В одном времени и мире

Замок буквально гудел и шумел с самого утра без перерывов и пауз на отдых, но единственный звук, который Каспиан по-настоящему чётко мог различить на фоне всего этого, — шорох шагов Эдмунда, который проник в зал тихой и словно бы бесплотной тенью. Тихо, но не незамеченно — связь подсказала Каспиану его приближение ещё давно. Это чувство всё ещё ощущалось странно, однако от него словно вырабатывалась зависимость. Приятная, невыносимо прекрасная зависимость. С каждым новым крадущимся шагом он не слышал, но чувствовал уменьшающееся расстояние между собой и своей родственной душой. А в следующую секунду воздух вздрогнул от звучного голоса, раздавшегося совсем близко, за секунду до того, как в поле зрения появился сам Эдмунд. — Западное крыло замка всё продувается насквозь, Кас, там теперь окончательно невыносимо жить! — пожаловался он, одёрнув угол своего тёплого плаща и ненавязчиво заглянув через плечо в его бумаги. Без сомнений, Эдмунд был единственным, кому разрешалось так себя вести с королём, пусть даже за закрытыми дверями и вдали от чужих глаз. Каспиан ничего не мог поделать с тем, что губы сами собой растянулись в лёгкой улыбке, когда на его плечи легли родные руки, успокаивая их вечно зовущую и притягивающую связь. На секунду потерявшись в этом, он даже не сразу вспомнил, о чём шла речь. Ах да, Западное крыло замка… — Да, над этим уже работает строительная группа из людей и гномов, — припомнил он недавние доставленные ему доклады. — Знаю, они немного задерживаются и отстают от плана на несколько дней, но всё же именно поэтому… — …всем пришлось потесниться, и мне теперь куда ближе идти до твоих покоев, ага, — не без удовольствия закончил за него Эдмунд, пока обходит стол и устраивается в кресле по правую руку от работающего короля. — Не было бы счастья, да несчастье помогло. Он шутил, это было очевидно по прячущейся в уголках губ улыбке, и всё же это провоцировало воспоминания. С плавания на «Покорителе Зари» прошло уже два месяца, и за это время дела пришли в относительно стабильное состояние. Каспиан вернулся в свой полноценный статус короля, а Эдмунд полуофициально стал его первым советником и постоянно держался рядом, верным сопровождающим и полезным помощником абсолютно во всём. Он сам предложил эту идею и, правда, с лёгким смехом отнёсся к окончательной потере собственного устаревшего титула «короля». Сейчас это в любом случае не имело значения, и новые обязанности его вполне устраивали. Многие из придворных-тельмаринов негодовали по поводу появления нового человека, который фактически из ниоткуда оказался сразу первым приближённым Каспиана, но в лицо они своё мнение высказывать не осмеливалось. А вот все нарнийцы в замке быстро приняли Справедливого короля Золотого Века в этом новом качестве — они всегда сильно доверяли своим легендам, и среди них Эдмунд стал необычайно почитаем, ему и своему нынешнему королю они поверили мгновенно и беззаветно. Жаль только, что немногие из тельмаринов прислушивались к такому положительному мнению, и для подавляющей части из них Эдмунд был незнакомым загадочным парнем, привезённым из-за моря и нагло обосновавшимся ближе всех к королю. Для них это было почти личным оскорблением, но объяснить всю сложность ситуации было почти невозможно, поэтому градус напряжения при дворе значительно возрос. Разумеется, в такой обстановке пришлось сохранять всё об их отношениях в тайне. Они в любом случае и так проводили почти целые дни где-то рядом из-за их обязанностей, вместе с Советом принимая важные для страны решения, — не было особой нужды в чём-то публичном и общеизвестном. В конце концов, связь соулмейтов между ними была крепче всех условностей и человеческих зароков, она просто не требовала никаких дополнительных подтверждений, разрастаясь и укрепляясь самостоятельно. Пусть даже иногда хотелось как-то внешне проявить пульсирующую по их меткам любовь, отдающуюся теплом в по-прежнему прекрасном узоре из жидкого золота на их руках. — Мы вместе решили, что пока так будет лучше, — всё же вслух напомнил Каспиан, стараясь прогнать внезапно нахлынувшее тревожное напряжение. Эдмунд отмахнулся, будто без слов говоря: «Не бери в голову, я был несерьёзен». Кажется, только Каспиан в самом деле так много думал об этом. — После всего этого, что мы пережили… — Эдмунд нахмурился на секунду и коротко сглотнул, глядя в никуда, но быстро вернулся из неприятных воспоминаний в реальность с ломким ненатуральным смешком. — Ты знаешь, я едва ли могу уснуть один. Хорошо, что теперь мы куда ближе. Открыто и прямо говорить о своих мыслях, желаниях и страхах вошло в их общую на двоих привычку, как нечто само собой разумеющееся. Сначала было странно и немного дико, зато потом, когда они поняли, что это никогда не будет отвергнуто или высмеяно… Пожалуй, это лучшее из всего, что Каспиан когда-либо чувствовал: потрясающее и пронизывающее чувство доверия настолько абсолютного, что это просто сокрушало его прежнее мировосприятие. Пусть даже их покои располагались далеко друг от друга, это не имело значения. На самом деле, после морского путешествия, где они каждую ночь проводили вместе, они так и не отвыкли от совместного сна. Остались неприятные воспоминания и кошмары. Справиться с этим помогало только присутствие друг друга рядом, и поэтому Эдмунд часто приходил в королевские покои под равнодушными, но слишком явно косыми взглядами стражи, которым, впрочем, в любом случае запрещено было обсуждать всё, что они могли увидеть во время рабочих смен. Только из-за этого Каспиан нашёл в себе силы улыбнуться, пересекаясь взглядом с откинувшимся на спинку неудобного сидения Эдмундом. — Местным жителям не настолько интересно, кто и когда заходит в покои их короля или выходит из них, — мягко заметил он. Впрочем, с ним мгновенно не согласились, и по губам первого советника расползлась одна из его хищнических, опасных усмешек, которую Каспиан прекрасно знал. — О нет, им о-о-очень интересно… — протянул несогласно Эдмунд, откидывая голову назад. — Точно, не поверишь тут такое недавно слышал, ты бы только знал. — Он дёрнулся, чтобы собраться, сесть ровно и решить, стоит ли вообще продолжать это. Снова заговорил уже куда серьёзнее. — Ладно, по порядку. Весь двор знает о странных золотых узорах на наших руках. А так как байки моряков с «Покорителя» как раз сейчас наиболее активно поминаются, ты бы только представил, до чего они додумались… — Мне же можно не гадать? — Можно, — лукаво дозволил Эдмунд. — Ой, ладно! Они считают, что я злой колдун с далёких морских островов, который подчинил твоё сознание