сторону белокурого, — если ты не подчинишься, то студент Ли лишится кислорода. — А вы миллиарда долларов. Снова берёт на понт. К счастью или к сожалению, но Чанбин знает, что верхушка в ближайшее время совершит продажу самого одарённого студента за всю историю существования академии. Баснословная цена. Кому и зачем понадобилась голова Ёнбока? Ёнбок бесценен. — Знаешь, ты скрасишь мой день, если мне посчастливится видеть, как студент Ли мрёт на моих глазах. Давно пытаюсь от него избавиться, но эта гадина не убиваемая. Валяй! Ёнбок сложил руки на столе и со скучающим (или же с обречённым) видом посмотрел на проректора. — Я предупреждал, что – такое себе средство манипуляции, — на грани слышимости молвил белокурый, — вы не в том положении, чтобы повелевать Чанбином, уж лучше делать то, о чём он попросит. Помнится, я говорил, что он метит на место ректора? Чанбин не сомневался – Ёнбока не тронут. Велика вероятность, что накажут охранника, проехавшего кулаком по лицу товара повышенного спроса, нежели прихлопнут студента, возомнившего себя господом Богом при действующей верхушке. Зная свою судьбу, Ёнбок вёл себя, как хозяин, «общался» с руководством в насмешливо величественном тоне, до хуя чего себе позволял. Чанбин всё просчитал. Чанбин не учёл погрешности. — Семья политика, с которым ты зверски расправился, пообещала несколько миллиардов за голову убийцы. — Какое совпадение, я как раз мечтал оказаться в семье, — парировал белокурый. — Желание мстить порождает множество опрометчивых поступков, ведь людьми движут эмоции. — К чему ты клонишь? — Ёнбок сделался серьёзным. Это не по сценарию. — Вы проинструктированы, — проректор обратился к охранникам, направляясь к выходу, — ты сам сказал, что лучше потакать преподавателю Со. Наш господин просит хлеба и зрелищ, просит задушить гадину. На то его воля. — Хватит паясничать. — Семья того политика не знает убийцу в лицо. Понимаешь, к чему я? — напоследок бросил старший через плечо, а затем и вовсе скрылся в коридорах корпуса. Чанбину и Ёнбоку стало не до шуток. Парни второпях переглянулись. Белокурый почувствовал, как ему в шею впилась игла. Музыкант резко подался вперёд, на что ему лишь сильнее выкрутили руки. — Как же тебе не плевать, — охранники в голос рассмеялись. Один из них врезал Чанбину по колену, отчего тот потерял равновесие и повалился на пол. Второй же приставил дуло к виску. — Не переживай так сильно, — съязвил прихвостень верхушки, — твой парень сгинет безболезненно. В шприце содержалась смертельная доза вещества, за которое Ёнбок месяцами ранее был готов продать душу. — Мгновенная остановка сердца, не более. Охранник, что всадил иглу, пригрозил Ёнбоку: — Дёрнешься, твоему парню прострелят конечность. Бэнд Ёнбока заявился на репетицию не в полном составе. — Гониль, грёбанный борец за справедливость, так и не явился в кампус. — Белокурый рвёт и мечет. — Ладно пары проебал, но сцену… Расщиплю его на атомы. — Папа, ты же знаешь, каким бывает отходняк. — Да, Гониль пришёл в общежитие угашеннее некуда. Обычно он дозирует. Пары сократили. Джисон пообещал старому другу встретиться. Брайс любит этот бар за то, что здесь можно послушать живую музыку. Местным исполнителям сопутствует удача, публика обожает их, а хозяин респектует за каждое выступление. Рок-каверы являются фишкой и способствуют продвижению не только самих исполнителей, но и самого заведения. Новый бэнд Брайса считает это место домом. Днём в баре до безобразия спокойно. Парни занимают столик близ окна. — Не сочти за бестактность, но мне и правда жизненно необходимо знать, что случилось с тобой за последние несколько лет. Брайс, откровенно говоря, не понимал, как выстроить диалог с Джисоном. Перед ним сидел не друг, с коим прошли огонь и воду, а совершенно незнакомый человек. Старший в свою очередь преобразился лишь внешне, внутренне он всё же остался тем же Брайсом, тактично терпимым и уступчивым, разве что некоторые жизненные неурядицы вынудили его наблюдать за людьми, заглушать игривую и весёлую сторону собственной личности. — Не поверишь, но мне бы и самому этого хотелось, — на