9. «маринистка с морской болезнью» I.
18 августа 2025 г., 22:11
Примечания:
🔎 глава разделена на две части, иначе пришлось бы читать 56 страницы. ульта, я потом пропаду.
Не всё, что блестит — золото. Не всё, что странное — неправильно:
— Мы семья, понимаешь? Просто сделай это,— подначивал убийца, подсовывая по-детски пиратскую карту.
Запись девятая: «Маринистка с морской болезнью»
🔎
— Дай Бог ему по ебалу. Эрик одиноко опёрся плечом о дверной косяк и попивал сладкий чай из кружки с надписью «Лёгкий на подъёб», пока у Эндрю намечались очередные рамсы с гражданскими. — Идиотка старая, хватит писать столько заявлений на соседей в мой трупный отдел. Вы кони двинете от их музыки — тогда приеду, не надоело ли? — Нельзя шуметь в поздний час!— Бабуля трясла перед лицом пришедшего пораньше сержанта каким-то блокнотом.— У меня всё зафиксировано: ровно в восемь часов поднялся звук на два децибела, вы вообще понимаете?! — Эй, лысый,— присвистнул Миньярд вслед проходящему мимо коллеге из другого отдела,— Шелдон? — Брендон,— низкий суровый голос, глаза этого «Дона» не норовили помочь. — Хуендон, а я твою работу выполняю, сегодня в архиве на трупы попялишь? Или в крематорий съездишь за меня? Он грубо подпихнул разъярённую бабулю к какому-то там Дону и побежал к себе в кабинет, отпихивая Эрика. Тот облил свою голубую рубашку с коротким рукавом чаем, на что получил лишь гыгыкание. Они пока были вдвоём, пока остальные медленно потягивались по пробкам. В Клозе уже влетели скобы, после проигнорированных трёх окликов. — Что? — Где Ники? — Болеет, дурень. Щас сидит на больничном, жалобы на тебя разбирает. — Ага, поговори. Я работник месяца,— в голове промелькнуло чёркание ручкой в старческом блокнотике,— одну жалобу только получил за день. В кабинет зашёл Кевин. Его чёрная приталенная футболка, какого-то хуя пиджак, такие же тёмные джинсы и туфли не судили о хорошем распорядке дня. Свободный гардероб он позволяет себе только в выездные дни. Дэй окинул непонятливым взглядом рубашку Эрика, на что тот лишь покосился в сторону Эндрю. — Доброе утро,— протянул тот, глядя на капитана. Он натянул счастливую улыбку, хотя глаза выдавали искренность его слов — в них читалось «Боже, нахуй пришёл». — У нас выездное дело, придётся работать с выданным местным оборудованием.— Проигнорировал Дэй, спешно шагая к своему столу,— Я бы посоветовал взять с собой необходимые вещи, дело, чую, затянется. — Что за дело? Нам не приходило уведомлений. — В соседнем городе нашли убитой сиделку. Врачи подтвердили насильственную смерть. — Зачем брать с собой оборудование? Мы отвечаем только за пригороды Виндерхакена,— Эрик не унимался с вопросами, глядя на собирающего сумку вещей Кевина,— не в нашей юрисдикции. — Линдехофф — тебе о чём-то говорит?— Он пожал плечами,— Ваймак потребовал, чтобы мы перехватили дело у местных полицейских. Поэтому никаких уведомлений. — О, Ваймак расщедрился. За это точно уже премию получим,— Эндрю спохватился и, подойдя к открытой сумке с вещами, закинул своё судоку,— а с личными вещами как? — Заедем, не трясись, там курорта тебе дам. Рене с Кейтлин уже предупреждены, Аарон,— он будто бы споткнулся об свою же мысль,— в машине. Где Ники? Пускай такси ловит, дело — хуйня и сбоку бантик. — Болеет. Кевин обернулся на Эрика с таким видом, что даже не нуждалось в субтитрах. Плевать. Эндрю же молча взял свою небольшую сумку и ушёл ждать в машине. В участке было, на удивление, тихо. Первый отдел уже был на дежурстве в пригородах, люди из второго попивали кофе в комнате отдыха, ожидая вызова. Патрульные — везунчики, чёрт бы их побрал. В последнее время работа накопилась лишь у третьего отдела, хотя вторые, как бы, тоже причастны — в меньшей степени — именно к криминалу. В холле стоял мемориал памяти Чейзу, который, якобы, погиб, исполняя долг. Но все знали, что он связан с дерьмом-наркоторговлей. Эндрю споткнулся об стол с фотографией, отчего та повалилась на пол. Подошва сама соскользнула с осколков разбитой рамки, растаскивая мусор по участку. Аарон действительно ждал в машине. Его безучастный уставший вид не сулил ничего хорошего, поэтому брат-близнец молча сел на переднее сидение. Никто даже под дулом не сядет на это место по простой причине: не было азарта доедешь ты или нет на раздолбанной машине. Покосившись через зеркало заднего вида, были обнаружены лишь тёмные мешки под глазами. — Что за круги под глазами?— без всякого заботливого умысла поинтересовался Эндрю, уже желая подшутить о сладких ночах в раздумьях с кем быть в итоге. — Шестой,— он указал под левый глаз, потом под правый,— и пятый по Данте. Слышал что-то о Линдехоффе? — Я уверен, там также глухо, как в том доме престарелых. Нахуя нам накинули дело? Будто и без у нас нет работы. Вопрос остался риторическим, потому что на подходе уже появились Кевин и Эрик, держащие свою ручную кладь для поездки. Не то, чтобы они раньше не выезжали куда-то подальше, нет, просто с возрастом это стало сложнее. Им выделили бронь в трёхзвёздочном отеле неподалёку от полицейского участка Линдехоффа, сам кабинет, морг и поношенной техники. Вражеская территория как будто бы идеальное место для третьего отдела, подходит под атмосферу внутри. Кевин трахается с Аароном, Кейтлин с ним то ли встречается, то ли там только намёки на это, Эндрю и Ники так вообще ему братья со своими тараканами в голове, один Эрик несчастный оказался закрученным в эти любовные недомолвки-романы. Рене мутит что-то грязное за спиной своего ответственного, Эндрю, в конце концов, добавил грязи и уезжает в командировку через пару недель. «Вот бы у нас эта тарахтелка развалилась и мы попали в аварию»,— подумал Миньярд, буквально ощущая тяжесть тишины в машине. Каким боком тут вообще должны вместиться ещё двое? На капоте? Багажник захлопнулся и дело только-только стало закручиваться.🔎
Кабинет, который выделили полиции в Линдехоффе, больше напоминал захолустный школьный класс, чем серьёзное рабочее пространство. Стены выкрашены когда-то в бежевый, но краска давно пожелтела и местами осыпалась. На потолке висели две длинные лампы дневного света, одна мигала с упорством, которое раздражало и сбивало с ритма. В углу стоял старый металлический шкаф, покрытый пятнами ржавчины, в котором хранились какие-то папки, стопки бумаги и совершенно ненужная карта ФРГ с облупленными краями. Посередине — тяжёлый стол из темного дерева, за которым едва помещались четверо. Бумаги, папки и кружки с недопитым кофе быстро превратили его поверхность в хаос. У окна, заклеенного скотчем от сквозняка, поставили ещё два узких стола для техники — там Эрик уже умудрился подключить ноутбук и моргал довольным синим огоньком роутер. Рене сидела ближе к двери — «на посту», как шутила сама, и её серьёзность разбавлялась аккуратно разложенными цветными стикерами, которыми она мечтала «систематизировать хаос». Эрик, напротив, уже превратил свой кусок стола в полуподпольный клуб: зарядки, наушники, конфеты, распечатки. Кевин