04:20 на часах

— А я тебе сказал завалить своё хлебало, что здесь непонятного? — кричал Чанбин не своим голосом. — Правильно говорят, что худшие из всех хамов – образованные, — на грани слышимости молвил Сынмин, держащий ухо востро. Крис и Чанбин громко и долго спорили. В самый разгар их перепалки Чонин поднялся с дивана и проследовал на кухню. Сынмин направился следом за ним и взволнованно поинтересовался: — Ты напуган? Он был уверен, что крики и ругань братьев до добра не доведут, к тому же, те были не одни и явно позабыли о благополучии окружающих их людей. Ёнбоку, казалось, уже не привыкать к подобному, Хёнджин, ровно как и Сынмин, приготовился разнимать братьев, если тем станет недоставать одной лишь словесной баталии, ну а Чонин вышел вон, только бы уши отдохнули. — А ты бредишь? Сынмин обиженно поджал губы. — Я же волнуюсь. Зачем так грубо? — Ну а я не из пугливых, и волноваться за меня не обязательно. — Чонин приготовил чашки и включил чайник. — И вообще, ты будешь пить со мной чай? Мне уже остопиздело слушать ту ругань. Позовёшь, когда те двое начнут друг друга душить, ладно? Чонин предпочитает горячий чай и пулю в лоб, нежели вернуться обратно в гостиную. — Чай?! Младший вопросительно вскинул бровь. — Что тебя так удивило? — Меня удивило, что у Чанбина завалялось что-то неалкогольное. Чонин хмыкнул.

***

— Записи с камер, что зафиксировали продажу студентов, документация сделок и подписи о неразглашении информации, секретная коробка вашего Джастиса с личным компроматом, — Хёнджин загибал пальцы, перечисляя всё, что удалось нарыть на грязную деятельность верхушки. Упоминание о Джастисе заставило братьев замолчать. Видимо, Сынмин с особой педантичностью посвятил в их планы Хёнджина и Чонина, если даже Ван Гог теперь осведомлён о покойном Джастисе. Соприкосновение с запретной темой, что старательно пытались не поднимать братья и прятали на дне собственных душ, конечно, немного отрезвило их пыл, но в то же время вскрыло старые раны. Воздух стал плотнее. Хёнджин упомянул имя Джастиса в контексте собранного компромата, не более. Он не знал историю, связанную с этим человеком, не имел какого-либо злого умысла, произнеся такое болезненное «Джастис», просто перечислил компромат, чтобы разобраться, получится ли воплотить задуманное в реальность. — Это всё или есть что-то ещё? — поинтересовался Хёнджин, смотря то на Чанбина, то на Криса. Тишина, что последовала за его словами, была оглушительной. Чанбин и Ёнбок как-то странно переглянулись. — Дело за Лино, — первым нарушил тишину Ёнбок, на что Крис очень бурно отреагировал. — Он так и не отправил никому из нас резервные копии записей с камер, коробка Джастиса, — про покойного друга Крис заговорил тихо, чувствуя, как по спине пробегает холод, осёкся и спешно тряхнул головой, только бы вытравить образ Джастиса, только бы не вернуться в тот ненавистный семнадцатый, — тоже находится у него. Но Лино с ними не было (ни физически, ни духовно), причём давно. — Человек, которому мы должны были слить компромат, его влиятельный «знакомый», но мы ни разу с ним не встретились и не обговорили дальнейшие действия, — взгляд Ёнбока стал рассеянным, белокурый будто знал (или хотя бы догадывался) что-то, чего не знали парни, — он вообще существует? Чанбин, бормоча что-то себе под нос, поправил бинт, неумело повязанный Ёнбоком. Когда Хёнджин не смог дозвониться до Джисона, Лино, не медлив, отправился на его поиски, поручив белокурому снять жгут и наложить стерильную повязку. Ушёл. Всегда так делал. Всегда предпочитал компанию Джисона, не братьев. Всегда возлагал на себя больше, чем нужно, прямо как сейчас. Братья служили мелкими подручными, в то время как вся реализация плана лежала на плечах Лино и его мнимых влиятельных людишек. А существовали ли они вообще? Грязный бизнес к грязному бизнесу… Угодно ли этим организациям топить друг друга, когда можно отмыть кучу денег, взаимодействуя? Академия отвалит приличный кусок зелени за одну лишь наркоту, что поставляют люди, во главе которых затесался и Лино. — Конечно существует! — на защиту ненавистного преподавателя становится Хёнджин. — Лино хочет стереть это место в порошок, так что нам остаётся дождаться его вердикта. Ван Гога успокаивало, что есть достаточно компромата, успокаивало и безграничное доверие к спокойному и рассудительному Лино, и недомолвки остальных на фоне всего этого стали казаться чем-то незначительным. Он покинул гостиную и присоединился к Чонину с Сынмином.