себе при помощи тёмной магии и связал чарами, чтобы ты держал меня ближе. Абсурд, верно? Он рассмеялся, по-видимому, находя ситуацию невероятно забавной, — в то время как Каспиан никак не мог с этим согласиться и только помрачнел. Это было плохо. Чем больше он думал про то, что происходит за его спиной, спиной короля, тем меньше ему это нравилось. Надо было что-то делать. — Что ж, это… — он говорил медленно, на ходу подбирая слова и ища правильные выражения своих ощущений. — Многие из нынешних придворных и правда не участвовали в свержении Мираза лично, в вековые легенды Нарнии они не верят, а коренных жителей скорее пугаются… Логично, что и тебя они не узнают и относятся настороженно. Но я не думал, что всё настолько плохо. Эдмунд округлил свои артистичные глаза от удивления и даже переспросил: — Плохо? Да о чём ты? Это не более чем слухи и досужие мнения, которые шёпотом передают друг другу впечатлительные кухарки за обедом. По-моему, это очаровательно: то, как твой народ стремится защитить тебя и твой рассудок от меня, ужасного и злого колдуна! На самом деле, Каспиану нравилось наблюдать за тем, как постепенно расцветал Эдмунд, оставшись рядом с ним. Немного неуверенно и робко в глубине души, преодолевая печаль от того, что не мог теперь посоветоваться с Люси или поспорить с Питером и Сью, но всё же он оживал, медленно и неуклонно. Появились хитрые лисьи улыбки и довольные, почти игривые искорки в глазах от очередной подслушанной дворцовой сплетни. Новые спокойные интонации и глубоко задумчивые прищуры после совещаний Совета. Другие, воистину бесконечные и яркие его эмоции, которые всё реже прятались за стенами стойкости или невозмутимости и всё чаще проявлялись в той честной и самодостаточной манере человека, находящегося в гармонии с окружающим миром и с самим собой. Раньше этого не было, и так показывали себя какие-то очень глубоко похороненные в нём черты личности, которые раньше всегда подавлялись в кругу семьи, но здесь, сейчас, в этом спокойном времени и месте — это было как настоящее перерождение. Эдмунд становился свободным и каким-то по-новому прекрасным, и Каспиан порой не мог отвести от него взгляда, так его завораживали все эти едва уловимые мелочи характера в самом дорогом на свете человеке. Он цеплялся за всё. И не мог наглядеться. Вот и теперь Эдмунд веселился всё больше и больше, в открытую наслаждаясь абсолютно каждой деталью этой истории. — Тебя это совсем не беспокоит? — с непониманием уточнил у него Каспиан. — Ну, нет? — как говоря очевидную истину, вопросительно отозвался Эдмунд, склонив голову набок. — Мне нравится быть словно невидимкой при дворе, это намного лучше, чем быть королём: больше можно узнать незамеченным. И за моей спиной они могут говорить что угодно; пока это не вредит мне непосредственно физически — пусть. В самом деле, ну не делать же тебе официальные опровергающие заявления на каждую малейшую сплетню? — Он отмахнулся. — Наговорятся и успокоятся, всегда так бывало. Повисла тишина. Тишина, в которой, по-видимому, слишком отчётливо было слышно то, как в сознании Каспиана от одной крошечной, случайно высеченной искры поджигается целое соломенное здание его идей. — О не-е-ет… — протянул с поражённым выдохом Эдмунд, растеряв всё своё веселье. — Ты же не думаешь всерьёз над этим? Великий Аслан, язык мой — враг мой… — Мне не нравится то, что тебя оскорбляют у нас за спинами и обвиняют в таком надуманном преступлении, — последовательно объяснил король, без стеснения выдавая самые личные порывы своего сердца. — Если какие-то мои слова могут это пресечь, я хочу это сделать. Если всё им объяснить, это прекратится. — Во-первых, это ещё не факт, что всё прекратится даже в этом случае, а во-вторых, спасибо, конечно, но я не думаю… — Эдмунд тяжело вздохнул и на десяток секунд закрыл лицо руками, собираясь с мыслями. — Я просто всё ещё не могу к этому привыкнуть. В Англии метки были очень личным делом, про которое просто не принято было говорить вообще, а здесь… — он не договорил и махнул рукой. — Это путает. И нервирует. Мне труднее представить, что могут подумать окружающие, и, наверное, я сам слишком много зацикливаюсь на этом. Думаю, это скоро пройдёт. Они с Эдмундом мало говорили об Англии и том, что безвозвратно осталось там навсегда. Что Эдмунд оставил там сам, своим выбором на пороге Страны Аслана. И всё же для того чтобы понять его чувства по этому поводу, даже метки соулмейтов были не особо нужны — хватало того, насколько они хорошо друг друга знали и так. Каспиан просто делал всё, чтобы он никогда не пожалел о совершённом. — Я в любом случае ничего не сделаю без твоего согласия. Клянусь. Эдмунд улыбнулся ему — слабо, немного неровно, но благодарно, эта же благодарность теплом разлилась через их связь. Возможно, от этого ощущения и правда могла развиваться настоящая зависимость. — Я тебе верю, — кивнул советник и вздохнул. — Просто… Ладно. Если тебе будет от этого легче, то пусть. У правителя не должно быть секретов от своего народа, ты прав. — Думаю, всё успокоится, когда двор узнает, что ты не привязал меня к себе насильно. — Только двор? — фыркнул Эдмунд, иронично вскидывая брови. — Давай, смелее, Каспиан — раскрывать карты, так на полную. Вся наша страна имеет право знать, что твоё сердце занято по распоряжению всевышней судьбы. Окончание фразы он выдохнул не своим голосом, слегка скаля при этом клыки и неприязненно щурясь ради шутки. Каспиан не мог не закатить глаза с немного печальной улыбкой от этих воспоминаний. — О, прекрати. Ты знаешь, что это работает не так. Вместо продолжения обмена безобидными подколами Эдмунд неторопливо снова оказался совсем близко, за спиной своего короля, откуда уложил голову ему на плечо и доверчиво-мягко обнял, вливая частичку своей собственной уверенности в Каспиане в него самого. — Назначь день и начинай сочинять речь, солнце, — промурлыкал он успокаивающе и мимолётно касаясь губами его щеки. — Я уверен, всё пройдёт просто прекрасно. Это прозвище у Эдмунда прорывалось очень редко, но каждый раз — именно тогда, когда больше всего было нужно. Обладая каким-то очевидно нежно-паралитическим свойством на все беспокойства и другие отрицательные переживания Каспиана. Возможно, он тщательно сохранял и оберегал в памяти каждый такой случай. — Это я должен тебя успокаивать, — слабо запротестовал он, откидываясь назад в поисках большего контакта — и тут же получая его. — Ну прости, — ласково извинился Эдмунд. — Я-то справлюсь, а вот объяснять всё это нашим людям придётся тебе и только тебе. Но я буду рядом. «Спасибо, спасибо, спасибо», — повисло