стоял у доски с булавками и фотографиями, словно сам был частью схемы — прямой, собранный, со стиснутой челюстью. Он не жаловался на тесноту и духоту, хотя в помещении пахло старой мебелью и пылью. Эндрю устроился в углу на стуле, откинувшись назад и положив ноги на край соседнего стола. Он лениво щёлкал зажигалкой, хотя здесь курить было строго запрещено, и смотрел на потолок, как будто высчитывал трещины в штукатурке. И всё же, как ни странно, в этой тесноте было что-то рабочее, живое. Кабинет шумел голосами, скрипел стульями, гудел ноутбуками — и в этой суете Эндрю ощущал странное: будто они действительно были командой, хотя он в это никогда не верил. Солнечный свет, пробивающийся через мутное окно, падал на стол, превращая горы бумаг в жёлто-серую кашу. В кабинете пахло картоном и чем-то химическим, что явно пролилось лет десять назад и въелось в пол. — Здесь вообще можно работать? — первым нарушил тишину Эрик, с отвращением отодвигая облупленную кружку с засохшим налётом внутри. — Если я завтра умру от ботулизма, я подам на них в суд. — Не переживай, — лениво бросил Миньярд, не отрывая взгляда от потолка. — Никто не станет разбираться, умер ты от ботулизма или от собственной тупости. Рене прыснула со своего места у двери и тут же уткнулась в блокнот, чтобы спрятать улыбку. — Эндрю, — вмешался Кевин, который прикалывал на доску первые фотографии из дела, — может, хотя бы убери ноги со стола? — Сначала убери вот это, — он ткнул пальцем в огромную трещину на стене, откуда тянуло холодом, несмотря на весну за окном. — Считай это боевым духом, — подбросил Клозе, подключая свой ноутбук. — Мы же на передовой. — На передовой пыли, — уточнил Эндрю. Рене тем временем аккуратно раскладывала стикеры разных цветов. — Серьёзно? — Кевин повернулся к ней. — Это не школьный проект. — Стикеры помогают, — упрямо сказала она, продолжая клеить. — Если хотите беспорядка, то у вас его и так достаточно. Эрик хмыкнул, кивая на свою зону стола, заваленную кабелями и конфетами. — Она о тебе, Эндрю. Он и бровью не повёл. — Беспорядок — это мой метод. В отличие от вас, я хотя бы не верю, что разноцветные бумажки и конфеты спасут от убийцы. Уокер вздохнула, но в уголках её губ мелькнула улыбка. Кевин обернулся к ним всем, облокотившись о доску, и, казалось, вот-вот скажет что-то строгое. Но вместо этого просто взял кружку с холодным кофе, поморщился и выдохнул: — Боже, этот город меня убьёт быстрее, чем дело. Из под локтя, весьма вовремя, выскочила та самая точка опоры — доска сложилась вместе с Дэем. — Отлично, — оживился Эндрю. — Меньше народа — больше кислорода. Рене засмеялась так, что чуть не уронила ручку, а Эрик театрально прижал ладонь к сердцу: — Ну хоть у кого-то чувство юмора есть. Кабинет скрипел, пах и раздражал, но за утро они успели по-своему обустроиться: Кевин выстроил строгий уголок дисциплины, Рене — островок контроля, Эрик — мини-технолабораторию, а Эндрю — зону вечного цинизма. И странным образом всё это вместе выглядело… Как рабочее место. Что же по моргу? Холод здесь не просто сохранял тела — он будто впитывался в стены, в металлические столы, в каждый вдох. Белые лампы сверху делали пространство почти безликим: свет разрезал воздух на холодные квадраты, и тени казались слишком резкими, как будто они не имели права быть мягкими. Здесь витает сама госпожа Смерть. Запах — смесь хлора, формалина и чего-то сладковато-приторного, того, что невозможно вытравить даже самыми сильными средствами. Он не умирал от чистки, а прятался в трещинах кафеля, в стыках плитки, и возвращался каждый раз, когда дверь захлопывалась. Здесь не было места случайности: всё аккуратно, инструменты выложены на подносы, простыни натянуты ровно, холодильные ячейки закрыты до щелчка. Но за этой стерильной дисциплиной скрывалось что-то, от чего становилось неуютно. Морг всегда был местом, где порядок выглядел как насмешка. Слишком прямые линии, слишком белый свет — и слишком мёртвое молчание. Именно здесь люди переставали быть людьми: превращались в номера на бирках, в данные в протоколе, в отметку на доске. Даже голоса в таких помещениях звучали иначе — приглушённо, будто стены глотали слова и возвращали их с чужой интонацией. Чужой холод. Чужая тишина. И мысль, которая неизбежно витала где-то на грани: если долго оставаться в этом месте, то можно потерять ощущение, кто из них за дверью ещё жив, а кто уже просто ожидает своего времени.🔎
Ален Вендт, двадцать пять лет, сиделка в доме престарелых «Под липой». Найдена убитой в кладовой для белья на втором этаже, на виске видны кровоподтёки. Тело было найдено медсестрой. Перевёрнутая тележка, брызги разлитого средства для стирки. — Когда я нашла Ален, она была ещё жива. Я не успела,— сказала Виктория, стоящая около опечатанной комнаты с мигающей лампой. — Вы были близки с жертвой?— заметив смятение и страх в лице, Кевин мягко приобнял женщину и увёл в сторону комнаты отдыха персонала. Внутри было налито тёплым жёлтым светом, пахло терпким кофе и медикаментами, на парочку покосились медсёстры, которые только вышли на смену. Виктория Брум — так было написано на бейдже с рабочей формы — была женщиной в возрасте. В каштановых волосах мелькнули незакрашенные седые волосы, на светлом лице виднелись бледные веснушки. Кевин усадил её на кожаный коричневый диван, чуть отодвинув кофейный столик с женскими журналами и брошюрами. Взгляд был устремлён в пол, затем она из-под ресниц посмотрела на капитана. Дрожащие руки нервно мяли подол светло-бирюзовой униформы. — Ален работала здесь примерно полгода. Хорошая, дружелюбная девочка, её любил персонал, хоть она и не всегда справлялась со своими обязанностями. Кевин Дэй слушал внимательно, не перебивая. Он слегка наклонился вперёд, положив руки на колени — открытая поза, без давления, но в его зелёных глазах была та сосредоточенность, которая заставляла собеседника говорить больше, чем хотелось. — Она жаловалась на что-то? — спросил он мягко. — Может быть, на кого-то? На пациента, коллегу? Виктория коротко качнула головой, будто отгоняя мысль. — Нет… Она редко жаловалась. Иногда могла вспылить, конечно… Усталость, ночные смены… Но в целом Ален была… Почти святой. Я не представляю, кто мог… — она запнулась, сделала резкий вдох, и пальцы сильнее вжались в ткань формы. Кевин сделал паузу, подождал, пока она успокоится. — Я понимаю, что вам тяжело, — его голос звучал ровно, без излишнего сочувствия, но с тем уважением, которое умел чувствовать каждый собеседник. — Но вы ведь были на дежурстве ночью. Значит, видели, кто приходил, кто уходил. Всё, что покажется вам мелочью, для нас может быть важно. Она откинулась на спинку дивана, сжала губы. — Вечером было всё спокойно. Старики по комнатам, дежурная медсестра на первом этаже — Грета. Ален должна была проверить бельё, это её обязанность. Я… Я слышала, как она спускалась по коридору, около трёх. Но в кладовую она обычно заходила