***

Дом Чанбина служил убежищем для их небольшой новообразовавшейся группы вершителей правосудия. Он собрал совершенно разных людей: художников с горящими и потухшими глазами, музыкантов с пылью на пальцах и губах, был среди них и писака, всегда ищущий истории. Их объединяло одно – стремление к уединению и спокойной жизни, переплетающейся с искусством, без ублюдков, что портили эту жизнь, без чернухи и грязных денег, без смертей. К вечеру парни разошлись по разным углам, и каждый думал о чём-то своём.

И в тот вечер что-то изменилось…

***

Ёнбок царапал лирику в старом блокноте, сидя в «кресле для геймеров», недавно купленном Чанбином специально для него. Руки белокурого дрожали, когда он пытался написать строчку, пальцы не слушались. Ёнбок, весь такой яркий и эмоциональный, стал бледным и молчаливым, отложил блокнот и, свернувшись на кресле в клубок, приковал взгляд к монитору с открытой звукозаписывающей программой. В его глазах не было тепла, только отражение яркого монитора, которое теперь казалось чем-то чужим. Чанбин пришёл. В стенах домашней студийки побывали его лучшие студенты, он сам, но хозяйничать разрешалось только Ёнбоку. Тот не заметил присутствие Чанбина, пока музыкант не начал тихонько напевать какую-то мелодию, которая вызывала у Ёнбока чувство умиротворения и тревоги. Странно. Такое бывает? — Поэт внутри бунтует и отказывается быть поэтом. Строчки на бумагу не ложатся, — отвлечённо начал Ёнбок, но речь, конечно, не о лирике. Ёнбок давно убил в себе поэта в барах, где составлял компанию Чанбину, в наркоте, на которую позорно подсел, в человеке, с которым тяжко и без которого невозможно. Чанбин опёрся о край стола, привлекая внимание белокурого. — Хоть ножом улыбку вырезай, — в его глазах читалось сожаление. Чанбин сложил руки на груди и невольно шикнул от пронзившей плечо боли. Он чувствовал, как его тело становилось чужим, будто им управлял кто-то другой. Кто-то, кто справился куда гораздо лучше него самого, кто-то, кто превосходил его по всем параметрам, кто-то, с кем он мог ощутить себя нужным. Его лицо казалось безмятежным, но в груди сжимался ледяной комок. Это он сотворил с Ёнбоком то, через что тот сейчас, хочет – не хочет, должен проходить. В одиночку, блять. — Улыбаться? Нет, не после всего того, что случилось. Я, конечно, псих, но ещё не растерял остатки здравомыслия, Чанбин. Старший проследовал к креслу, обхватил Ёнбока со спины и зарылся носом в светлую макушку. Ёнбок широко распахнул глаза, в которых мелькнуло удивление, сменившееся тревогой, ладони накрыли ладони Чанбина. — Я так виноват перед тобой… — Не говори глупостей, — голос Ёнбока дрогнул, — было и было. Он надеялся, что этот разговор они оттянут надолго, но у Чанбина, кажется, были свои планы. Ёнбок резко встал с кресла и поравнялся с Чанбином. — Я подготовил копию. Она будет храниться в нашей ячейке. Это на случай, если те каким-то образом выйдут на тебя. Ёнбок перебил: — Ты уверен? Чанбин согласно кивнул. — Я слишком хорошо знаю Лино, так что следуем моему плану. Ты проинструктирован. — Думаешь, мы можем доверять тому журналисту? Старший коротко отрезал: — Можем. Это наш шанс покончить с верхушкой раз и навсегда. Я заебался, Ёнбок. Очень заебался. — Мы могли бы… — Ёнбок, — тот строго взглянул на него, — я не хочу, чтобы ты тратил свою жизнь на это дерьмо, ты и без академии сможешь вполне реализоваться и воплотить свою мечту в реальность, — Чанбин нахмурился, — ты обещал, помнишь? И, в отличие от меня, ты свои обещания сдерживаешь.