непроизнесённым в воздухе, пока Каспиан напитывался уверенностью и спокойствием Эдмунда, которые тот ощущал и щедро передавал по связи между ними. Каспиан не понимал, как он раньше мог жить без этого умиротворяющего, уютного ощущения в собственном сознании, часть от которого теперь бессменно и навсегда занимал соулмейт и его отзывчивые, живые эмоции. Существование без этого теперь не воспринималось полноценным. Казалось, что всё, что было до этого, просто вело их к той далёкой первой встрече. Великий Лев был прав: эта сила куда выше магии Нарнии и даже всего этого мира. Что уж какое-то там официальное оглашение такой новости. Ради их общего спокойного настоящего и будущего Каспиан был готов на всё. … Если и можно было найти нечто постоянное в дворцовой жизни, то это абсолютно точно они. Слухи. Эдмунду как первому советнику короля Нарнии они определённо начинали нравиться в той отстранённой и своеобразной форме, в какой могут нравиться наблюдения за колонией муравьёв, которым можно лёгким движением руки перекрыть главный транспортный путь, например, или ещё что интересное сделать. Разве что тут последствия были слегка более непредсказуемы, а местные «муравьи»… Пожалуй, могли устроить и чуть большую неприятность, чем десяток болезненных укусов. Но это даже добавляло азарта, на его вкус. После объявления самим королём некого загадочного, но важного события замок и совершенно каждый его житель словно стал в сотню раз громче и беспокойнее, и прежде стабильное глухое гудение прислуги и господ превратилось теперь в постоянный отчётливый шум нетерпеливости и болезненного любопытства. Что там — всеобщий подъём духа был настолько бодрящим, что даже толкал людей на дерзкие поступки. А именно — некоторые из высоких чинов осмеливались подойти со своими вопросами к самому таинственному первому советнику короля. Это правда, что многие тельмарины не особо почитали нарнийцев. Прошло недостаточно времени, чтобы изменить всеобщее мнение, и поэтому Эдмунд, в душе являясь настоящим нарнийцем столько, сколько вообще живёт в этом мире, смотрел на многих аристократов слегка свысока. Они принимали его за равного себе, и их высокомерие на этом фоне было ещё более смехотворно. — Прекрасный день, уважаемый! — бодро перехватил Эдмунда после одного из собраний Совета мужчина из очередного древнего тельмаринского рода. — Великолепный, если учитывать разрешение одного из конфликтов у восточных границ, — неохотно, но никак не проявляя это, отозвался он на такое очевидное предисловие к разговору о чём-то по-настоящему значимом для этого мужчины. Эдмунд, разумеется, помнил его имя и даже часть родословной — потому что подходил к своей работе ответственно и ещё, возможно, потому что очень любил слушать увлечённого Каспиана, пересказывающего по памяти предыстории уникальной геральдики каждого из всех многочисленных семей бывшего Тельмара, — но всё равно мысленно отнёс именно этого представителя к «соловьям». На самом деле, большинство людей в замке можно было распределить на самовлюблённых и гордых «павлинов», велеречивых и хитрых «соловьёв» и громких и болтливых «канареек». Аналогия с птицами как-то нивелировала в сознании Эдмунда то, насколько эти люди не любили природу и даже боялись лесов. Далеко не все и поныне избавились от этого страха, и особенно это касалось высокородных господ. — Ни для кого среди нас не секрет, насколько вы близки к Его Королевскому Величеству, — заискивающе продолжал «соловей», явно даже не догадываясь, насколько он ошибается, — поэтому многие хотели бы знать… Не известно ли вам что-то насчёт грядущего события? Конечно, ни о чём ином спросить его не могли. Вспоминая то, какие страшные местами ходили слухи о нём самом как о страшном колдуне с далёких островов, которого, согласно сплетням моряков, просто выловили из моря, Эдмунд мысленно пожалел этого несчастного, которого послали с таким вопросом к нему лично. Некоторые при дворе правда боялись его. К чести тельмарина — со стороны было почти невозможно сказать, что он хотя бы немного волнуется, однако намётанный глаз Эдмунда различал и слегка ускоренное моргание сухих глаз, и мелкую нервную дрожь в кончиках пальцев. Нельзя было не уважать осмелившегося на этот диалог. Впрочем, и ответить на его вопрос полную правду также было нельзя. А врать Эдмунд ненавидел ещё со времён первого своего попадания в Нарнию. — В моих силах сказать лишь то, что вы всё узнаете в свой срок, — загадочно произнёс он. — Перед лицом неизвестности все мы едины, и определённо не мне освещать те секреты, которые наш многоуважаемый король решил скрыть, не так ли? Прежде уверенный «соловей» стушевался под этим слегка укоряющим взглядом, а его стратегическое отступление было неплохо продумано — Эдмунд умел ценить чужие таланты, если они правда проявлялись. Этот тельмарин не зря был достаточно успешным дипломатом-переговорщиком при дворе, и ничуть не странно, что к «Великому и Ужасному» первому советнику короля послали именно его. Всё же эта неумолкающая, вечно деятельная жизнь внутри замка правда вдохновляла Эдмунда, возвращала его во времена далёкого Золотого Века. В тот период их Кэр-Параваль был не настолько заполнен важными господами и потомственными аристократами, а с нарнийцами всегда было договариваться проще, чем с современными тельмаринцами, однако он и не мог сказать, что всё тогда было лучше, чем сейчас. Эдмунду нравилась его нынешняя жизнь. Она была совсем не похожа на всё, что у него было раньше, потому что у него теперь не было рядом семьи, с которой он привык делить всю свою жизнь до этого, но зато у него теперь имелось что-то не менее значимое и родное. Кто-то. Метка на его руке, связь в их сознании, тело при их контакте — всё это тихо и слаженно пело в Эдмунде просто оттого, что он наконец воссоединился со своей родственной душой, чего так долго ждал. И он не променял бы Каспиана и свою жизнь в настоящем времени ни на что другое на этом, да и на каком угодно ещё, свете. Даже если временами это означало не самые приятные сплетни, глупых или высокомерных аристократов с их архиважным мнением по любому вопросу и их же неутолимое вечное стремление знать всё и желательно сразу. … Завтра. Это произойдёт завтра. Завтра вся страна узнает, почему их любимый король никогда не найдёт себе супругу из ближайшего знатного круга или дочерей иностранных союзников, а на трон никогда не взойдёт его прямой кровный наследник и потомок. Это было… революционно, по меньшей мере. Это не всем понравится. Разумеется, не все положительно оценят такое нарушение многолетних династических традиций. Оставалось