04:20 на часах

Мгновенная остановка сердца. Смертельная доза. Дёрнусь – Чанбину прострелят конечность. Думай, Ёнбок, пока ещё можешь. — Гадина убиваемая, — усмехнулся он, не сводя с Чанбина взгляда, в котором сквозь пелену безразличия, предназначенную для кого угодно, но не для болезненной любви всей его жизни, мелькнул проблеск щенячьей преданности, — мой поэт сопротивляться уже не будет. Чанбин задрал голову и настороженно заглянул в родные глаза. Встревоженный словами Ёнбока, он отказывался верить, что их разыгранной перед верхушкой постанове пришёл конец. Нет, ты не можешь… Нет, я слишком хорошо тебя знаю… Нет, ты не позволишь убить себя дозой и чужой рукой… Дуло намертво прилипло к виску. Чанбин тряхнул головой, молчаливо прося Ёнбока дать ему выиграть немного времени. Я что-нибудь придумаю… Он не готов наблюдать кончину Ёнбока. Они так не договаривались. Чанбин не сомневался, что именно ему суждено уйти первым, когда у его белокурой музы – ещё вся жизнь впереди. Твою вторую жизнь подсунут, определённо подсунут, под дверь закрытой студийки. Распакуй непременно, а сейчас не смей даже думать о лёгкой кончине. Ты ведь гораздо сильнее меня… Воздух в кабинете был густым и спёртым, пропитанным шлейфом ушедшего оттуда проректора, пропитанным вонючей охраной и невысказанных друг другу слов. Глаза Ёнбока горели холодным огнём, а губы были плотно сжаты. Он накрыл руку охранника, крепко держащую шприц, своей и произнёс, неотрывно глядя на Чанбина: — Сам. Его голос был низким и угрожающим. Шприц с тонкой иглой уже пробил шею, оставалось лишь ввести смертельную дозу и разом покончить со всем этим дерьмом. Охранник усмехнулся, вложил шприц в чужую руку и выжидающе замер. — Долбоёб. Последнее, что услышал Чанбин перед тем, как Ёнбок резко вытащил иглу и в считанное мгновенье всадил её в живот охранника, спустив рукоятку поршня до конца и опустошив цилиндр. Времени на «подумать» было катастрофически мало. Ёнбок выхватил пистолет из кармана полумёртвого охранника и направил на тех, кто стоял подле Чанбина. — Вы же знаете, на что я способен. Если причините ему боль, вмиг составите компанию своему дружку. Фраза «причините ему боль» повисла в воздухе, словно невидимая рана. Ёнбок поднял пистолет, целясь в грудь охранника, что приставил дуло к чанбинову виску. Ёнбок не дрогнул. Его руки крепче сжали оружие. Силы были неравны: двое из охраны, соответственно, две пушки против одного белокурого музыканта. — Последний шанс. Отпустите Чанбина. Теперь, в этом закрытом кабинете, Ёнбок и Чанбин были готовы довести дело до конца. Но в этот момент тишина кабинета была нарушена. Не выстрелом, а резким движением Чанбина. Он бросился вперёд, пытаясь вырваться из цепкой хватки охранника, хотел нанести удар, но подвела реакция, и тяжёлая рука амбала спустила курок, прострелив плечо. Чанбин почувствовал жгучую боль и отшатнулся. Ёнбок сделался в край отчаяннее. Когда он, пребывая в злобной агонии, выстрелил первый раз, пуля чиркнула по стене, оставив дыру в обоях. Он знал, что шансов больше не будет, выстрелил снова, целясь как надо, и прихлопнул охранника, что навредил его Чанбину. Второй не заставил себя ждать, держал пистолет наготове и почти прихлопнул Ёнбока, если бы Чанбин, несмотря на полученное ранение, не продолжил напирать. Охранник потерял равновесие, упал на пол. Оружие выскользнуло из его руки и отлетело в сторону, и куратор, не теряя ни секунды, бросился к нему. В глазах охранника, лежащего на полу, мелькнула паника. — Остановитесь! — крикнул он, пытаясь дотянуться до пистолета, принадлежащего мёртвому напарнику. — Поздно опомнился. Чанбин, с выражением странного спокойствия на лице, всадил в того пулю, после чего обратился к Ёнбоку: — 1:1? Белокурый усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Он с неприкрытой яростью пнул амбала, что всадил ему иглу в шею, и ответил Чанбину: — 1:2.