ненадолго. — В три ночи, — уточнил Кевин. — Вы видели её после этого? — Нет. Только… — Виктория прикусила губу, глаза метнулись в сторону, будто она проверяла, стоит ли продолжать. Дэй мягко подался ближе. — Только что? — Я услышала… Грохот. Что-то вроде падения тележки. Но у нас часто так: или колёсико заклинит, или за порог цепанётся. Я не придала значения. Думала, Ален справится сама. — Её лицо исказилось. — А утром… Она лежала там. Кевин кивнул, фиксируя детали. — Скажите, кто ещё имел доступ к кладовой ночью? — Все сотрудники, у нас один общий ключ, висит у поста медсестры. Но ночью обычно туда никто не заходит, только дежурный сиделка. — Значит, ключ мог взять любой? — Теоретически… Да. Но у нас не воруют, — добавила Виктория поспешно, словно оправдывая коллег. Кевин задумчиво провёл рукой по подбородку. Ему не нравилось слово «теоретически». В таких местах оно почти всегда скрывало простую правду. — Ален вела себя как-то иначе в последнее время? — спросил он. — Она стала… Рассеянной. Словно её что-то тревожило. Иногда смотрела на дверь, будто ждала кого-то. Я спрашивала — отмахивалась. «Всё в порядке, Виктория». Но это «в порядке» звучало так, что я знала — не всё. В комнате стало тише, даже кофейный аппарат, жужжащий на заднем плане, будто стих. Кевин выпрямился, его лицо оставалось спокойным, но внутри зашевелилось предчувствие: Ален что-то знала, или кто-то слишком настойчиво появлялся рядом с ней. Он посмотрел на Викторию. — Вы хорошо сделали, что рассказали это. Если вспомните хоть что-то — время, шаги, голоса, тени в коридоре, — сразу сообщите мне. Понимаете? Она кивнула быстро, слишком быстро, словно боялась, что он уйдёт раньше, чем она успеет оправдаться. — Понимаю. Кевин поднялся, благодарно кивнув, и уже у двери заметил: две молодые медсестры, присевшие с чашками кофе, с интересом наблюдали за ними. Взгляды — настороженные, будто разговоры о смерти в их доме стали ещё одной рутиной. Дэй задержался на секунду, прищурился. У него было чувство: Ален не случайно оказалась в кладовой ночью. И кто-то ещё это знал. Выданная рация зашипела. Эндрю уже занимался любимым делом: 1) доеби нервного, 2) подъеби ранимого. Грета сидела на стуле у стола для дежурных. Женщина лет сорока пяти, с аккуратной косой и усталым лицом, которое за годы работы в доме престарелых привыкло к любым капризам стариков. Она держалась прямо, но пальцы её выдавали волнение: они без конца постукивали по колену. Миньярд стоял напротив, чуть оперевшись на край стола. В одной руке у него сигарета, которую он даже не зажёг — просто лениво перекатывал между пальцами. На лице — вечная насмешка. — Так, Грета, — протянул он, будто обращался к соседке, а не к свидетелю по делу об убийстве. — Расскажите-ка мне, где вы были прошлой ночью, когда ваша коллега решила сыграть в прятки в кладовой. — Не смейте так говорить, — вспыхнула Грета, губы её дрогнули. — Ален была хорошей девушкой. Её убили! Эндрю чуть склонил голову. — Спасибо за констатацию факта. Я-то думал, она сама себе голову расшибла о стиралку. Грета шумно втянула воздух, и глаза её сверкнули раздражением. — Вы специально так разговариваете? — Естественно, — спокойно ответил Эндрю. — Это помогает людям быстрее переходить к делу. Итак, ключ от кладовой. Он ведь хранится у вас, на посту? Она сжала губы. — Да. Но… Любой сотрудник может взять. Я не могу запретить. — Но должны фиксировать, кто и когда, — перебил он. — В противном случае весь ваш порядок стоит ровно столько же, сколько эти ваши занавески с утками. Он демонстративно кивнул на эти идиотские занавески. Они настолько глупые, что даже милые. Женщина резко подняла взгляд. — В ту ночь ключ никто не брал! Он висел на месте, я точно помню. Эндрю фыркнул, словно услышал плохую шутку. — Значит, Ален взяла его сама? — Конечно, — отрезала Грета. — У неё была проверка белья. — Проверка в три ночи? — сержант поднял брови. — Прямо срочно понадобилось сложить простыни по алфавиту? А, может по оттенку? Грета прикусила губу, промолчала. Миньярд наклонился ближе, положив сигарету на стол между ними, как маленькую стрелку компаса. — Послушайте, — его голос стал тише, но оттого только острее, — ключ не мог висеть на месте, если она была в кладовой. А значит, либо вы врёте, либо кто-то вернул его обратно, пока вы дремали в своём кресле. Щёки Греты налились пунцовым. — Я не спала! Я слышала, как тележка упала, но решила, что Ален сама справится. Эндрю усмехнулся краешком губ. — Конечно. Лучше делать вид, что всё в порядке, чем встать и проверить. Удобная тактика. Грета резко поднялась, но он поднял ладонь, останавливая. — Сядьте. Я вас не обвиняю, — сказал он, хотя в голосе не было ни капли извинения. — Но вы последняя, кто видел Ален живой. И если кто-то действительно воспользовался ключом без вашего ведома — то этот кто-то умнее, чем вы думаете. Тишина повисла тяжёлым полотном. Грета опустилась обратно на стул, упрямо отвернувшись к окну. — Я… — выдавила она наконец. — Я слышала шаги. Не её. Какие-то тяжёлые. Где-то ближе к лестнице. Но я подумала, что это один из санитаров. У нас работает Карл, он ночами дежурит. Я не хотела поднимать шум. Эндрю выпрямился, ухмыльнувшись так, будто ждал именно этого. — Вот видите, Грета. Стоило немного вас подбесить — и правда сама вылезла наружу. Она метнула в него злой взгляд. — Вы отвратительный человек. — А вы — полезный свидетель, — отрезал Эндрю, забирая сигарету обратно. — Так что мы оба сделали свою работу. Он развернулся и пошёл к выходу, оставив Грету в полной тишине. На её лице боролись злость и облегчение: она выговорилась — и теперь понимала, что в ту ночь не всё было так просто, как казалось. Кевин стоял у окна комнаты для персонала, записывал что-то в блокнот. Солнечный свет уже успел пробиться сквозь занавески, пыль плясала в воздухе, но атмосфера оставалась тяжёлой. Тот самый санитар Карл, как узналось, это точно такой дедок, который будет пободрее здешних обитателей, но убить бы не смог — два инфаркта за спиной, куда там третий. Эндрю плюхнулся в кресло рядом с кофейным столиком, закинул ногу на ногу и, не стесняясь, взял с подноса чужую кружку с остывшим кофе. — Ты выглядишь так, будто пытаешься вычислить уравнение с двумя неизвестными, — лениво заметил он, отхлебнув глоток. — Только тут у нас, по ощущениям, их целых пять. Кевин не обернулся. — Виктория слышала грохот тележки. Грета слышала шаги. Время совпадает. — Браво, капитан. Обе женщины неожиданно оказались не глухие. — Миньярд сделал вид, что аплодирует, едва касаясь пальцами колена. — Вот только одна предпочла спрятаться за «бедную девочку», а другая за «это был Карл, наверное, да, та пенсия сухофруктная, именно». — Ты правда считаешь это смешным?