***

Резная беседка. Чонин, кажется, ещё в ней не был. Вышел покурить, перед тем как лечь спать. С отцом отношения не ладились, тот лишил сына денег и хорошего о себе мнения, личного водителя тоже отнял. За последнего Чонину было обиднее всего, а на остальное – в принципе похуй. — Могу я составить компанию? Крис стоял позади, прислонившись к деревянной опоре беседки, и с задумчивым видом следил за дымом. Чонин небрежно кивнул на свободную лавку. — Будешь? Чонин предложил сигарету, но Крис помотал головой, вежливо отказавшись. — Почему не спишь? Нам завтра всем рано вставать и делать вид, что мы – ничего не подозревающие смертники, если получится, то придётся ныкаться по разным углам или сливаться с толпой, — произнёс Крис. — Не хочу, — безучастно ответил Чонин, — ни спать, ни ныкаться. — Ты чем-то обеспокоен? Чонин протяжно выдохнул и потушил сигарету. — Меня раздражает, что после моего «не хочу» следует вопрос. Конечно, я обеспокоен всей сложившейся ситуацией, но это – песчинка. Я уверен, что вы всё разрулите. — А что тогда не «песчинка»? Он поднял на младшего взгляд полный понимания, и от того монстра, что вёл словесную борьбу с Чанбином пару часов назад, не осталось и следа. Крис располагал к диалогу. Особенно Чонина. Особенно того парня, который, казалось, нуждался в замене отца, нуждался в старшем товарище, что помог бы выпутаться из собственных мыслей, разрывающих голову. Кто-то, кто был на опыте. Кто-то, кто был связан с музыкой, о которой Чонин до одури грезил в последнее время. Он хотел поговорить с Ким Сынмином на этот счёт, но тот, как ему показалось, затуманил свою голову Хёнджином и понемногу терял рассудок в его присутствии. Сынмин в открытую об этом не признается, но Чонин тонко это уловил, потому что музыкант вёл себя максимально неестественно и заметно отличался от того Ким Сынмина, с которым довелось познакомиться младшему ранее. — Предназначение, — коротко ответил он, и взгляд его устремился куда-то вдаль, сквозь листву, — я ищу смысл, но пока… тупо чувствую себя потерянным в этом мире. Серьёзно. Живу не свою жизнь. Занимаюсь тем, что мне навязывают. Без денег так вообще… — Чонин сокрушённо замолк, подбирая в голове подходящее сравнение, — смахиваю на тарелочницу. Мне, вроде как, династию художников суждено прославлять, но я на хую вертел эту отцовскую затею. Короче, не знаю ничего… — раздражённо выплюнул он. Крис широко распахнул глаза, почесал переносицу и исподлобья глянул на Чонина. М-да, разговор, кажется, предстоял не из лёгких. Вряд ли Крис сможет помочь ему добрым словом, но попытаться стоило. — Ты всё для себя усложнил, Чонин. — Крис добродушно улыбнулся. — На самом деле, предназначение найти очень просто, достаточно обратить внимание на талант, интересы и собственные ценности. Вот тебе, что нравится? — он вспомнил, как младший наблюдал с неприкрытым любопытством за репетицией музыкантов. — Музыка нравится? Чонин свёл брови к переносице и едва заметно кивнул. — Мне тоже. Когда-то я писал тексты и помогал сводить треки, проходил стажировку на студии звукозаписи и был вхож в лучшую десятку. Я делал хорошую музыку и мне казалось, что я открываю для себя что-то важное. Знаешь, я не ставлю на себе крест. Когда всё закончится, я планирую здорово обосноваться в музыкальной индустрии. Та, однако, может поставить меня на место, может возложить на себя ответственность за моё будущее, не прося ничего взамен, может помочь понять: «кто я» и «зачем я здесь». Когда есть хоть какой-то смысл, жизнь становится гораздо проще и понятнее, Чонин. Что ты хочешь сделать с этой музыкой? Создавать свою собственную мелодию, которая прозвучит на весь мир, или же быть исполнителем, не заморачиваясь над написанием? Крис задавал такие вопросы, о которых Чонин никогда не задумывался. И правда… — Что я хочу сделать с музыкой, — повторил он задумчиво, — петь… да так, чтобы моё пение трогало других. В голове невольно вспылили выступления бэнда Ёнбока. Наблюдая за музыкантами, Чонин чувствовал себя поистине счастливым. Видимо, такую судьбу он себе пророчил – тоже блистать на сцене, наконец, выйдя из тени. Крис поднялся с лавочки и похлопал Чонина по плечу. — Значит, в будущем, буду ждать тебя в моей студии, — напоследок добавил он.