***

Хёнджин договорился о встрече с Сынмином и Чонином на нейтральной территории. Под «нейтральной территорией» Ван Гог имел в виду сынминову квартиру, двери которой были любезно распахнуты для двух уже дорогих сердцу художников. — Сынмин, я не знаю, что делать, — в отчаянии произнёс Хёнджин, судорожно ходя из стороны в сторону, — верхушка в край обезумела! Чонин показал музыканту фотографию. Список на продажу. В него попало столько студентов, сколько бы за год не набралось, и все безродные. По каким критериям их отобрали – неизвестно, но больше половины «живого товара» составляли именно студенты хореографического факультета. — Верхушка замаскирует продажу студентов под гала-концерт. У нас есть две недели, понимаешь, две недели… Хёнджин места себе не находил. Его тело предательски затряслось. Сынмин перехватил чужую руку, потянул на себя, чтобы усадить Ван Гога на диван и помочь остудить пыл. Видеть обеспокоенных и не на шутку встревоженных парней становилось крайне невыносимо. Паника распространялась на всю гостиную, и её главным рассадником являлся именно Хёнджин, ибо Чонин, в отличие от него, ещё хоть как-то мог совладать с собой и сохранять невозмутимое выражение лица. — Я верю, что у нас получится воплотить задуманное, — успокаивающе молвил Сынмин, крепко сжав хёнджинову руку в своей. Речь не о плане, придуманном золотым выпуском, отнюдь нет. Парни давно ведут свою игру и лишь создают видимость совместной деятельности. У Лино на уме что-то своё – что-то что не терпит отлагательств и не прощает ошибок. У Чанбина и Ёнбока тоже, но правда в том, что положение этих музыкантов гораздо незавидное, нежели у Лино, Криса и Сынмина вместе взятых. Намерения Криса для Сынмина плюс-минус прозрачны. Тот здесь для того, чтобы мстить, но как он собрался это делать – тайна за семью печатями. Его личность когда-то стёрли, превратили в безвольную куклу, которая в последствие наполнилась всем тем, о чём страшно поведать вслух. Сынмин всё понимает, правда, понимает и принимает любой шаг людей, коих когда-то называл братьями, но у него тоже нет права на ошибку. Лицо Чонина сморщилось при виде такого Ван Гога, а глаза были полны сожаления. Если Хёнджин позволил себе слабину, значит, катастрофа неизбежна. Смогут ли они противостоять верхушке? Сможет ли Чонин помочь должным образом? Эти вопросы подрывали и без того шаткую психику. Чонин вжался в спинку кресла, подтянул ноги и обхватил колени. Внешне он старался оставаться спокойным, а внутри трясся, как мальчишка, оставшийся без защиты. Сынмин это заметил, пригладил выбившиеся пряди Хёнджина и переместился на подлокотник кресла, где Чонин вёл одиночную борьбу с самим собой. — Вам ничего не угрожает, — твёрдо заявил он, обхватив плечи младшего и встряхнув в качестве ободряющего жеста, — никто из старших этого не допустит. На дьявольски изощрённый ум нашей верхушки найдутся умы ещё более изощрённые, чем у них. В этом даже не сомневайтесь, так что не отчаивайтесь раньше положенного, хорошо? Чонин резко отстранился. — Это «понятно», но только мы сидим и нихуя не делаем. Если остальные задумали делать всё порознь и отдалились, значит, нужно собрать всех воедино и обговорить дальнейшие действия. — Сынмин хотел было что-то сказать в ответ, но Чонин прервал его на полуслове. — Мне плевать на их истинные мотивы. Собери всех в доме Чанбина, пока не стало слишком поздно. Я очень хочу, чтобы ублюдки получили по заслугам и как можно скорее поняли смысл слова «страдания».