только верить в то, что своего короля и принесённый им мир они любили больше, чем свои привычки. Среди нарнийцев боязни по отношению к отличающимся от них не было никогда, насчёт них сомневаться не приходилось, но вот тельмарины… Эдмунд видел, как напряжённо белели костяшки пальцев Каспиана, когда он сам думал об этом с этим мрачным замершим выражением лица, глядя в никуда. Однако и жить в тени больше не было выходом. Лживые и преувеличенные слухи могли и правда стать опасными в будущем, лучше было не доводить до той стадии, когда это правда превращается в проблему — тогда будет уже поздно. Оставалась одна мантра: они делают всё правильно. Даже если это большой риск и ещё бо́льшие сомнения. Под аккомпанемент таких мыслей заснуть было решительно невозможно. Эдмунд, честно говоря, даже не пытался, потому что голосок в голове нашёптывал ему: они должны быть рядом в настолько важный момент. Справедливости ради, этот голос был теперь с ним абсолютно всегда и всегда же звал оказаться ближе к соулмейту. Пожалуй, почти впервые со своего появления он был по-настоящему прав. Они оба нервничали, и скрыть это друг от друга с учётом меток не было никакой возможности. Под кожей по поблёскивающим линиям бродил постоянный нервный зуд с неприятно-холодными мелкими уколами, как от тысяч тончайших иголок. Вероятно, изготовленных из золота. Эдмунд просто знал, что Каспиан прямо сейчас, посреди ночи, также не спит и пытается храбриться перед лицом своего страха. Что ему нужна поддержка. Коридоры замка были холодными по ночам и особенно продуваемыми, даже если никаких проблем с ремонтом там нет, а уж сейчас и подавно. Поэтому когда Эдмунд со стуком, но без ожидания ответа или разрешения вошёл в покои короля, то тут же неприязненно принялся стягивать с себя плащ — в комнатах было заметно теплее и комфортнее. Ощущения его не обмануло — конечно, Каспиан не спал. Сидел посередине помещения, примерно на полпути от рабочего стола к постели. И он явно ожидал и так же знал о его ночном визите. Улыбнулся приветственно и ничуть не удивлённо поверх листа текста в своей руке и подзывающе махнул рукой. — Подойди сюда, посмотри. Заинтригованный Эдмунд приблизился даже быстрее, чем успел это обдумать. — Что это у тебя тут? — Речь на завтра. — О Аслан Великий, ты правда её записал? — с лёгким изумлением хмыкнул Эдмунд, за что получил полный шутливой торжественности взгляд. — Ну разумеется! Как иначе? Это официальное мероприятие, один из важнейших дней в моей жизни, а не какой-нибудь рядовой праздник в деревне у границ! Так что думаешь? Эдмунд пробежался взглядом по тексту, намеренно не вникая в смысл и буквы, а вместо этого отмечая совсем другое: огромное количество примечаний, вставленных между строк слов и целых вычеркнутых кусков, почти полностью залитых чернилами. Речь явно переписывалась множество раз, потому что каждый раз была не идеальной. Вместо ответа на вопрос Эдмунд мягким движением вынул лист из чужой руки, сделал шаг назад на безопасное расстояние и положил свою добычу на стол, по-прежнему не читая. Завтра он хотел услышать её впервые, как и все их подданные — это казалось справедливым. — Думаю, что тебе давно пора спать, если завтра не хочешь пропустить «один из важнейших дней в своей жизни». Вопреки его худшим ожиданиям Каспиан не стал спорить или сопротивляться, а правда зевнул, а потом принялся тереть уставшие за день глаза рукой, пытаясь вернуть им способность нормально открываться. Пользуясь этим, Эдмунд погасил единственную в комнате лучину, и из света осталось только окно с далёкой луной за ним. — Ладно, твоя взяла, — наконец сдался Каспиан с улыбкой. Он ничего не говорил и не спрашивал больше, пока убирал по местам все остальные мелочи и готовился ко сну, но Эдмунд не мог не замечать его периодические напряжённые, короткие и косые взгляды в свою сторону. Беспокойство Каспиана было совершенно беспочвенным: он определённо не собирался никуда уходить и точно не хотел оставлять его в одиночестве в такой неспокойный момент. Он будет рядом. Эдмунд просто физически не находил в себе сил сейчас взять и в самом деле оставить его одного, отправившись по холодным ночным коридорам замка в свои покои. В конце концов, он пришёл сюда не только для того, чтобы уложить Каспиана в кровать, а потом уйти обратно. Под довольно-радостное эхо эмоций, передающееся через их всё продолжающую усиливаться связь, Эдмунд тоже снял лишнюю свою одежду, которая до этого согревала, и без малейшего стеснения забрался в постель короля Нарнии. Спать не очень хотелось, в голове гудело слишком мыслей о том, что должно было произойти завтра, что они сделают завтра, но этот никак не помешало Эдмунду прижаться как можно ближе к тёплому Каспиану, который тут же крепко обнял его, словно утопающий. В итоге они сплелись вместе так плотно, что сложно было понять, где начинается один и заканчивается другой. Они дышали одним воздухом, самым безусловным и интуитивным образом объединившись в одно целое, — и только тогда из головы пропал тот тихий, почти неслышный, но беспрерывно шепчущий голосок, вечно зовущий их друг к другу. Наконец он замолчал, и в ответ на это по всему телу мгновенно прокатилась волна абсолютного покоя, из-за чего в душе что-то принялось неуловимо бархатно мурлыкать, как сытый домашний кот. Каждая невидимая ниточка, прочно натянутая между ними, завибрировала и запела в резонансе с этим мурлыканьем, дополняя мелодию их идеальности. Это ощущение до сих пор ошеломляло и лишало дыхания на несколько секунд. Но впервые оно не смогло сразу начисто выбить все посторонние, кажущиеся теперь настолько неважными мысли, и поэтому Эдмунд произнёс то, над чем думал весь день: — Прежде чем мы в самом деле пойдём туда и правда сделаем это… Я ни о чём не жалею. Даже сейчас. Если бы мне тогда дали больше времени на раздумья, с кем я хочу пойти, я бы всё равно всегда выбрал тебя. Ты же понимаешь это? Не говори, что не понимаешь. Он откуда-то догадывался, просто знал, что Каспиан думает об этом. Винит себя за то, что Эдмунду пришлось делать выбор между ним и своим родным миром, своей семьёй, именно в его пользу. Эдмунд должен был объяснить ему, как это выглядело с его точки зрения. Немного задумчиво повозившись на месте, Каспиан наконец бессильно выдохнул куда-то ему в волосы и сжал в объятиях ещё немного крепче. — Спасибо, — коротко, слегка подрагивающим голосом отозвался он в ответ сразу на все слова своего соулмейта. — Ты не должен благодарить меня за это, — искренне, с крошечной каплей иронии поправил его Эдмунд. Прежде чем продолжить Каспиан немного отстранился, совсем