***

Глубокой ночью дом окончательно затих, лишь тиканье ретро-настенных часов нарушало эту тишину. Хёнджин проследовал на кухню, где, сидя на подоконнике, отправил бесчисленное количество сообщений Лино и Джисону, на которые не приходило никаких ответов. Дыхание сделалось неровным, неспокойным, и это лишь усиливало смятение Ван Гога. — Тоже не можешь уснуть? На кухне появился Сынмин. — Знаешь, я пытался, но проснулся от того, что кто-то сжимал мою руку, — старший приблизился к подоконнику, — как оказалось, это была моя другая рука! Он раздал себе фейспалм, отчего Хёнджин тихо посмеялся. — Я не могу не дописаться, не дозвониться до этих двоих, — Хёнджин прислонился затылком к окну и пару раз стукнулся, — боюсь, что с ними может что-то случиться… Сынмин беззаботно отмахнулся. — Ты напрасно переживаешь. С ними ничего не случится. Если не можешь дозвониться до обоих, значит, те намеренно отключили телефоны и занялись чем-то таким, что могло их объединить и поглотить с головой. Это нормально. У Лино много работы с тем же компроматом, и он не любит отвлекаться на посторонние шумы, ну а Джисон, скорее, ему помогает. Успокоил? — Чуть-чуть. — Выпьем? Хёнджин начал размахивать руками, после чего слез с подоконника и почти зачитал лекцию о вреде алкоголя, на что Сынмин лишь тихо посмеялся. — Я имел в виду чай. — Он полез в шкафчик. — Знаешь, я был поражён, когда узнал, что Чанбин держит его здесь. Сынмин достал огромную упаковку с разными вкусами. Для него они все блевотные и отнюдь не бодрящие, но Хёнджину, кажется, понравились. Тот перебирал чайные пакетики, ища тот, что под стать его вкусу. Старший включил чайник. — Определился со вкусом? — с неприкрытым любопытством поинтересовался Сынмин, стоя позади Хёнджина, что скрупулёзно перебирал пакетики. Тот поднёс один из них ближе к лицу и прищурился. — Имбирь и манго, — прочёл он. — Нравится манго? — я скуплю все! Хёнджин помотал головой. — Нет, терпеть не могу, просто… — он снова прищурился, перебирая в руках пакетик. — Эта цветовая гамма напомнила мне полотно Ван Гога, на котором изображена женщина с верёвкой. Боже, да у неё голова прорисована в точности как манго на пакетике! Чайник закипел, но Сынмин не торопился заваривать чай, расположился напротив Хёнджина и подпёр подбородок руками. — Твою любимое полотно? — заворожённо вопросил он. Сынмин ничего не смыслил в живописи, более того, если Хёнджин начнёт что-то об этом рассказывать, тот не поймёт и половины из того, что юный Ван Гог ему поведает. Ему просто нравится, когда Хёнджин страстно рассказывает о чём-то своём, о чём-то, что тому поистине интересно, о чём-то отстранённом и несвязанном с проблемами, в которых парни по уши погрязли. Это пленяет и обездвиживает, помогает отвлечься, также помогает немного узнать человека, сидящего напротив и рассматривающего пакетик, как полотно в музее. Хёнджин поднял на Сынмина нечитаемый взгляд. — Не совсем, но смысл, что вложил Ван Гог в это полотно – десять из десяти. Лино учил подмечать детали. — Хёнджин разблокировал телефон и ввёл в поисковую строку «Колыбель Ван Гога», затем передал телефон Сынмину. — Что первым бросается в глаза? Сынмин этого жутко боялся. Экзамен по живописи от Хёнджина. Вот сейчас сморозит какую-то несусветную чушь, и юный Ван Гог пошлёт его ко всем чертям за такие знания на двоечку. Ну вот что ему может броситься в глаза, кроме головы женщины, реально смахивающей на манго? Нет, такой ответ Хёнджина не устроит. Сынмин выигрывает немного времени, чтобы «сообразить». — Верёвка. Ох, она похожа на громадного червя, — старший внимательно пригляделся, — так детально… Хёнджин закивал, как