— в ответ Эндрю пожал плечами, будто его вообще не касалось. — Я считаю смешным то, как легко они решают не видеть очевидного. Жертва не просто случайно оказалась в кладовой так поздно. — Виктория сказала, что Ален выглядела тревожной в последние дни,— Дэй нахмурился, постукивая ручкой по блокноту. — Ну вот, картинка складывается. Ждала кого-то или чего-то. Ночью. В кладовой. Получила по тыкве — тыква разлетелась. Конец. — Ты говоришь так, будто это очевидно. — Оно и есть очевидно, — отрезал Эндрю. — Никто не идёт перебирать простыни в три часа ночи. Разве что кто-то пообещал ей «встретиться так, чтобы не заметили». Кевин замер. На его лице мелькнула тень раздражения. Всегда так было — старшему сержанту слишком скучно разбираться. — А если это был кто-то из персонала? — он сделал шаг ближе, пристально глядя. — Или из пациентов? — Пациенты в это время спят под препаратами. Большинство даже не встаёт без помощи. А персонал? Ну, кроме Греты, у которой параноидальная любовь к ключам, и Виктории, которую хлебом не корми — дай поплакать… Разве что тот полуночный сухофрукт. Или кто угодно , кто знает, что ключ можно вернуть на место. Кевин сжал ручку так, что та чуть не сломалась. — Значит, мы ищем мужчину. Миньярд поставил кружку на столик, наклонился вперёд. В его голосе вдруг появилось больше серьёзности, чем сарказма. — Мы ищем того, кого Ален так ждала. Воодушевляет, правда?— всё-таки прорезались знакомые токсичные нотки. Пауза повисла. Дэй только тогда заметил, что сержант смотрит прямо на него, без своей привычной ухмылки. — Не нравится мне это, — пробормотал капитан. — Мне тоже, — ответил Эндрю. И впервые это прозвучало почти искренне. Кевин закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман пиджака. В комнате повисла тишина: шаги медсестёр за дверью стихли, кофемашина в углу перестала шуметь. Миньярд всё ещё сидел в кресле, раскинувшись так, будто не участвовал ни в допросе, ни в обсуждении, — но глаза его оставались настороженными. — Что-то ещё хочешь добавить? — спросил капитан, глядя на него внимательно. — Разве что, — лениво начал Эндрю, — с какого это хуя ты спишь с моим братом? — Ты опять начинаешь, хватит. В голове всплыли все эти телефонные разговоры после работы, где был слышен на заднем плане очень знакомый голос. Голос Аарона. — Я? — Эндрю усмехнулся. — Ты ещё смеешь мне высказывать что-то? Сучий потрох. Кевин резко выдохнул через нос, сдержанно, но глаза его потемнели. — Не твоё дело,— Миньярд наклонил голову, словно подмечая что-то забавное. — Всё, что касается Аарона, — моё дело. — Ему не шестнадцать, Эндрю, — голос Кевина стал жёстче. — Он взрослый человек и сам решает, с кем ему быть. — Да, — протянул он. — Но он любит "вляпываться" в людей, которые не понимают, что такое держать дистанцию. Бедненький, влюбился в коллегу и не может держать хер в штанах при виде его с пассией, о-о-оу. — Прекрати это ребячество. Законом не запрещено, сам знаешь, — отрезал Кевин. Эндрю вскинул бровь, продолжая брызгать накопившимся ядом. Внутри бушевал тот самый солёный океан своим холодом и штормом. Капитана должно снести к чёртовой матери цунами из предательства. — Правда? Тогда объясни, капитан, твой план какой? Сидеть рядом с ним около трупов в морге, пока вы оба не состаритесь? Или всё же рискнёшь признаться, что ночами страдаешь по нему уже сколько лет? А может ты просто завидуешь злоебучей Кейтлин, что она тебя обошла и делаешь всё назло? В комнате снова стало слишком тихо. Кевин задержал дыхание, будто обдумывал ответ, но Миньярд уже смотрел на него с той самой маской: полупрезрение, полунасмешка, и только мельчайший намёк на интерес. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — наконец сказал Дэй, чуть тише, чем хотел. Он не хотел спорить. Потому что никто не должен узнать настоящее чувство, которое сидит внутри уже пять лет. Этот ком останется до могилы. Он победно склонил голову к плечу и едко усмехнулся. — Вот именно. Потому что если скажешь хоть что-то — придётся отвечать не только мне, но и Аарону. А с ним спорить сложнее, он потупее меня будет. Кевин отвернулся к окну, будто там было что-то важное, и лишь тихо пробормотал: — У тебя странный способ заботиться. — У меня это единственный способ, — бросил Эндрю и встал, словно разговор был окончен. Но когда он проходил мимо, капитан заметил: пальцы коллеги дрожали едва-едва, будто он удерживал в себе больше, чем хотел показывать. Дверь в комнату отдыха приоткрылась бесшумно. Аарон стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене. Он собирался войти с отчётом, но слова, долетевшие изнутри, заставили его замереть. «Твой план какой?» — голос брата, язвительный, но слишком близкий к истине.«Не твоё дело… Он взрослый человек…» — ответ Кевина, чуть напряжённый.
Миньярд скрипнул зубами. Сердце ударило эхом где-то в горле, но лицо оставалось неподвижным, как камень. Он ждал, пока голоса стихнут, и только тогда толкнул дверь. — Надо обсудить тело, — сказал тем самым тоном, будто ничего не произошло. Дэй резко обернулся, а Эндрю едва заметно усмехнулся, словно знал, что брат слышал. Но Аарон не дал им ни секунды. Он бросил на кофейный стол папку с фотографиями и, не садясь, начал отрывисто: — Первичный осмотр. Следов борьбы на руках нет. Ногти чистые. Значит, либо она не защищалась, либо её ударили внезапно. На виске — кровоподтёк от тупого предмета, по форме совпадает с краем тележки. Но... — он сделал паузу, глядя на бумаги. — На шее — лёгкие следы давления. Пальцы. Но не удушение. Отпечатки снять трудно из-под крови с виска. Кевин вслушивался с напряжением, но Миньярд говорил так ровно, что это походило на чтение вслух. — Алкоголя или препаратов в крови не нашли, однако в комнате пахло сильнее, чем должно от обычного моющего. Я предполагаю, что кто-то специально разлил средство, чтобы сбить запах. Может, спрятать следы. Миньярд развернулся и откинулся в ближайшее кресле, мазнув небрежным взглядом по брату. — Поэзия. Долго учил? Аарон наконец поднял глаза, и на секунду в них мелькнула ярость. Но он проглотил её и спокойно продолжил: — Смерть наступила примерно между тремя и четырьмя. Так что ваши шаги и грохот совпадают с этим временем. Он кивнул на свою рацию. Кевин мотнул головой, словно цепляясь за сухую логику, чтобы скрыть лёгкое замешательство. — Спасибо, Аарон. Это важно. Он закрыл папку и добавил тише, почти холодно: — Не нужно благодарностей. Он развернулся и ушёл, так и не взглянув ни на Кевина, ни на Эндрю. Только дверь громко щёлкнула за его спиной. Миньярд покачал головой и пробормотал: — Ну вот, капитан. Теперь у тебя проблема похуже, чем убийство.🔎