лице Джисона появилась виноватая улыбка, — всё, что мне известно, так это жуткие последствия после дорожного происшествия. Некоторые воспоминания посещают меня фрагментарно. Я практически ничего не помню. Брайс сочувствующе кивнул. — Хо, то есть… Лино сотворил с тобой такое? — он старался разобраться объективно, к сожалению, ему было известно, как Минхо водил тачки. Джисон помотал головой, резко меняя тему разговора: — Вы с ним враждуете? — В прошлом мы очень крепко дружили, не конфликтовали, но после одного нелепого случая наши пути разошлись, а Хо затаил обиду. — Поведай, быть может, в моей голове многое прояснится. — Кажется, это произошло в две тысячи двадцать втором году. Мы выступали в клубе на разогреве. Не знаю, что конкретно пошло не так, но с нами расплатились пакетом травы. В бэнде уже был один торчок, правда, никто на тот момент не догадывался, что один из нас балуется запрещёнкой. Он показал нам, как правильно делать самокрутку. — Взволнованное выражение лица Брайса сменилось на виноватое, повеяло лёгкой паникой, будто музыкант не общается с давним другом, а учит его плохому, бередя старые раны. — Я тогда дал добро выкурить по одной после выступления… Джисон, об этом и правда нелегко говорить. Просто знай, что такой способ «расслабиться» пришёлся тебе по вкусу. И двух дней не прошло, как пакет с травой стал совершенно пустым. Хо пришлось даже подключить Сонджи. Быть может, разговор с ним многое прояснит. Им с Хо удалось на какое-то время привести тебя в порядок. Джисон благодарно кивнул. — Ты прав. — Одна мысль всё же не даёт мне покоя вот уже несколько лет: почему Минхо забрал тебя от нас и навсегда оборвал связь? Я понимаю, что он испугался за твою персону, предполагая, что подобная среда сделает из тебя наркомана, но ведь наш бэнд вовремя остепенился и впредь больше не допускал таких ошибок (клавишник исключение). Мгновенная потеря доверия без права на «реабилитацию»? — Скорее всего. — Помню, что Хо жутко триггерило от упоминания о наркотиках. Он не одобрял нашу деятельность, загонялся по поводу того, что мы станем склонны к разного рода зависимостям из-за нервов и плотного графика. Как-то наш клавишник встал на защиту дряни в присутствие Хо, бездумно ляпнул, что эта отрава даёт творческим людям «новое видение» и прилив вдохновения… пугающе лёгким путём. Лино так ненавидел наркотики, что в будущем связал свою жизнь с ними. Звучит абсурдно. Возможно, его триггерило с них, потому что он столкнулся с ужасными последствиями подсадки в стенах академии. Он просто не хотел рисковать и решил в корне пресечь любое соприкосновение с дурью, а тут я… — Джисон, я всё ещё виню себя за то, что позволил раскурить тот косяк. — Его глаза смотрели прямо на Пабло, тяжёлые, затравленные, наполненные горечью и сожалением, младшему сделалось невыносимо находиться рядом со старым другом. — Хо сказал, что ты умер от передозировки, что это мы тебя убили, я убил… Тот резко покачал головой, выражая полное несогласие. — Брайс, перестань, — голос дрогнул, — ты не должен был нести за меня ответственность, мои ошибки – мой горький опыт. Мне очень жаль, что тебе пришлось жить с чувством вины. Слова на язык не ложились. Возможно, Джисон мог сказать что-то ободряющее и облегчить тяжёлую ношу Брайса, но… тот уже похоронил несколько друзей, своих младшеньких, за которых, по собственному же решению, был в ответе. И что бы Джисон не сказал, избавиться от раздирающего чувства вины у Брайса уже не получится. К тому же, Джисону кое-что удалось вспомнить. Ни ты, ни бэнд, ни тот чёртов косяк здесь ни причём. Кажется, я начинаю понимать, почему Лино было проще сказать Брайсу, что меня не стало. От пары косяков я бы так не подсел. Всему виною тяжёлые наркотики. И я вспомнил, когда сидел в салоне автомобиля Лино, кто «открыл» мне эту дрянь. У него был доступ к наркотикам, у него была неописуемая ненависть к моей персоне (причём взаимная), он всегда был рядом и контролировал, даже моим будущем распорядился, словно хозяин. Возможно, если бы я тогда его послушал и разорвал с Минхо связь, всё было бы иначе.