безумец, соглашаясь с Сынмином. — Августина Рулен была подругой Ван Гога и, если погрузиться в те времена с головой, недавно родила третьего. Цветы на фоне – символизируют детей, так гласят проективные психологические тесты, и как же это переплетается с картиной! — Хёнджин взвыл от восторга, но тут же прикрыл рот ладонью, дабы не разбудить остальных. — Извини. Так вот, почему, собственно, Ван Гог решил добавить верёвку? Сынмину нравилось делить этот всеобщий восторг, которого Хёнджину было не занимать. Стоило заговорить с ним о любимом художнике, как все проблемы вмиг показались ничтожными. Что же ты со мной делаешь, драгоценный Хёнджин? Стало совсем не до чая. — И почему? — Сынмин замолчал, пытаясь собраться с мыслями и не наговорить лишнего. Его сердце колотилось, заглушая тиканье часов, когда Хёнджин вырвал из рук телефон и занял соседний стул, соприкоснувшись с Сынмином плечом. Музыкант чувствовал, как покраснели его щёки, и понадеялся, что в приглушённом свете кухни Хёнджин не заметит этого. Но юный Ван Гог был настолько поглощён разговором о картине, что не замечал, казалось, ничего вокруг. — Сынмин, ты и представить не можешь, почему на картину попала именно верёвка! Нам, современным зрителям, и невдомёк было знать её истинную трактовку. Лично я, прослушав лекцию Лино от и до, был крайне обескуражен, конечно, в хорошем смысле слова. Смотри, — он увеличил изображение, акцентируя внимание на важной детали, — сейчас полотно придёт в движение. — Ты собираешься сделать гифку? Лучше бы молчал… Нормальные фразы тут же разбежались, как испуганные мыши, и Сынмин пожалел, что не подождал ответ Хёнджина. — Не в прямом смысле, — улыбнулся тот, — оказывается, в те времена верёвка ассоциировалась с «матерью». Августина Рулен взяла её не по фану, на самом деле, верёвка предназначалась для того, чтобы раскачивать колыбель на расстоянии. — Точно. Полотно ведь названо «Колыбель», а я и не сообразил, почему на нём не было колыбели как таковой. — Августина качала ребёнка и параллельно занималась другими делами, к примеру, позировала другу-художнику, представляешь! Господи, Сынмин не смог бы капнуть так глубоко, не будь этой прослушанной вдоль и поперёк лекции повёрнутых на живописи художников в лицах двух его друзей. Но, однако, ему было интересно вовсе другое: Почему Хёнджина впечатлила именно эта деталь, именно эта трактовка, да и сама картина?». — Это не просто обездвиженное полотно, Сынмин. — Хёнджин выключил телефон и убрал в карман. — Ван Гог напрямую показывает зрителю, что его картины продолжают движение вне рамок, а Августина дарует чувство заботы и защищённости. Ван Гог потрясающий, правда? — Да, Ван Гог потрясающий, — отвечает Сынмин, сосредоточенно глядя на Хёнджина. Хёнджин чуть повернул голову, заметив краем глаза немного глуповатое выражение лица старшего. — Что-то случилось? И Сынмин ту же опомнился. — Нет, ничего! — быстро ответил он, поняв, как же по-идиотски это всё-таки прозвучало. Конечно, если бы ничего не случилось, он бы не прожигал в Хёнджине дыру. — Ты хотел что-то добавить? — как ни в чём не бывало вопросил Ван Гог, потянувшись за пакетиком «Спайси Манго». — Да… я хотел тебе кое-что сказать, — выдавил он наконец. — Всё, что угодно, — чёрт, опять эта обворожительная улыбка, — ты же знаешь, я внимательно выслушаю. Взгляд Хёнджина наполнился лёгким недоумением и, возможно, любопытством. Ван Гог выжидающе притих, а Сынмин позорно спасовал. — Придётся повторно включить чайник. Трус. — А, хорошо. Хёнджин активно закивал и направился к чайнику. Сынмин почувствовал себя полным придурком, и даже его мозг отказался с ним сотрудничать. Ван Гог потрясающий…