чуть-чуть, чтобы они могли видеть глаза друг друга, тускло поблёскивающие в свете плывущей за окном луны. — Ничего не могу с собой поделать, — король улыбнулся немного виновато. — Ты пожертвовал многим, правда многим ради меня. А теперь я всего лишь пытаюсь… Эдмунд только закатил глаза, хотя он тоже улыбался. Просто не мог не делать этого, потому что он до невозможности любил этого человека перед собой настолько, насколько только было способно его сложное сердце. Он легко и мягко перебил вторую половину своей души: — Если тебе нужно услышать это произнесённым вслух, то скажу: я счастлив. Здесь. С тобой, — с расстановкой сказал он, бдительно вглядываясь в тёмные глаза своего соулмейта. — Если бы я вернулся туда, к ним, я бы не был счастлив, и ты должен знать это. Очерченные серебряным светом луны ресницы Каспиана дрожали, как от переизбытка чувств дрожали кончики его пальцев, вцепившиеся в плечи Эдмунда. Он перехватил одну его руку своей и успокаивающе погладил острые костяшки, чтобы ещё хоть как-то выразить все свои необъятные, плещущиеся внутри эмоции. Предплечье под узором обдало волной тепла ровно в такт тому, как Каспиан, наконец отмерев, протяжно простонал что-то неразборчивое и уткнулся лицом в шею Эдмунда. — Эд… Ты меня убиваешь, — пробурчал он ему на ухо, полный фальшивой досады и осуждения. — Прости?.. — без намёка на раскаяние хмыкнул Эдмунд с тенью печали, при этом снова удовлетворённо притискиваясь ближе и подставляясь под все прикосновения. — Давай, мы одолели Мираза и Тёмный остров, справимся и тут. — Только вместе. — Конечно вместе. Кажется, иначе они уже не умели. Разучились за всё это время, прошедшее с той встречи посреди дремучего нарнийского леса, где беглый принц впервые увидел настоящих королей и королев Древности из сказок; продолжающееся на коронации достойнейшего из достойных, за которой последовало расставание; окончательно закрепившееся при новой встрече, когда стало по-настоящему понятно — это навсегда. Нерушимо и однозначно. Связь сковала их души в самые лучшие на свете шёлковые кандалы, которые они выбрали сами и из которых никогда не попытаются вырваться. Возможно, в чём-то частично были правы слухи при дворе. Вот только злой колдун, которого они хотели сделать из Эдмунда, был привязан к своей «жертве» не меньше, чем она к нему. Между ними всё делилось поровну. Без лишних слов Эдмунд протянул руку с меткой и перехватил ей руку Каспиана, который пока лишь непонимающе следил за его манипуляциями. Не объясняя больше ничего вслух, Эд соединил их руки от ладони до локтя, переплетая пальцы и вздрагивая от ощущения чистого удовольствия, вспышками и разрядами пронёсшего по коже от контакта их золотых узоров, которые так идеально накладывались друг на друга. Сдвинувшись ещё удобнее, Эдмунд зажал их сцепленные руки ровно между их грудных клеток, где за решётками рёбер бились в ровном ритме два сердца, сливаясь в единую общую пульсацию. Это было так правильно и единственно верно — как последняя вставшая на место частичка невероятно сложной мозаики, — что на время они оба просто замерли, впитывая всё, что давали им метки, тактильные ощущения и связь, захлестнувшая сознание потоком. Когда они снова пересеклись взглядами, Эдмунд чуть не захлебнулся в безмолвном восторге, который лился на него от Каспиана. Эти открытые обожание, восхищение, любовь — все они делали страшные вещи с его чувствами и желаниями, отключая мозг начисто. Хотелось испытывать это на себе вечность и абсолютно всегда быть целью этого взгляда. А самое прекрасное — Эдмунд знал, что так и было. Он всегда и был. Каспиан смотрел на него так всегда — и это просто уничтожало его внутреннего недолюбленного ребёнка, которому никогда не хватало той четверти родительской любви, что доставалась ему от матери и отца, когда он был с ними. Теперь у него был целый свой соулмейт, вся любовь которого принадлежала одному ему безраздельно. До сих пор что-то в Эдмунде отчаянно и восторженно подвывало на одной высокой, долгой ноте от осознания этого. Он всё ещё не мог до конца поверить, что это была его реальность, поэтому, не в силах долго это выносить, он прервал долгий зрительный контакт и зажмурился, опуская голову, чтобы упереться лбом Каспиану куда-то под ключицу, и затихая так. — Это же не всё, верно? Я чувствую, как у тебя голова гудит оттого, что ты продолжаешь слишком много думать, — раздался над ним уже почти шёпот, внимательный и терпеливый. Когда-нибудь Эдмунд определённо привыкнет к их связи достаточно, чтобы не улыбаться, как счастливый дурак, при каждой мысли об этом. Когда-нибудь — это не сегодня. — Да, возможно, — он на самом деле не хотел об этом говорить, но… — Ты когда-нибудь задумывался, почему ни у кого в Нарнии нет меток? — В чём твоя идея? — проницательно спросил Каспиан. — Мне кажется, Аслан хотел, чтобы она была свободной от предначертаний судьбы. Чтобы каждый здесь сам мог выбрать, с кем ему соединить свою жизнь. Поэтому Лев так… так отреагировал, когда увидел, что тебя он защитить от этого не смог. — Мне не нужна была его защита от тебя. Эдмунд в ответ невесело хмыкнул, невольно и нервно крепче сжимая объятия. — Я бы не был в этом так уверен… — Вопрос Каспиана присутствовал так отчётливо, что его словно можно было физически почувствовать, и Эдмунд продолжил: — Я много думал об этом. У меня правда очень своеобразные отношения с судьбой. Получалось так, что каждый раз, когда я оказывался в Нарнии, она с хрустом переламывалась… В самый первый раз, когда мы принесли с собой Золотой Век, я очень многое переосмыслил в своей жизни и сделал всё, чтобы стать достойным роли Справедливого короля, хотя до этого… — он старательно подбирал слова, — я совсем не годился на такую роль. — Эд… — Нет, подожди, дослушай! — не дал он ему сказать. — Во второй раз я встретил тут тебя. А в третий — остался навсегда. Я постоянно ломал все те очевидные предсказания, которые меня ждали. Поэтому я… …боюсь, что рано или поздно сломаю и это. Самый большой страх Эдмунда, который прятался глубоко в нём, намного глубже шепчущего голоса Белой Колдуньи и всех его других серьёзных страхов, и отчаянно сопротивлялся тому, чтобы достать его на свет. Эдмунд боялся того, что однажды проснётся в Англии. Что всё это — отчаянный порыв, благословение самим Львом и потом жизнь в Нарнии так, как до этого не смел даже мечтать, — просто испарится в один момент, будто никогда и не было. Это грызло его изнутри, и заговорить об этом он мог только с приложением большого усилия воли и с единственным человеком рядом… Каспиан со вздохом снова отстранился немного