Сонджи. Нужно срочно поговорить с ним.

Прошлой ночью. — Хан Джисон, выйди, не то я вышибу эту чёртову дверь! Перед тем, как полностью отключиться, в глаза Джисону бросилась старая потёртая кожаная куртка… Джисон нуждался в кожаной куртке. Это их первое выступление на большую аудиторию. Нужно выглядеть соответствующе. Позволить вещь из бутика выходцы гетто не могли. Минхо заприметил в секонде похожую косуху. В тайне от бэнда, без гроша в кармане, он направился в ближайший магазин подержанной одежды. Сонджи и братья, по возможности, одевались именно там. Продавец знал их в лицо. — Ну, пожалуйста, — ещё бы немного, и он тотчас начал бы валяться в ногах, — мой друг не может позволить себе такую дорогую вещь, — продавец отказывался слушать, — всего на одно выступление, — не унимался Минхо, — я верну куртку в целости и сохранности. — Знаю я вас, геттовских (читайте, как «отбросов»), — рявкнул продавец, — сказал же, нет! Ещё стоишь и врёшь прямо в глаза. Пришёл бы он с Сонджи, всё прошло бы в лучшем виде: ко взрослому большое доверие, он умело торговался и договаривался. Минхо всего лишь отзеркалил поведение продавца, не более. — Да эта тряпка десять раз ношена, — он пару раз стукнул по прилавку, на котором лежала косуха, — а ты вцепился в неё так, словно она брендовая. И я не врал, когда сказал, что верну её в целости и сохранности. Сейчас я за себя не отвечаю. Минхо стянул вещь с прилавка и быстро выбежал обратно на улицу, растворяясь в толпе прохожих. Продавец и глазом моргнуть не успел. «Пусть и таким варварским способом, но мечта Джисона сбудется. Он будет блистать на выступлении в этой косухе, будет красиво выглядеть, будет выделяться» — прокручивал в голове Минхо. В тот момент он не думал о семье, о репутации, которую Сонджи и братья обеляли на протяжении нескольких лет, также не думал о долгах и совершённом правонарушении. Минхо хотел обрадовать Джисона. Да, дверь всё же вышибли. Лино привёл Пабло в чувства нашатырём. — Давай реже демонстрировать друг другу негативные эмоции? — мирно предложил младший. Он сам того не ожидал, что его так ошарашит после их «ссоры». Лино уселся напротив. Грудь вздымалась в такт неровному дыханию, на лице проступила испарина. Старший отбросил вату и нашатырь в сторону и небрежно взъерошил волосы. Глядя на Лино, Джисон почувствовал себя уязвлённым. Он не знал, что говорить, что делать и куда вообще двигаться дальше. Глаза Пабло покраснели. В проблесках воспоминаний было тепло, за них хотелось держаться. После неудачной попытки самоликвидации, Минхо долго ломал голову, как же ему должным образом поддержать Джисона. Тот выбрал любимую песню в качестве репертуара на разогрев, столько времени пожертвовал на репетиции и всё зря… Нет, не зря. Появляться на глазах Сонджи после того, как продавец сообщил о «выходке» любимого сына, ну такое себе приключение. В доме остались краски и листы: хочешь не хочешь, а переступить порог придётся. — Сам пришёл. Сонджи напугал его. Минхо не ожидал, что отец заночует в комнате сына. Младший заявился глубокой ночью, почти бесшумно. В доме кроме Сонджи никого не было. — Не подскажешь, что творится с тобой в последнее время? — не сбавляя требовательного тона, вопрошал он. — Пикассо резко вселился, — грубо выпалил Минхо, ища художественные принадлежности в нижнем ящике шкафчика. Сонджи присел рядом и придержал дверцу. — Вспомнил, что зачётная неделя на носу? — издевался он. Минхо цокнул. — Пикассо вообще-то бросил учёбу… Сонджи кинул неодобрительный взгляд. — Даже не думай. — Всё, закрываем тему. — Минхо вручил часть листов отцу. — Лучше помоги кое с чем. Любимый сын лишь физически присутствовал в спальне, мыслями он был уже где-то не здесь, не с Сонджи. Помоги… — Ты это серьёзно? Просто Минхо редко просил отца о чём-то (кроме