***

Крис долго в академии не задержался и, как только объявили о сокращении пар, примчался на порог чанбинова дома, где угодил прямо в пасть зверя. Паркет был выкрашен бурой засохшей кровью. Крис проследовал в гостиную. В глаза бросился испачканный той же кровью диван, а в голове вертелись нелицеприятные картины, нарисованные прошлым, которое Крис старался вытравить из своей памяти навсегда. Лезвие входит в кожу. Кровь растекается по шёлковой простыне. Тот монстр не собирается останавливаться и пользуется возможностью излить свою ненависть и агрессию на беззащитном парне, которого отдали ему на растерзание в апреле семнадцатого. Чан называл своего измывателя – чудовищем, чёртовым Минотавром, что постоянно вырывался наружу из лабиринта своего подсознания и воплощал в жизнь все низменные потребности. Подвал. Чан помнит его настолько отчётливо, что может описать в мельчайших подробностях. Наверху был лоск и пафос, зажиточные гости и деловые переговоры. Точно такие же ублюдки и не подозревали, что под полами этого дома, забившись под драное одеяло, сидит неокрепший мальчишка, душа и тело которого каждую блядскую ночь терпели микротравмы, которого Чану, спустя несколько лет, собственноручно пришлось убить, чтобы возродить надежду на мнимое спасение, чтобы в последствии на его место пришёл Крис. Золотой выпуск не прощает. Крис застывает, когда со второго этажа доносятся мучительные вопли. Да что со мной такое? Крис заставляет себя двинуться вперёд, но на подкорках бессознательного всё ещё мелькает Чан, которому страшно, который от вида одной только крови вновь забивается под драное одеяло и молит о скоропостижной кончине, только бы страдания прекратились. Не дело. Крис хмурится, бьёт себя по щекам, трясёт головой, только бы этот слабак не мешался и не появлялся без особой надобности. Ёнбок спустился со второго этажа и заметил Криса, бьющего себя по лицу. Тот, в свою очередь, заметил белокурого и мгновенно прекратил наносить себе увечья. Внешний вид Ёнбока оставлял желать лучшего: парень походил на живодёра, только что забившего животного, и с ног до головы был выпачкан кровь. — Кажется, я по неосторожности разъебал Чанбину крупную артерию, — как в бреду молвил младший. В руках он держал некогда белое полотенце, которое сменило цвет после попытки остановить кровотечение, и не соображал, что делать и как помогать дальше. — Я звоню Лино, — как ни в чём не бывало бросил Крис, на что Ёнбок согласно кивнул. Чанбин едва чувствовал конечность. Плечо онемело. Здоровой рукой он вжимал в него другое полотенце, чтобы хоть как-то замедлить скорость кровотока. Ёнбок повредил артерию, когда доставал пулю, и начал тампонировать рану тем, что под руку попадалось. — От тебя что, хотели избавиться? — выплюнул Крис, застав Чанбина в таком положении. Он не придумал ничего лучше, кроме как пережать артерию собственными руками до прибытия Лино. Вот кто на самом деле не убиваемая гадина, ведь при такой кровопотери Чанбин должен был уже окочуриться или потерять сознание, но благо тот ещё держался и сыпал ругательствами. — Как видишь, не особо, — сквозь сжатую челюсть произнёс он, — просто припугнули. Лино находился в академии и подоспел к дому Чанбина незамедлительно. В прихожей ему на глаза попался Ёнбок, но Лино не смог выудить из него слова и, бросив эту бессмысленную затею, стремительно проследовал на второй этаж. Услышав шаги, Крис, не оборачиваясь объявил: — Это по твоей части, действуй, пока наш братец так позорно не помер. — Обойдусь и без твоих комментариев. Лино также воздержался и от своих, но высказать хотелось о многом. Крис отошёл в сторону. Лино прижал повреждённый сосуд пальцем и поразился чанбиновой живучести, ведь при самом плачевном раскладе человек погибает от кровопотери спустя три минуты, но перед этим испытывает шок или летальный исход. — Мне понадобится жгут, — он свёл брови к переносице, — аптечка в гостиной на стеллаже. Крис молча кивнул и спустился за ней. — Почему сразу не обратились ко мне? — вопрос был риторическим. Лино ли не знать, почему те двое обособились и решили действовать, найдя опору друг в друге. — У тебя начался гнойно-воспалительный процесс, здесь столько заразы… — он скривился. Нужно было подготовить повязку, но перед этим – выиграть немного времени. Лино соорудил самодельный валик из чистого полотенца, принесённого Ёнбоком, и вложил в подмышечную впадину. — Тебе удалось вовремя зажать рану. Это тебя и спасло. Твоя кровь выталкивалась под действием сердечных сокращений, ведь была повреждена артерия и травмирован сосуд. — Лино обратился к Ёнбоку, на котором не было лица