Рене толкнула плечом дверь в кабинет третьего отдела, тяжело держа в руках картонную коробку. За ней едва поспевал Эрик, у которого в руках было ещё две связки бумаг, перевязанных бечёвкой. — Та-да-а-ам, — театрально протянул он, ставя связку на стол. — Спасение мира, версия «макулатура ради будущего». Эндрю, сидевший в кресле и закуривавший третью за утро, приподнял бровь. На столе перед ним сиял его родненький портсигар. — Если вы решили открыть пункт приёма вторсырья прямо в моём кабинете — сначала спросите у меня. — Это не мусор, — быстро пояснила Рене, вытирая лоб рукавом. — Нам передали из «Под липой». Старые списки закупок, накладные, инвентарь. Сказали, что всё равно выбросили бы, а так хоть деревья спасём. Эрик усмехнулся: — И пенсионеров порадуем. «Полиция заботится об экологии». Отличный слоган для газеты. Кевин, стоявший у доски с фотографиями, обернулся и внимательно посмотрел на бумаги. — Если это архив, он может пригодиться. Пусть полежит. — Полежит? — Эндрю щёлкнул пеплом в пепельницу. — Ну да, пока тараканы не прочитают и не выйдут с докладом. Ой, забыл, что это дело Аарона. Рене хотела что-то ответить, но Кевин уже отложил маркер и жестом поманил коллегу. — Нам пора. Герберт ждёт внизу. Эндрю оттолкнулся от стола, поднялся и нехотя бросил взгляд на коробку. Листы торчали в разные стороны, пахли пылью и старыми шкафами. Ерунда. И всё же в глубине стопки мелькнул бланк с жирным словом «инвентарь». Он скривился и отвернулся: — Пусть ваши бумажные крестовые походы радуют кого-нибудь ещё. — Иди давай. В коридоре отделения лампы мигали, и их шаги отдавались сухим эхом. По мере того как они приближались к допросной, напряжение становилось гуще. Кевин ещё в коридоре пролистал свои записи. Виктория Брум, вся в слезах и дрожи, пару часов назад почти настаивала: «Это был Герберт. Он… он странный. Может сорваться. Иногда путается. Я видела, как он ночью бродил по коридору…» — Герберт Шмидт, — сухо сказал Кевин, захлопнув блокнот, — постоялец, бывший моряк. По словам Виктории, агрессивный и склонный к вспышкам. Эндрю, стоящий рядом, едва заметно фыркнул. — По словам Виктории, или по её воображаемым ночным кошмарам? Дед мухи не обидит. — Она уверена, — тихо возразил Капитан. — Сказала, что он часто исчезает во время ночной смены, бывает в кладовых, где его не должно быть. — Камон, он старик с деменцией, — протянул Миньярд, закатывая глаза. — Идеальный убийца: забудет, зачем убил, и даже где спрятал тело. Когда они вошли в допросную, Герберт сидел, согнувшись, в массивном кресле. Пальцы дрожали, но взгляд — хоть и мутный, серый, уставший — цеплял неожиданной глубиной. Старик поднял голову, и на секунду в его чертах проступил тот самый моряк, который когда-то боролся с ветрами и штормами. — Господа, — хрипло произнёс он, — чего от меня-то? Кевин сел напротив, положил блокнот на стол. Эндрю устроился чуть поодаль, закинув ногу на ногу, и откровенно закурил — демонстративно, не спрашивая разрешения. — Герберт, — начал Кевин ровным голосом, — мы хотим, чтобы вы рассказали о ночи, когда погибла Ален Вендт. — Эта девушка… — старик нахмурился, провёл ладонью по щеке. — Да, да. Я её видел. Она всегда здоровалась. Не то что некоторые. Он покосился на Эндрю. Тот лишь в немом наигранном шоке показал пальцем на себя «Я? Да какого чёрта?». — Виктория Брум утверждает, что вы были в коридоре около кладовой, — продолжил Капитан. — Она сказала, что вы часто туда заходите. Герберт заморгал, будто при перезагрузке данных. Миньярд в том же немом театре прыснул от смеха, но быстро заткнулся. — Виктория, Виктория… — пробормотал он. — Ага. Скажет тоже. Ей всё мерещится. — Так вы не были там? — Кевин чуть подался вперёд. Старик внезапно выпрямился, взгляд его стал твёрже: — Я был. Я всегда хожу туда ночью. Там… Там бельё пахнет морем. Порошок. Солёный запах. Как палуба. Эндрю скривил рот в ухмылке и едва слышно пробормотал: — Отличное алиби, так и запишу: пошёл нюхать простыни. Я, кстати, тоже порошками увлекаюсь, посоветуете что-нибудь. Кевин бросил на него предупреждающий взгляд, но промолчал. — Вы видели Ален в ту ночь? — мягко спросил он. — Видел. — Шмидт замялся, нахмурился, словно вглядывался в воспоминания. — Она шла с тележкой. Смеялась с кем-то. Не со мной. С мужчиной. Форму я не разглядел. Тень только. Высокий. Голос… Низкий. Но слова… Слова не помню. Дэй медленно отметил это в блокноте. Миньярд, напротив, прищурился, и цинизм в его взгляде на мгновение сменился внимательностью. — Герберт, — Кевин снова посмотрел на старика, — вы сказали, что у неё был кто-то рядом. Вы уверены? — Как я могу быть уверен? — резко ответил тот, и дрожь усилилась. — Мне теперь никто не верит. Эти дети думают, что я всё путаю. Но я помню: был кто-то. Мужчина в форме. Кевин и Эндрю переглянулись. Виктория говорила, что Герберт подозрителен, потому что бродит и бредит. — Ну что, Кев? — с ленивой усмешкой. — Старик в пролёте или мы только что поймали ниточку? Кевин не ответил. Он смотрел на расстроенного Шмидта — и видел не только разваливающегося человека с деменцией, но и возможного свидетеля, единственного, кто заметил ту «тень». В это время комната отдела походила на временное убежище. Мебель пахла древесиной и лаком, провода тянулись по полу, как спутанные нити, а на столе стояла небольшая пластиковая коробка ланч-бокс с протеиновыми батончиками — явно забота Рене. Эрик сидел в кресле, вертя флешку в пальцах, а на мониторе дрожали кадры с камер из дома престарелых. Он выглядел сосредоточенным, но всё равно ухитрялся улыбаться сам себе. — Как там Ники? — сказала Рене, присаживаясь рядом. Её голос был тихим, ровным, но взгляд — внимательным, будто она наблюдала не только за экранами, но и за ним. Эрик отложил флешку и сделал наигранно грустное лицо: — Ходил в больницу — сказали, что всего-то продуло шею и обозвали «несамостоятельной детиной». Она едва заметно улыбнулась. — Надеюсь, ты оставил ему лекарств и еды. Пускай выздоравливает быстрее, мы тут загнёмся. Клозе щёлкнул мышкой, запись прокрутилась назад. На экране — коридор второго этажа дома престарелых. Полумрак, резкий свет ламп. Тишина, прерываемая редкими тенями сотрудников. — Смотри, — сказал он. — Около половины третьего. На экране появилась фигура в униформе. Эта походка, худощавый силуэт. Но когда человек проходил мимо стеклянной двери, в отражении мелькнула крупная мужская рука. Рене подалась вперёд. — Ты глянь-ка. Эрик кивнул, понизив голос. — Камера слишком старая, лицо не разобрать. Но отражение не врёт: это мужчина. В бирюзовой форме санитара. Уокер некоторое время смотрела на экран молча. Потом вздохнула. — Маскарад. Кто-то специально надел униформу, чтобы слиться с ночной сменой. Среди базы персонала мужчин раз-два — обчёлся. И то — деды. — И сделал это достаточно нагло, — добавил Эрик, перематывая снова. — Видишь? Он прижимает что-то к боку. Не сумку, не тележку. Слишком узко. Рене скрестила руки на груди. — Орудие убийства? — Или ключ. Может, даже от кладовой, — предположил он. — Но вот это… — он остановил кадр на отражении голой руки. — Почему нет перчаток? Отпечатков он не оставил в комнате, между прочим. Рене посмотрела на него задумчиво, но в её глазах промелькнула лёгкая ирония. — Некоторые люди слишком самоуверенны. Или слишком привыкли считать себя незаметными. Сержант улыбнулся, но вышло как-то нервно. — Мне это не нравится. — Никому не должно нравиться, — тихо сказала она и положила ладонь на спинку его кресла. — Но