и обхватил ладонями лицо своего соулмейта, заставляя посмотреть ему прямо в тёплые, поблёскивающие в полумраке глаза. — А теперь слушай меня, — решительно начал он. — Эдмунд, все эти испытания сделали тебя тем, кто ты есть. Человеком, лучше которого я не могу представить и пожелать рядом с собой. Я влюбился бы в твою душу в любом случае. Я не могу представить себе вселенной, где этого не произошло бы. Мир, где мы не смогли бы быть вместе — возможно, но точно не тот, где я совсем ничего к тебе не чувствовал бы. Метка подтолкнула меня к этому, да, но даже без неё — мне не нужен никто, кроме тебя. Каспиан улыбнулся, нежно поглаживая щёку Эдмунда, который охотно подавался на прикосновение, даже не замечая этого. Король сглотнул и продолжил, спуская свой голос в совсем тихий и личный, который не слышал больше никто, кроме Эдмунда: — Я люблю тебя не из-за связи, а потому что ты самый сильный, самый умный и самый удивительный человек из всех, кого я знаю. И даже если что-то случится, если вдруг ты совершишь какую-то ужасную ошибку, я всегда буду рядом и, поверь мне, я сделаю всё, чтобы любой ценой вернуть тебя. Эта тирада выбивала из колеи, и под таким потоком чистосердечной преданности, неограниченной привязанности, от которой занимался и сбивался пульс, Эдмунд смог только выдавить: — Не любой… — Хм? — Не любой. Нарния всегда должна быть превыше в глазах её короля. — Если ты так хочешь, — отмахнулся Каспиан, будто это ничего не значит, но тут же усмехнулся под укоряющим взглядом. — Ладно! Конечно, ты прав. Теперь мы можем наконец спать? Голоса навязчивых мыслей, которые уже не первый день мучили как Эдмунда, так и Каспиана, и правда значительно утихли. Они не исчезли совсем, но понесли крупные потери, сражённые правильными словами и глубоким взаимным желанием помочь друг другу, и уползли восстанавливать силы ещё надолго. Всё это делало последний вопрос исключительно риторическим, но Эдмунд всё же кивнул и снова попытался найти самое лучшее место, чтобы уснуть. В итоге они были по-прежнему крепко переплетены в единый организм всеми конечностями, с вновь соединёнными ровно посередине между ними руками с золотыми искрами. Эдмунд успокоился только тогда, когда уткнулся в шею своего соулмейта и так расслабился. Каспиан со слышимой улыбкой вздохнул и тоже свернулся удобнее вокруг него, умиротворённый и уставший достаточно, чтобы уснуть на остаток ночи перед таким важным днём. Лёжа вот так, в темноте и тишине, прижавшись ближе и закрыв глаза, Эдмунд чувствовал это, сложно описываемое и едва постижимое: то, как свободно текла сквозь их тела одна общая энергия, единая и неделимая, неизвестная, но при этом родная и успокаивающая. Мощная до дрожи. Она циркулировала через два организма так же, как через сердце и сосуды циркулирует кровь, только в отличие от крови её нельзя было увидеть, потрогать или пролить — но в то же время Эдмунд не сомневался, что она существует. Что все когда-либо воссоединившиеся соулмейты чувствовали её, проходящую через два тела так, словно они на самом деле всегда были одним целым. Утекает у одного — и тут же прибывает у другого, а потом обратно. Находится в вечном равновесии, завораживая и притягивая связанных собой носителей ближе друг к другу. Он откуда-то знал: если сосредоточиться на этом чувстве дольше, то можно утонуть в поглощающем личность ощущении принадлежности и обладания, которое оно несло с собой. Что-то в глубине сознания подсказывало, что так делать не стоило, поэтому он старался отвлечься от того, о чём тихо и ненавязчиво пела его метка. Было просто хорошо. Сердце и разум затапливало чувство защищённости и силы, покоя и готовности ко всему, правильности и принятия — всего того, что несла с собой скреплённая связь родственных душ, от которой ни одна из сторон не пыталась отказываться или бежать. Эдмунд не думал, что такая гармония возможна, что он сам получит такое когда-нибудь, что он заслуживает её, — но вот он здесь. Сцепляет пальцы с самым прекрасным человеком во всех существующих мирах, созданным специально для него, прижимает к груди их руки с уникальными, неповторимыми и такими красивыми метками, которые позволили им остаться вместе, несмотря ни на что. Он любит, и он любим, и он наконец на своём месте. И нет чувства прекраснее. Это было последней мыслью в его голове, прежде чем он заснул, убаюканный ровным дыханием своей родственной души и их слаженным, единым пульсом, отдающимся в золотом узоре на их сцепленных вместе руках. … В последний раз обменявшись с ним поровну уверенным и нервным взглядом, король Нарнии Каспиан вышел к своим подданным, не желая больше затягивать это ни на секунду. Эдмунд пока не мог последовать за ним, но мысленно он был рядом и не сомневался, что метки прекрасно передают это его желание теплотой и лёгким приятным покалыванием. — Сегодня я собрал вас всех здесь для того, чтобы озвучить по-настоящему важную для меня новость, которая, как я надеюсь, встретит понимание с вашей стороны… Эдмунд так и не прочитал заранее его речь, и теперь он правда старался сосредоточиться на словах, которые произносил Каспиан с искусством истинного оратора, — но получалось из рук вон плохо. Он отвлекался, и никто не смог бы осудить, если бы знал, что привлекает внимание таинственного первого советника больше речи самого короля. Больше его, несомненно, безупречной речи мог отвлекать только он сам. Сейчас, обрамлённый солнечными лучами, подсвечивающими его так прекрасно… Эд думал: не того короля называли Великолепным, да не обидится на него Питер. И не ту королеву признавали самой красивой из сынов и дочерей Адама и Евы. Все они, жившие больше тысячи лет, ошибались, потому что не видели того, что видел сейчас Эдмунд собственными глазами в считанных шагах от себя. В Нарнии было не принято признавать кого-то кроме Аслана как возвышенного над обычными жителями, но что поделать, если он прямо сейчас видел перед собой воплощённый идеал. Связь в самом деле делала ужасные штуки с его восприятием, но Эдмунд не мог отвести взгляд ни на секунду. Он был в самом деле кошмарно влюблён, и ему это нравилось. — …в плавании мы преодолели множество преград, и я не справился бы с ними не только без поддержки всей верной команды «Покорителя Зари», но и наших гостей: Эдмунда, Люси и Юстаса… Утро, плавно переходящее в день, и правда приветствовало всех собравшихся у замка ярким и жизнерадостным солнцем. Эдмунд не отводил своего приворожённого взгляда от Каспиана, и его мысли летели с головокружительной скоростью, бросаясь из одной стороны в другую, — наверное, чтобы всеми силами дистанцироваться