после услышанного. — Ты внимательно слушаешь? Лино зол. Ёнбок своей помощью сделал только хуже, куда проще было оставить пулю нетронутой и набрать Лино, чем играть в доктора. — Отстань от него, — тяжело ворочая языком, бросил Чанбин, когда ненавистный преподаватель начал накладывать жгут, — со мной ничего не случится. Лино, не отвлекаясь от жгута, невозмутимо добавил: — Потеря крови, геморрагический шок, критически низкое давление, остановка сердца. Дальше продолжать? Он закончил и встал напротив Чанбина, оценивая состояние, сделав акцент на кожных покровах, что уже походили на мрамор. Плохо… Крис зафиксировал время. — Никакого промывания водой и перекисью, — строго произнёс Лино, оттянув воротник рубашки, — сниму жгут и наложу повязку. Он спустился на первый этаж, с трудом уговорив себя остаться здесь ещё на час. Ёнбок опустился на колени и припал к ногам Чанбина, рассыпаясь в извинениях. Он виновато понурил голову и потёрся щекой о ткань чужих брюк, пока старший водил ладонью по его волосам и внушал этому недотёпе, что всё в порядке, что извиняться не стоит, ведь Ёнбок не погубил его, а спас. Всегда так делал. У Криса от данной картины образовался ком в горле, и слова на язык не ложились. Его комментарии были излишни неуместны, портили момент. Он ушёл вслед за Лино, оставив музыкантов наедине. — Сынмин просит всех собраться, — сказал тот, убрав телефон в нагрудный карман пиджака, — я оповестил его, что мы уже у Чанбина. И что за срочность? — Тебе ли не знать, — Крис вскинул бровь, — ты ведь видел новый список на продажу и наверняка осведомлён о предстоящем гала-концерте. — Этого следовало ожидать, — невозмутимо ответил Лино, усаживаясь в кресло, закинув ногу на ногу, — верхушка пошла ва-банк. Крис хотел что-то добавить, но был прерван шумной толпой, появившейся в гостиной. — Откуда кровь? — встревоженно молвил Сынмин, поочередно оглядывая братьев с головы до ног. — Чанбин получил ранение, большего сказать не могу – сам не особо осведомлён насчёт всего этого, — ответил Крис. — Где Джисон? Лино не наблюдал его среди остальных. Внешне он старался оставаться равнодушным, но лицо его заметно напряглось, выдавая беспокойство, что не хотелось рассеивать среди парней. Лино тут же уставился на Хёнджина, ища в нём ответ на свой вопрос, на что тот лишь пожал плечами. — Мне казалось, он был с тобой, — Ван Гог полез в телефон, — сейчас наберу…

***

Джисон долго всматривался в полотна, написанные Лино. Это не приносило облегчения, наоборот, голова начинала жутко болеть от попыток вспомнить хотя бы крупицу. Малинуа Брайс всё время вертелся под ногами, пока Джисон медленно погружался в пустоту. На месте той пустоты должны были быть воспоминания, должны были быть ответы. Он ненадолго отвлёкся на Брайса, сходил с ним на кухню, дал яблоко, а после грузно опустился на стул. Тело казалось тяжёлым, словно принадлежало кому-то другому. Раздражение начало подкрадываться, такое холодное и липкое, аж до дрожи. Кто я такой? Лино говорил о травме головы. Удар. Амнезия. Полная, как чистый лист. Он пытался помочь: взывал к триггерам воспоминаний, показывал фотографии, писал полотна под стать художественному фильму. Но всё это не вызывало ничего, кроме лёгкого недоумения. Это было как чужое пальто, которое ему дали, но оно совершенно не подходило по размеру. Всё было чужим. Больше всего на свете Джисону хотелось вспомнить всё до мельчайших подробностей. Особенно его любовь к Минхо. Да, именно к Ли Минхо, который был рядом с ним с его подросткового возраста, с которым они написали свою «Девятую симфонию», который спасал и продолжает спасать, даже находясь под жёстким контролем Лино. Джисон видел заботу в проблесках мнимых воспоминаний, но не мог ответить взаимностью, потому что не знал, за что конкретно должен быть благодарен. Воспоминание исчезали как по таймеру. И Джисон возненавидел себя за это. Пластинки на полках, одежда в шкафу, картины на стенах, любимая еда – ничего не вызывало отклика. То было сродни лихорадки, которой Джисон не мог сопротивляться. Он вернулся к полотнам. Хёнджин продолжал названивать, поэтому пришлось убрать телефон куда подальше, и вновь попытаться вспомнить, внимательно всматриваясь в картины, попытаться хоть что-нибудь почувствовать. Будто какие-то кадры из фильма, где я актёр, непонимающий своей роли… И тогда пришло сожаление, тихое и едва уловимое, перерастающее в горькую, всепоглощающую боль. Джисон сожалел о том, что потерял себя. Не просто потерял воспоминания, а потерял ту часть себя, которая делала его им. Джисон был как пустой сосуд, который кто-то пытался наполнить чужими