это первый настоящий след. Он вскинул на неё взгляд, и на секунду её мягкость сбила его привычную лёгкость. — Ты всегда так спокойно говоришь об ужасных вещах? Рене чуть приподняла вопросительно бровь. — Только когда рядом кто-то, кто умеет шутить. Баланс, помнишь? Эрик фыркнул, но кивнул. А потом нажал «сохранить» и вставил флешку в коробочку. — Ладно. Несём эту «романтику ночных коридоров» нашим генералам. — Думаешь, они поверят сразу? — Это же полиция Виндерхакена. Сначала — сарказм и оскорбление, потом сомнение, а уж потом благодарность. В лучшем случае,— Эрик ухмыльнулся. Она тихо засмеялась, и в этом смехе не было лёгкости — только спокойная уверенность, что их находка станет поворотом в деле. Когда Клозе сохранил запись, он театрально щёлкнул флешкой и спрятал её в карман, будто только что нашёл драгоценность. — Всё. Первая улика на моей совести. Осталось найти ещё пару — и мне можно будет требовать отдельный кабинет с окном и кофемашиной. — У тебя и так кабинет с окном, — заметила Рене, указывая на широкий подоконник с видом на соседнюю парковку. — А вот насчёт кофемашины… Это уже из области фантастики. Эрик повернул голову, глядя на унылый автоматический кофейный автомат в углу, облепленный стикерами «не работает» и «налей воду, Карл!». — Значит, намекаешь, что коллективное выживание тут зависит от пакетиков растворимого? — Именно,— Рене кивнула с совершенно серьёзным видом. Она встала и обвела взглядом комнату: коробки с проводами, наклейки с инвентарными номерами, два кресла явно из разных комплектов, пыль на полке, где должны были быть папки. — Знаешь, Эрик… У меня ощущение, что нас поселили в кладовке или архиве. — Ну, технически это и есть бывшая кладовка, — небрежно бросил он, щёлкая мышкой. — Но зато теперь у нас стратегический центр управления. Мы можем делать вид, что контролируем вселенную. Уокер сдержала улыбку, покачала головой и подошла к стене, где висела старая карта города. Края пожелтели, на углах — скотч. — Вселенную пока рано, но изучить местность можно. Эрик оторвался от монитора и с интересом посмотрел на неё. — Ты хочешь разведку территории? Она склонила голову чуть набок, светлые волосы упали на плечо. — Я хочу знать, где у нас хоть что-то работает. Например, кухня. Эрик театрально подпрыгнул со стула, поправляя компьютерные очки. Их любезно купил Ники совсем недавно, потому что зрение Клозе оставляло желать лучшего. — В таком случае, сержант Рене, предлагаю совместную экспедицию. Мы отправляемся на поиски чайника или холодильника, который не пахнет смертью, как у нас в участке. — Ты так говоришь, будто уже проверял, — усмехнулась она. — Проверял, — мрачно кивнул он. — Там кто-то оставил йогурт ещё до Рождества. Представь себе баночку с розовой убийственной пылью. Рене впервые рассмеялась открыто, звонко, и смех её разнёсся по пустому коридору, когда они вышли из кабинета. Она сама удивилась этому и оглянулась на коллегу. Уокер заметила, как легко Эрик размахивает руками, словно у него нет ни тени сомнений. И поймала себя на мысли, что именно это — лёгкость — и делает его таким нужным в их странном коллективе. — Ну что, — сказала она, поправляя бейдж, — если мы найдём чайник, я решу, что это знак. Что я здесь не зря. Эрик подмигнул. — Поверь, Рене, в этом отделе выживают только те, кто умеет варить кофе.🔎
Дом престарелых в Линдехоффе выглядел так, словно его построили в те времена, когда надежда на вечную жизнь была куда прочнее, чем бетон. Сероватое здание с облупленной штукатуркой, обвитое плющом, будто прижалось к холму, стараясь спрятаться от посторонних глаз. Перед входом скрипели ржавые качели — подарок местного благотворителя, — на которых уже давно никто не сидел. Воздух здесь был тяжёлым: пахло влажным деревом, больничными антисептиками и старостью, той, что въедается в стены. Кевин шёл первым, быстрым шагом, будто хотел победить сквозняки, преследующие их по коридору. Он держал в руках блокнот, пальцы машинально барабанили по обложке. Эндрю следовал за ним, руки в карманах, взгляд лениво скользил по дверям, расписанным табличками с именами. — Место для доживания, — пробурчал Эндрю, скользнув взглядом по пожелтевшим занавескам и вазе с искусственными цветами. — Даже смерть отсюда сбежала бы. Кевин остановился. — Мог бы проявить хоть каплю уважения. — Проявляю, — спокойно отозвался он, поднимая бровь. — Я хотя бы здесь без розовых очков. Они поднялись на второй этаж. Там было ещё тише: длинный коридор с одинаковыми дверями, свет из тусклых ламп, на полу — дорожка ковролина, протёртая в центре до серого ворса. На стенах висели картины: дешёвые репродукции морских пейзажей. В одном из них корабль стоял в штормовом море, и от него исходило странное чувство — словно даже картина знала, что отсюда выхода нет. — Зачем вообще эти картины? — поинтересовался Миньярд, останавливаясь. — Чтобы напомнить старикам, что они больше никогда не увидят море? Кевин не ответил, но его плечи напряглись. Комната Герберта Шмидта находилась в конце коридора. Дверь была приоткрыта, внутри пахло морем — точнее, чем-то вроде дешёвого освежителя воздуха с надписью «Океанский бриз». Стены над его кроватью украшали пожелтевшие фотографии: молодой Герберт в форме моряка, снимки корабля, где-то улыбка на фоне бескрайней воды. Всё это выглядело трогательно и пугающе одновременно. На столике у кровати лежали открытки и вырезки из газет, некоторые исписаны дрожащим почерком. В углу стояла старомодная тумба, верхний ящик которой был выдвинут наполовину. Кевин наклонился, заглядывая внутрь, а Эндрю тем временем подошёл к комоду, на котором лежала маленькая деревянная шкатулка. Герберт сейчас был в столовой, на обеде. Он провёл пальцами по крышке: на лакированной поверхности были видны свежие царапины, как будто кто-то пытался открыть её ножом или неродным ключом. Металл замка был погнут, но до конца так и не поддался. — Ну вот, — хмыкнул он, поднимая находку. — Старик играет в пиратов. Только вместо сундука — разваливающаяся шкатулка. — Царапины свежие. Смотри — дерево чуть потемнело. — Значит, кто-то очень хотел посмотреть, что внутри, — произнёс Эндрю, крутя в руках находку. — Герберт? Или кто угодно, кто умеет пользоваться руками. Он потряс шкатулку, внутри что-то глухо стукнуло. — Осторожно, — резко произнёс Кевин. — Расслабься, капитан, — с ленивой улыбкой отозвался Миньярд. — Если бы это была бомба, нас уже разнесло бы к чёртовой матери. Дэй не улыбнулся. Он смотрел на шкатулку слишком внимательно, будто видел в ней больше, чем просто вещь. — Может, это личные вещи. Дневник. Или… — он запнулся, бросив взгляд на фотографии на стене. — Что-то, что связывает его с прошлым. — Или с убийством, — добавил Эндрю, легко перекладывая шкатулку из руки в руку. — А если в ней пара старых писем, то я официально требую компенсацию за потерю времени. Они замолчали. Тишина комнаты вдруг стала густой: тикали часы у кровати, где-то в коридоре кашлянул