того, что касалось гаража и тачки). Сонджи резко позабыл о воровстве, об угнанной тачке, об успеваемости Хо. — Я накидаю референс, его нужно будет перенести на все листы. — Их довольно много. — Для дипломированного художника в виде тебя это не должно быть проблемой. Отец с сыном убили ночь на создание афиши для выступления. Сонджи не стал ни о чём расспрашивать Минхо. Ему было достаточно горящих этой идеей глаз, сумасшедшего энтузиазма и рвения, чтобы поскорее воплотить задумку. Достаточно было и того, что Минхо вновь взялся за кисть по собственному желанию, а не из-под палки и требований Сонджи. В обед Минхо созвонился с Сынмином. — Сможешь выбраться на какое-то время? — торопливо поинтересовался он. — Для тебя любой каприз, тем более мы давно не виделись. Чан заглянул перед подработкой и помог Минхо починить старую тачку (та, что поновее, заглохла на пути к лесу, и её пришлось оставить на дороге). — И насколько же её хватит? — рассмеялся Чан. — Что, движку совсем кранты? — обеспокоенно выпалил тот. — Да вроде в норме, я о другом, — Чан захлопнул капот и сложил руки на груди, — через сколько минут ты снова превратишь эту малышку в груду металлолома? — А-а-а, ты об этом, — Минхо отмахнулся, — когда-нибудь я куплю по такой каждому из вас, — Чан в ответ ещё сильнее рассмеялся, — вот увидишь. Сынмин и Минхо проехались по окрестностям гетто, кружили близ центра и расклеивали листовки в доступные места. — Чёрт, я бы тоже посетил выступление, но у нас репетиция в закрытом клубе, — виновато молвил Сынмин, прощаясь с братом, — хоровое пение, три шкуры сдерут, если пропущу. Он притянул Минхо к себе и крепко обнял. — Не последнее выступление, — обнадёжил тот, — придёшь в следующий раз. — Чан просил передать, что оставил канистру с бензином в гараже. — Как раз хватит, чтобы доехать до парней. Сынмин поджал губы и шмыгнул. — Чанбин что-то говорил про парней, с которыми ты проводишь время, даже обидно. Минхо запрыгнул в тачку. — Сейчас я им нужнее, не будь таким собственником, Сынмин, и спасибо за помощь. «Обрадую Джисона, что выступление состоится» — подумал Хо. — В смысле «ты никуда не пойдёшь»?! Скажи, что мне послышалось. Брайс заменил гитару, тебя ничего не останавливает. Не унимался Минхо. Он застал Джисона одного. Парни наверняка отправились на подработку. Те, к слову, работали, не жалея сил, ещё и как-то успевали заниматься музыкой. Джисону весной стукнуло шестнадцать. Официальной подработке он предпочёл музыкальную деятельность. Парни одобрили его выбор. Денег (по меркам гетто) им хватало, а тексты сами себя не напишут. — Чуть не забыл! — Минхо полез в рюкзак и вытащил оттуда косуху. — Вот, прими. Она почти такая, о которой ты грезил. Старший заметно растерялся, вцепился в эту несчастную куртку так, что не вырвать. Джисон ничего не хотел, равнодушно пялил куда-то сквозь Минхо и заторможено качал головой. — Зачем ты так стараешься? В данный момент, он не мог с должной искренностью разделить энтузиазм друга. Джисон почувствовал себя полным ублюдком, вредителем чужого труда. Минхо в ярких красках расписал ему то, как организовал несостоявшееся выступление, почти реанимировал, а он так по-свински с ним поступает. Минхо даже нашёл сцену на отдалённой площади. Такие сцены обычно устанавливали в праздничные дни, затем убирали, как только прекращалось мероприятие. В народе их называли «летними сценами». А эту не убрали, оставили… — Ты знаешь, зачем я так стараюсь, — тяжело ворочая языком, выпалил Минхо, непонимающе смотря на Джисона, — поехали, — на грани слышимости почти умолял он, — поехали, Хан Джисон… — Оставь эту ненужную затею. Его бы воля, и гитара Брайса превратилась бы в щепки. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Хан Джисон. Он больше не смотрел на юного музыканта. Не мог. У самого глаза были на мокром месте, чего Минхо не любил демонстрировать прилюдно. Он наспех вытер лицо рукавом толстовки, смял косуху и засунул обратно в рюкзак. — Я всё равно увижу выступление, — запинаясь, бросил художник, — с тобой или без тебя, но увижу. Джисон не успел ничего сказать в ответ, как Минхо забрал гитару и уехал по направлению к площади. На полу валялась написанная им афиша. Странно, Джисон увидел в ней картину непризнанного гения. Идиот! Идиот! Идиот! То ли он. То ли Джисон. С чего он вообще взял, что они с Хан Джисоном похожи? Минхо сломить гораздо сложнее, нежели этого музыканта. Минхо, к слову, понял это только сейчас. Он всегда считал себя слабее в окружении близких, не замечая, что его воля в разы больше, чем у братьев или Сонджи. Хоть они и выбились в люди благодаря отцу, но сколько раз тот хотел опустить руки… Упрямства и потребности жить в хороших условиях у Минхо было не занимать. Он практически приказал отцу отреставрировать дом и любой ценой обзавестись какой-никакой тачкой. Он подначивал братьев ввязываться в авантюры, которые иногда заканчивались чем-то хорошим, к примеру, новыми строительными материалами. Он настоял на том, чтобы во дворе появились собаки. Сонджи был категорически против этого, ссылаясь на то, что семья и так сводит концы с концами, «чем мы будем кормить этих собак?». Но Минхо его в очередной раз ослушался. В итоге, их дом воры обходили стороной. Любимый сын приручил таких бродячих псов, что даже братьям пришлось заслужить их доверие, пока те окончательно не привыкли к ним. Если Минхо что-то захотел, он получит это любой ценой. Сейчас то же самое. Осень в этом году выдалась крайне холодной. Минхо добрался до площади к ночи. На ту сторону почти не падало освещение фонарных столбов. Но художника и это не волновало. Он был одержим идеей спеть чёртову песню, любимую песню Джисона, и тогда бы его отпустило. Пока ехал, прослушивал на репите диктофонную запись с репетиций бэнда, прослушивал и оттачивал иностранные слова. Не понимал, наверняка и произносил неправильно. У Джисона получалось лучше. Возможно, в младшей школе тот хорошо освоил английский язык. Всё возможно… Минхо ничего не знал о прошлом Джисона. Они встретились, будучи подростками, и как оказались в гетто друг другу ещё рассказать не осмелились. — Никто не пришёл… Площадь оказалась пустой. — Хоть бы собака пробежала… Минхо напялил ворованную куртку, перекинул гитару через плечо и с грохотом хлопнул дверцей машины. Он взобрался по подмосткам и принялся неопытно дёргать за струны, попутно вспоминая нужные аккорды. Гитара давалась ему с трудом. Джисон тогда отчаялся, что Минхо так и не сумеет освоить инструмент, предложил солировать во избежание подрыва самооценки друга. Гитара звучала и без дополнительной установки. Руки Минхо мёрзли, осенняя прохлада не жалела никого. Пикассо не слышал слова песни, их заглушали звуки стучащих друг о друга зубов. Но петь продолжил ровно как и играть. I’m… So lost… You’re… So gone…

Я…

Так потерян…

Ты…

Далеко…

У Минхо было три попытки на исполнение песни. На четвёртой ему уже хотелось спалить гитару, чтобы согреться. «К чёрту, мне никогда не освоить этот инструмент» — корил он себя. Guess I really got what I've had coming… But don't cry 'cause there's still time… Fade this scene…

Полагаю, я действительно получил по заслугам…

Но не плачь, ведь ещё есть время…

Растворить эту сцену…

Холодные руки накрыли чьи-то тёплые ладони, которые помогли взять трудные аккорды. Мелодичное пение в прямом и переносном смысле грело уши. Неправильно, что Джисон хотел «отсидеться» в зрителях. Его место здесь, на сцене. Его место здесь, рядом со мной. Полотно обрывается.

— Я готов ждать тебя вечно, пусть и в воспоминаниях. Приходи почаще, Пабло.

© Ли Минхо.