красками, но они не ложились на его поверхность. Почерневшая гордыня запылала внутри, и Джисон пообещал себе разобраться со всем этим беспорядком, что творился у него в голове. — Может, это и не любовь вовсе? — он широко распахнул глаза. — Может, Лино со мной просто из-за чувства вины? — Джисон с ужасом оглядел полотна, запечатлевшие эхо забытых лет. — Может, когда мне перестанет грозить опасность, Лино молча уйдёт из моей жизни? И таких «может» перевалило бы за сотню, но Джисон, попятившись назад, врезался спиной в Лино и разом позабыл обо всех этих проклятых «может-может-может». Над ухом грянуло: — Я никогда не уйду. Не смогу. Ты ведь рана, которую я умышленно не зашиваю, уж лучше жить с ней, чем с невосполнимой утратой, Хан Джисон. Родные ладони легли на плечи и осторожно развернули к себе. Лино и Джисон оказались настолько близко друг другу, что лист бы не протиснулся меж ними, почти столкнулись носами. Лино хотел, чтобы Джисон неотрывно вглядывался в его лицо, особенно в глаза, что выдавали правду лучше любых слов, в них читалось что-то глубокое и трепетное, в них читалась безграничная любовь, когда-то сокрытая под маской безобразного равнодушия. Джисон почувствовал, как сердце забилось быстрее. Бум-бум. — Это называется – «моё». Лино взял его руки в свои очень бережно, словно они были чашей Грааля. Слова казались Джисону излишними, но он всё же спросил: — Что, если мне не удастся ничего вспомнить? Потеря памяти была для него не просто болезнью, она была приговором. Приговором к жизни в вечном «здесь и сейчас», без прошлого, без корней, без той невидимой нити, которая связывает человека с другим человеком. Джисон смотрит на любящее лицо, видит, как Лино пытается разбудить в нём хотя бы искру узнавания, но её место занимает чувство глубокой, невыносимой вины. Вины за то, что Джисон не может дать ему того, что он заслуживает – человека, который помнит их совместные дни, который любит его всей душой, а не только потому, что ему сказали, что он должен его любить. — Прошлое осталось там, — Лино указал подбородком в сторону полотен, — мы напишем что-то новое. Джисон по-доброму усмехнулся. — Да, наша жизнь – то ещё полотно. Лино добавил: — Но, если ты не опустишь кисть в краску, то никогда не узнаешь, какое окончание истории тебя ждёт. Ты хочешь начать новое полотно? Этими фразами Лино сжигает в Джисоне каждое сомнение и вселяет веру в светлое будущее. Их совместное будущее. Младший прищуривается. — У тебя на меня большие планы? — Огромные. Планета покажется мелкой, если поставить её в одну линию с моими чувствами к тебе, Хан Джисон. Пред ним явно не Лино. Минхо. Так умеет говорить лишь он, и попробуй ему запрети. Минхо влюблён. Всё ещё влюблён в Джисона с тех пор, как они были подростками. Он не знал, как убедить Джисона в том, что его любовь – не разрушающее чувство вины, не очередной шрам, оставленный на сердце. Амнезия Джисона прогрессировала и приобретала нечеловеческие масштабы. У парней оставалось не так много времени, поэтому Лино выпустил Минхо наружу, иначе не мог. Он поднёс джисонову руку к своим губам и нежно поцеловал. — Джисони, всё, что ты видишь в этом доме, принадлежит тебе. Зачем я рисую? — вопрос, не дающий покоя. — Не рисовать трудно, почти невозможно. Это мой способ сказать о том, что творится на душе. — Минхо развернул Джисона лицом к полотнам. — Разве в таких вещах я могу тебя обманывать? Ты привык видеть истории, рассказанные полотнами. Это «наша». Минхо говорил достаточно быстро. Успел ли Джисон разобрать хоть что-то из его скороговорок, смог ли осмыслить? Минхо боялся не успеть, боялся внезапного переключения на Лино – на свой защитный механизм психики, что срабатывал не в подходящий момент. Лино помогал Минхо не утонуть в чувстве вины. Лино вытеснял негативные мысли, чувства и воспоминания. Лино не давал Минхо подохнуть. И этот же Лино отторгал Джисона, видя в нём потенциальную угрозу, повторение ошибок прошлого, боль, что не хотел испытывать вновь, потому что был прекрасно осведомлён, чем закончится их воссоединение с Минхо. Не такое будущее он себе уготавливал. В его будущем не было и не будет Хан Джисона. К чему весь этот спектакль? Минхо может спасти братьев, может спасти студентов, может спасти невиновных преподавателей, но никак не Хан Джисона. Тот уже обречён. Зачем даёт ложную надежду? — Четыре двадцать, — отвечает ему Джисон, выбивая почву из-под ног. Он вспомнил? В этих простых числах было всё: и восхищение, и нежность, и безграничная преданность, любовь, которая не угасла с годами и не ослабла от трудностей. Четыре двадцать. — Такой ответ тебя устроит, Хо?