другой постоялец, а за окном медленно катилось серое небо. Он бросил взгляд на Кевина — тот стоял с блокнотом в руках, но пальцы были белыми от напряжения. Слишком серьёзный, слишком правильный, слишком… Уязвимый. — Ладно, капитан. Добавим шкатулку в твой идеально структурированный хаос. Может, она и правда стоит того. И положил находку в пакет для улик. Они вышли из комнаты, дверь за спиной скрипнула и захлопнулась так, будто сама была недовольна их присутствием. В коридоре снова пахло антисептиком и старой пылью. Эндрю шёл чуть впереди, с пакетом в руке, который лениво болтался, ударяясь о его бедро. Кевин держался ровно, шаги выверенные, но глаза упрямо цеплялись за пол, будто там было написано больше ответов, чем в их блокнотах. — Скажи честно, — вдруг заговорил Миньярд, не оборачиваясь. — Ты реально веришь, что этот полуслепой морячок мог убить девушку? — Я верю, что люди бывают непредсказуемы. Даже те, кто с виду безобиден. — Красиво звучит. Сам придумал? — Знаешь, — Дэй резко поднял глаза, — иногда твой цинизм не помогает делу. — А иногда без него ты бы уже утонул в собственных правильных версиях, — лениво бросил сержант . — Тебе не кажется, что мы здесь больше похожи на санитаров, чем на полицию? Смотрим, слушаем, а толку ноль. Кевин сжал губы, но промолчал. В этот момент мимо прошла санитарка с тележкой — резкий запах хлорки ударил в нос. Эндрю поймал взгляд женщины: короткий, испуганный. Он усмехнулся и вполголоса сказал: — Видишь? Даже местные нас боятся. Отличный метод — держать всех в напряжении. — Ты наслаждаешься этим, да? Эндрю на секунду задержал взгляд на его лице. — Нет. Но иногда полезно, когда тебя считают чудовищем. Они остановились у окна в конце коридора. За стеклом лежал двор: клумбы с подвявшими цветами, пара стульев и пустая скамейка под липой. Кевин посмотрел вниз, задумчиво. — Думаешь, в шкатулке есть что-то, что оправдает весь этот цирк? — Если нет — хотя бы было весело наблюдать, как ты напрягаешься,— Эндрю пожал плечами. — Зачем ты всё время…? Но фраза повисла. Миньярд чуть склонил голову, улыбка в уголках губ была хищная, но взгляд — странно пустой. — Потому что кто-то должен тебя отрезвлять. А если для этого надо быть сволочью — я сделаю тебе одолжение. Помнишь наш выпуск с универа? На миг между ними повисло молчание. Бывшего напряжения не было. Они оба помнят их договор с университетских времён. А потом где-то за углом раздался звонок, и тишина рассыпалась. Эндрю первым пошёл вперёд, бросив через плечо: — Пошли. У нас теперь есть красивая коробочка с царапинами. Давай посмотрим, сможешь ли ты сделать из неё доклад о «человеческой непредсказуемости».🔎
Кабинет встретил их всё той же тягучей духотой старого здания, запахами бумаги и проводов, но теперь к ним примешивался ещё один — терпкий аромат свежесваренного кофе. Рене сидела, поджав под себя ноги, и перебирала листы, которые торчали из картонной папки, будто чья-то забытая почта. Эрик восседал за компьютером, обложенный кабелями, жевал яблоко и, кажется, был доволен жизнью, как кот в коробке. — Ну наконец-то, — Рене первой подняла голову. — А то я уже думала, что вас завербовали старики. — Было близко, — отозвался Эндрю, швырнув на стол пакет со шкатулкой. — Один из них пытался приручить Кевина. Хотел рассказать всю свою жизнь и половину войн, в которых не участвовал. Капитан поморщился, но промолчал. Эрик обернулся с хитрой ухмылкой: — А мы тут между делом нашли нечто повеселее. На столе лежала толстая пачка бумаг с гербом дома престарелых «Под липой». Сначала это выглядело как банальные ведомости: счета за моющие средства, отчёты о закупках. Но некоторые страницы были… Странные. — Это же макулатура, — Дэй нахмурился и сел на своё рабочее место. — Почему вы вообще притащили это на стол? — Потому что, — Рене ткнула пальцем в один из листов, — в «ведомостях» за стиральный порошок оказалась сумма, которую хватило бы, чтобы отмыть всё бельё в Баварии. Трижды. Эндрю усмехнулся, наклонившись ближе: — О, классика. Старики в подвале не только моют простыни, но и финансируют половину города. — Ты думаешь…? — Думаю, что тут не только порошок, — перебил Миньярд. Эрик достал ещё несколько листов и разложил на столе. Между аккуратными отчётами затесались странные документы: какие-то транспортные накладные, половина которых была напечатана на бланках другой фирмы. Имена поставщиков явно не совпадали с реальными — пара названий выглядела так, словно их придумал школьник, мечтающий об итальянской мафии. — Это фальшивки, — подтвердил Клозе. — Я прогнал названия через базу — нет таких компаний. — Значит, через дом престарелых гоняют деньги, — Кевин аккуратно поправил бумаги, словно боялся, что они рассыплются, как карточный домик. — Но зачем? — Потому что никто не подумает проверять счета бабушек, — сухо ответил Эндрю. — Идеально для прикрытия. Воздух в кабинете стал гуще. Даже Рене замолчала, глядя на пачку, как на бомбу замедленного действия. — Кто вам отдал макулатуру?— тихо произнёс Кев. Он тщательно обдумывал это дельце, понимая, зачем именно их отправил сюда Ваймак. Потому что будет полезно для Эндрю.
Чед Льюис и Алекс Скотт.
— Ты хочешь сказать, — Кевин подался вперёд, — что Ален поддерживала связь с теми же людьми, что крутились вокруг мафии? Аарон уверенно кивнул. — Она знала, как выживать. У таких девушек обычно хорошая память и феноменальное внимание к мелочам. Это своего рода профессиональная привычка: запоминать лица, номера, движения. В её телефоне я нашёл заметки — вроде списков клиентов. Но часть имён сокращена, будто она боялась, что кто-то прочитает. — Или, наоборот, оставляла это, чтобы кто-то когда-нибудь нашёл. Кевин положил ладонь на папку, словно ставя точку. — Тогда всё становится логичнее. Её тянуло из прошлого, она пыталась уйти в тихую работу сиделки, но старые связи не отпустили. Если она случайно узнала, что дом престарелых — прикрытие для отмыва денег, и у неё хватило ума начать здесь работать с таким-то прошлым — она подписала себе приговор. И на мгновение всем показалось, что Ален сама из будущего подсунула им ключ, как будто знала, что её смерть должна что-то открыть. Отчёт Аарона лежал на столе, но теперь центр внимания был у Эрика: он возился с ноутбуком, к которому подключил телефон Ален. Кабинет притих, слышно было только тихое потрескивание старого радиатора. — Она не пользовалась облаком, — пробормотал Эрик, щёлкая по клавишам. — Всё хранила локально. Странная привычка для девушки её возраста. — Или очень предусмотрительная, — заметил Кевин, прислонившись к спинке кресла. На экране загорелся список заметок. Большинство выглядело как что-то бытовое: «купить таблетки для Марты», «забрать стирку», «смена с 9 до 21». Но среди них встречались странные строки. Эрик пролистывал заметки снова и снова. Вроде бы список — хаотичный, но чем дольше он смотрел, тем яснее становилось: это не случайные пометки.«Шт. 3–5»
«Зерк. 22»
«К. 19.30. Взтк?»