от осознания того, что они прямо сейчас расскажут всей своей стране, что являются парой, которую объединила судьба и одобрил сам Великий Лев. Солнце, да, верно. Эдмунд не знал, почему в один день без какой-то точной причины в моменте у него вырвалось именно это прозвище. И в то же время, разумеется, он догадывался, точнее догадался, когда подумал над этим дольше. Нечто из далёкого и всё удаляющегося детства. Когда всё было хорошо, а особенно когда всё было плохо, мама часто звала всех их четверых по-разному, всякими приторно-милыми именами — и все они одинаково и совершенно всегда вызывали у Эдмунда подспудное раздражение с возраста, наверное, уже шести лет, и потом это чувство только усиливалось. «Милый», «дорогой»… Он не переносил ничего из того, как мама хотела его называть, поэтому со временем она перестала, когда почувствовала его неприязненное отчуждение. И только после попадания в Нарнию он понял настоящий смысл как минимум одного из этих прежде безликих и ничего не значащих слов. Солнце Нарнии отличалось от солнца Англии так же сильно, как последнее отличается от обычной луны. Неизмеримо. Эдмунд, выросший среди серых дождей и туманов, не мог не полюбить яркое нарнийское дневное светило с первого взгляда, как только закончилась та Зима. И он не мог не переосмыслить солнце как обращение к кому-то, кто значил бы для него правда много. Всю жизнь, например. Это должен был быть кто-то совершенно особенный. На тот момент этого «кого-то» отделяли от него долгие столетия нарнийского времени и расплывчатое облако мелкой пыли на его руке вместо метки. Целый год жизни в Англии в неопределённости и смутной, неопределённой надежде на что-то, что он тогда даже не знал. А потом появился Каспиан, и всё встало на свои места. Эдмунд нашёл своё настоящее нарнийское солнце, в лучах которого чувствовал себя наконец на своём месте, и даже неважно, где именно было это место. Где-то рядом — и ему этого было достаточно. В первый раз, когда услышал это обращение в свою сторону, Каспиан посмотрел на него с таким удивлением, но помимо этого с таким привычным уже теплом, что Эдмунд убедился — это не было ошибкой или обманом его сознания. Солнце. Настоящее нарнийское солнце в этом человеке, которое стоило бы превозносить уже за то, что оно хоть иногда светило в его сторону. Что уж говорить про то, что они были неразрывно связаны. Так и закрепилось. Редко упоминаемое, как тайное сокровище, спрятанное ото всех и принадлежащее только им. Солнце, отблески которого плясали на их сверкающих метках и оживляли их. Возможно, эта связь сделала Эдмунда слишком поэтичным и сентиментальным, но в глубине души ему это нравилось, и он наслаждался каждой секундой той жизни, которую получал теперь. — …но Эдмунд единственный из всех наших гостей на этот раз остался здесь не просто так… Эдмунд быстро моргнул, снова услышав своё имя, и приложил все силы, чтобы наконец сосредоточиться на словах и их смысле, которому с затаённым дыханием внимали их верноподданные. Все настолько притихли, даже почти прекратив гомон и шёпот, что Эдмунд искренне пожалел, что пропустил основную часть и то, благодаря чему Каспиан так эффектно и крепко заворожил целую толпу. Хотя определённо не ему их осуждать за восхищение королём — подобное было бы ужасным лицемерием с его стороны в первую очередь. — …я знаю, что ходят слухи об этом, — под изумлёнными взглядами толпы Каспиан высоко поднял свою руку, блестящую плавленым золотом на свету, и по толпе прокатился неравномерный шокированный вздох. Это было смело. — Но слухи ошибаются. Это не злое проклятие, не медленно убивающее заклинание и не подчиняющие чары. Это — знак благословения Великого Льва. Тельмарины и нарнийцы зароптали, их собрание превратилось в нечто хаотическое, что могло бы взорваться от одного неправильного слова. Каспиан знал об этом, и Эдмунд чувствовал его уверенность в каждой произнесённой им фразе и в каждом ровном ударе тёплого пульса в метке. — И это благословение не для меня одного. Великий Аслан был тем, кто одобрил наш союз и в символ своего благоволения оставил эти узоры на наших руках. Это не было совсем правдой, но Эдмунд едва ли представлял, как иначе объяснить их подданным всю чуждую этому миру концепцию соулмейтов. Каспиан в самом деле выбрал самый доступный и понятный вариант. Эдмунд никогда в нём не сомневался. За те три года, что его здесь не было, кое-кто стал настоящим королём Нарнии. Не глядя больше на находящуюся в непонимании толпу, Каспиан повернулся к нему, без стеснения протягивая руку и приглашая присоединиться на этом расстреле общественным мнением, встать рядом и показать всему народу, насколько они отныне были равны. «Ну же, просто помоги мне», — почти слышал произнесённые его голосом слова Эдмунд, и его сердце немного трескалось и крошилось от пронзительных воспоминаний о том, как он слышал это в прошлый раз. Песок вокруг, поднимающаяся в небо стена воды и взгляд Великого Льва, видящий его душу насквозь. Отчаянно смелый и безрассудный Каспиан, надломленный, но готовый сразиться за их любовь перед самой судьбой. Тот, благодаря которому он сейчас был здесь и был счастлив. Только теперь в уголках его губ притаилась крошечная улыбка, спрятались уверенность и спокойствие, потому что на этот раз они оба точно знали, что пойдут до конца вместе без капли сомнений. Не думая больше ни секунды, Эдмунд протянул ему руку и вложив её в тёплую ладонь, которые соединились так же идеально, как прошедшей ночью в тишине королевских покоев. Только теперь — перед лицами сотен их верных подданных, на глазах десятков слуг и аристократов. А чувство правильности осталось прежним. Таким же всепоглощающим. В следующую секунду их переплетённые руки взмыли в воздух, поднятые над их головами и одинаково переливающиеся самым чистым золотом, какое можно встретить во всех мирах. Таким же чистым, как Львиная шкура. — Мы связаны, и мы приносим клятву вместе защищать и хранить Нарнию так, как… Это было не совсем осознанное действие, а что-то более глубокое и полностью инстинктивное, когда Эдмунд вдруг открыл рот и заговорил таким же громким, твёрдым и звучным голосом, не перебивая, но поддерживая: — …как завещал Великий Лев, признавший в нас достойных правителей этих земель! Произнёс слова, которые он никогда прежде не слышал и не видел, он же так и не прочитал речь, но в то же время парадоксально знал, потому что был уверен — Каспиан собирался сказать именно так. Прокручивал в голове идеи, запоминал. Эдмунд смутно чувствовал это той частью своего сознания, которая была безраздельно отдана его родственной