— Это всё звучит как встречи, — сказал он, щёлкнув мышкой. — «Зерк. 22» — адрес, «К. 19.30» — время, а «взтк»… Взятка. Ну, тут и так понятно. Кевин потёр шею. — Значит, она не просто переписывалась. Она фиксировала, кого и когда встречала. — В её крови следов наркотиков нет. Но вот старые отметины от уколов есть. Может быть, в своё время её использовали и как «курьера», и как «товар». Такие люди редко вырываются из круга,— Аарон покосился на экран, а потом на собственного брата. Эндрю миловидно показал ему средний палец, держа в другой руке новое судоку. — То есть девочка решила сбежать из прошлого, устроилась сиделкой, но бандиты нашли её и начали дёргать за старые нитки? — Похоже на то, — кивнул Эрик. — У «Ч.» и «А.» номера давно светились в наших делах. Они же не «шишки»,а низовые цепочки. Но именно такие держат контакт на земле. Клозе пролистал дальше. Были ещё контакты в телефоне: «Ч.» и «А.», как он говорил раньше. В сообщениях от «Ч.» только короткие слова: «время», «где», «осторожно». У «А.» — длиннее, с оттенком угрозы: «ты обещала», «не тяни», «мы знаем, где ты». — Красиво жили, — мрачно пробормотал старший сержант. Эрик пролистал до конца списка заметок. Последняя строка выглядела особенно неровно, будто писалась в спешке: «Г. Шм. — доверять нельзя, кидок» Все замерли. — Герберт Шмидт, — Рене первой озвучила то, о чём подумали все. — Но… Он же старик с деменцией. — И именно поэтому его легко использовать. Подсунуть ему деньги, попросить передать что-то, а потом спрятаться за его именем. Никто не догадается. Хотя, видимо, нельзя — по приписке. Эндрю усмехнулся, безрадостно: — Старикашка с морской памятью, которой хватает на одну волну, а на другой его уже нет. Идеальный посредник для тех, кто не хочет светиться. — Ален явно что-то поняла. Вопрос только: чего именно успела испугаться больше — своих бывших «работодателей» или того, что они приходили к дому престарелых,— сказал сухо Аарон и закрыл папку. И от этого слова «приходили» в кабинете стало ощутимо холоднее.🔎
Палата Герберта Шмидта вечером выглядела иначе, чем днём. Солнце давно ушло за крыши Линдехоффа, и свет в его окне был жёлто-тусклым, словно лампа старалась согреть холодную атмосферу. Комната пахла старым деревом и лекарствами — смесью, которая въедалась в одежду и кожу. У стены стояла узкая кровать с облезлым покрывалом, рядом — комод, на котором уже аккуратно лежали морские карты, пожелтевшие от времени. На стене висела фотография корабля, криво вбитый гвоздь удерживал рамку так, что та чуть косилась. Кевин и Эндрю вошли вместе. Герберт сидел на краю кровати. Его глаза, светлые, блуждали по комнате — от лампы к занавескам, от занавесок к полу. Казалось, он искал там что-то, что давно потерял. — Господин Шмидт, — начал Дэй мягким тоном, будто разговаривал с ребёнком, — мы снова хотим задать вам пару вопросов. Это важно. Старик не ответил сразу. Он прижал ладонь к бедру и вдруг глухо пробормотал: — Шторм… Идёт шторм. Всех в кубрик. Эндрю закатил глаза, но не сказал ничего. — Герберт, — Кевин попытался вернуть его к разговору. — Вы помните Ален Вендт? Девушка, которая работала здесь. Старик вскинул голову, глаза вдруг ожили. — Красная лампа горела. Красная! Нельзя туда. Там крысы. — Он запнулся, понизил голос и заговорил шёпотом. — Они приходили ночью. Трое. Я слышал их шаги. — Кто приходил, Герберт? Он болезненно потёр виски, будто голова раскалывалась от вспышки. — У них было железо… Железо в руках, как у кочегаров. Гремело. Ален смеялась, плакала. Не надо было открывать дверь. Эндрю скрестил руки. — Может, это твой сон? Или ты опять видел штормы? Герберт резко поднял глаза, и на секунду в них промелькнуло что-то жутко ясное. — Нет, не сон. Я слышал запах. Грязный запах. Как трюм после долгого рейса. Смазка, пот… и женские духи. Кевин осторожно спросил, понимая, что Герберт может нести как правду, так и полный бред: — Они разговаривали? Шмидт закачался на месте, уронив голову подбородком на грудь. Его губы зашевелились — обрывки фраз, будто он бормотал в бреду: — «Не успеет», «она должна», «замки, быстрее», «взять своё»...— Он вдруг резко поднял руку, будто хватал невидимое.— Рундук мой хотели! Он не открывался. Я спрятал, я видел, где… Где… Старик стал тревожно, с печалью в глазах искать, по всей видимости, шкатулку. На серых глазах налилась пелена слёз. И замолчал, взгляд снова стал пустым. — Где, Герберт? Но он уже не слышал. Его дыхание стало тяжёлым, он смотрел в сторону занавески и вдруг начал тихо напевать старую морскую песню, почти без слов, только гул и ритм качки. Полицейские переглянулись. Эндрю склонил голову, иронично, но в голосе проскользнула горечь: — Отлично. Теперь у нас есть крысы, штормы и чёртова шкатулка-рундук. Может, завтра он ещё русалок добавит? — Мы всё равно должны проверить. Даже хаос иногда оставляет след,— Дэй закрыл глаза на миг, словно пытаясь сдержать раздражение. В палате воцарилась тишина. За окном завывал ветер, трепал тонкие занавески, и казалось, будто сам дом подтверждает слова старика о штормах. Они вышли из палаты в молчании. Дверь закрылась за их спинами глухо, будто в трюм корабля, и сразу стало понятно: нормального ответа они не получили. Эндрю первым нарушил тишину. — И что? Запишем в протокол: «старый моряк видел крыс и нюхал трюмный пот»? Отличная перспектива для отчёта. — Ты сам слышал. «Железо», «замки», «рундук». Даже если половина бред, другая половина может быть правдой,— ответил Кевин сдержанно. — В этом деле всё наполовину бред. — Воспринимай это как тот вопрос со стаканом. Это дело наполовину полное бредом. Будь оптимистом. Миньярд приоткрыл дверь в палату, Герберт тем временем уже лёг на кровать, отвернувшись к стене, напевая всё ту же бессловесную песню. Казалось, он выпал из реальности, и теперь комната принадлежала только им. На комоде появилось нечто новое, Эндрю вернулся в комнату и присмотрелся к не обнаруженной ранее вещице. Газеты. Миньярд взял один экземпляр, поднёс к свету. На обороте сохранилась часть объявления: “…стр. клуб «Сирена», лучшие… танц…” Он прищурился и хихикнул. — Сирена? Это явно не о море. — Та самая «Сирена» в Лейпциге, где Ален работала до дома престарелых. На секунду воздух в палате будто сгустился. — Значит, Герберт знал об этом. Эндрю засунул руки в карманы, глядя на спину старика, который тихо насвистывал. — Или наоборот — он слишком много говорил, даже не понимая, что говорит. Сболтнул лишнего про Ален. Они так и вышли из палаты с пачкой старых газет. И всё это снова походило на хаос. Но в хаосе уже угадывался рисунок.Продолжение следует...
Примечания:
🩶 осталось ещё одно дело и первый сезон окончен. забавно, что рекордсменом по вышедшим главам стало дело с самым простым убийством. спасибо за прочтение, поддержите автора, пожалуйста 🩶 (выход проды решают сами читатели, хохо госсип герлс)