душе, но впервые он смог так отчётливо перехватить его мысли и применить лично. Будто всё произошло само собой. Каспиан смотрел на него своими искрящимися, горящими глазами, без удивления, только с безграничной любовью и сбивающим с ног восхищением, способным стирать горы в мелкую каменную пыль и поворачивать реки вспять. Мигом взметнувшаяся толпа закипела, взволновалась, послышались первые крики, но где-то словно далеко, недостижимо далеко. Здесь и сейчас, как и всегда, они видели только друг друга и чувствовали только друг друга. Это позволяло сосредоточиться и не потеряться в хаосе происходящего вокруг. На губах сама по себе расцветала улыбка — шальная, победная и абсолютно счастливая, как после выигранного совершенно без потерь сражения. Даже когда большинство беснующихся криков перешли в однозначно радостные и восторженные, восхваляющие правителей объединённой и мирной Нарнии, они всё ещё были словно наедине посреди всего этого шумного праздничного безумия. … Как-то грело сердце осознание того, что теперь у Эдмунда было полноценное право врываться к Каспиану вообще в любое время и при этом такая бестактность ни у какого случайного свидетеля в замке не вызовет ни малейших вопросов. Вот например, как сейчас посреди дня советник почти вбежал к королю и резко прибил к столу перед ним какой-то лист бумаги. — Смотри, что я нашёл среди предложений о новых законах от Совета! Просто прочти это. Эдмунд двигался как-то странно, немного дёргано, словно ему было неловко, но он отчаянно старался это не показать. Когда Каспиан без лишних уточнений обратился к документу, он склонился над его плечом, наверное, далеко не в первый раз пробегаясь глазами по аккуратному тексту. Речь там шла о стандартах свадебных церемоний среди разных жителей Нарнии. — А, так они… — Каспиан моргнул и вчитался внимательнее, не веря своим глазам. — Постой, они что? Тёмными чернилами по белому листу шло: «внести обязательным для помолвки условием присутствие изделий из металлов, наиболее приближенных к чистому золоту…» Эдмунд рассмеялся над его ухом, не столько позабавленный, сколько скрывающий этим звуком нервное или тревожное напряжение, которое у него вызвала эта бумага, раз он решил показать её Каспиану и обсудить это. — О да, родные-знакомые преувеличения без границ, — дал свою оценку советник, но добавил с хитрым прищуром и отчётливым поддразниванием: — Все жители Нарнии хотят быть похожими на тебя, наш король. Отлично. Эти люди хотели внести условное и крайне неуместное подражание магии другого мира в свои официальные правовые акты просто из-за того, что в этом всём оказался замешан их король. Иногда Каспиана до глубины души изумляли логические конструкции некоторых его подданных. И непонятно было, как среагировать на такой жест: то ли чувствовать себя польщённым, то ли прийти в не меньший ужас. — Это и правда слишком. — Хм, да, однако попробуй объясни им это теперь. Подпиши отказ. — Я так и собирался сделать, но это правда… — Каспиан даже не был уверен, как это поточнее назвать. — Необычная реакция. — Твоя страна любит тебя, Каспиан. Что тут удивительного? — озвучил Эдмунд так, будто этот факт самый очевидный на свете. — Ты принёс им долгожданный мир — они в ответ принесли тебе свою верность. Да, иногда с… — он тоже замялся, обходительно подбирая слова, — немного с перебором. Но я думаю, они вполне искренни. «Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Не только я, а весь мир». Он думал это настолько громко, что Каспиан слышал эти слова в своей голове. Король снова посмотрел на предложение закона в своих руках и качнул головой в сомнениях. Он всё ещё был бесспорно готов подписать отказ, разумеется, но… Теперь он не был уверен в причине. — Тогда это их разочарует. — Но так будет правильно. — Эдмунд глядел куда-то в одну точку на стене в крайней задумчивости и медленно начал свою мысль. — Вспомни, мы получили своё счастье только потому, что нарушили правила и пошли против слов Льва, когда он сказал, что мне надо уйти. Тебе не кажется, что связывать людей законом о том, как лучше и правильнее выражать свою любовь, а чего для этого недостаточно… Это преувеличение уже с нашей стороны, не так ли? Пусть они в этом будут даже свободнее, чем мы; не зря же Нарния никогда не была ограничена предначертаниями родственных душ. Она была задумана вольной, так пусть и остаётся такой дальше. На самом деле, чем больше Каспиан думал над словами своей родственной души, тем больше они ему нравились. Очень в стиле Эдмунда — рассуждать о равноправии и справедливости в его любимой стране, оберегая всех её жителей не только физически, но и на более тонких уровнях. Каспиан знал, что влюбиться в человека ещё сильнее просто невозможно, но его сердце всё равно удушающе-мягко сжалось где-то под гортанью. Потребовалось какое-то время, чтобы он вспомнил, где находится и чем они тут заняты. Ах, глупый и нелепый преувеличенный закон, точно. — Да, думаю, ты прав. Что-нибудь ещё? Кажется, его слова вывели из задумчивости и Эдмунда. В первую секунду он нахмурился, но потом тут же улыбнулся — своей хитрой лисьей улыбкой, которая достаточно ясно сигнализировала, что что-то пришло ему в голову. — Нет. Если только… Вот только Каспиан этого всего не видел, занятый подписью документа, и это дало Эдмунду необходимую фору. Пользуясь отвлечённостью короля, он оказался совсем уж близко и в совершенно ребяческом порыве на мгновение прижался губами к виску Каспиана, тут же пересекаясь с его слегка удивлённым от неожиданности взглядом. Эдмунд не думал вообще ни о чём, поэтому вместо шутки или оправдания изо рта вырвалось: — …Я люблю тебя, солнце моё. Уже десять раз забыв в процессе про какие-то там бумаги, Каспиан благодарно и открыто улыбнулся ему той особенной личной улыбкой, каждая из которых принадлежала только Эдмунду безраздельно. Ему даже не надо было произносить вслух то, что он мог и хотел на это ответить. «И я тебя тоже», — зазвенело в воздухе между ними, прыгая мячиком от одного к другому и снова, отражаясь с не меньшей силой обратно, как от двух поставленных напротив зеркал, создающих собой подлинную бесконечность. Они одновременно снова потянулись друг к другу, из всего мира чувствуя только свою связь и ничего более, и этого им было достаточно. Единственные соулмейты этого мира, благословлённые Львом и отстоявшие своё право быть вместе. Готовые до последнего вздоха бороться не только за себя, а за всю Нарнию, которая признала и приняла их, которой они всегда будут обязаны тем, что эта прекрасная страна однажды свела их вместе и подарила им шанс на настоящее счастье.