В одном времени и мире

Косые солнечные лучи пронизывали всё пространство вокруг, подсвечивая каждую лёгкую пылинку в воздухе и создавая атмосферу обманчивой уютности и спокойствия. Мужчина ни на грамм этому не верил и с тихим металлическим шелестом достал из ножен меч, лёгший в руку как родной. Остановившись посреди помещения, он прикрыл глаза, прислушиваясь к любому звуку, что мог бы послужить ему предупреждением об опасности. Ничего. Совершенно ничего. Минуты тянулись, как густой мёд, и мужчина продолжал ждать, готовясь ко всему. Как идеально выверенный, ровно в тот момент, когда он допустил всего секунду призрачного сомнения, сзади донёсся всего один короткий шорох, который и не уловил бы никто иной, кроме предельно сосредоточенного мастера боя. А потом раздался злой, холодный лязг стали, разорвавший сонную тишину, и с одной искры, сверкнувшей между обнажёнными клинками противников, вспыхнула суровая, ожесточённая дуэль. Воин был готов ко всему, профессионально уклонившись от первого выпада соперника и тут же слаженным движением рванувшись в незамедлительную контратаку. Столь же стремительный блок его более вёрткого и худого врага вызвал у него кривую усмешку, и лучи солнца внезапно отразились от ещё одного лезвия — опасно близко к телу, вскинутого в последнюю минуту кинжала. С приглушённым вскриком парень отпрыгнул назад, не ожидая такого приёма, и мужчина проводил его прищуренным взглядом. Бой продолжался, оживлённый звоном оружия: двух мечей и двух коротких клинков. Снова и снова сталкивающаяся крепкая сталь не поддавалась ни одному из противников, и вскоре мужчина начал терять терпение. Перейдя снова в агрессивное наступление, он обрушил на ушедшего в глухую защиту парня град ударов, болью отдававшихся в кисти рук, и продолжил натиск, заставляя того уже не кружить по площадке, а безвыходно пятиться, неуклонно отступая и сдавая позиции. Последние шансы на перехват инициативы молодым соперником были потеряны, и в какой-то момент вместо очередного парирования в последнюю секунду он внезапно стукнулся спиной о стену, за приближением которой не уследил, и только не предназначенный для этого кинжал в последнюю секунду остановил острие чужого меча у самой груди, не давая нанести ужасную рану, и это надолго не удержит врага… А в следующий момент мужчина с досадой фыркнул и сам отстранил своё оружие, замысловато провернув запястье. Отвернувшись и не ожидая более никаких действий от поражённого противника, он медленными шагами направился обратно в центр тренировочной площадкой, пока запрокинул голову, очевидно, обращаясь к тяжело дышащему парню, постепенно отскребающему себя от стены: — Ты был слишком осторожен! — строго раскритиковал старший. — Сколько раз я повторял, что это проигрышная стратегия? Быстрее! Резче! Увереннее! — каждое слово отдавалось эхом от стен крытой дуэльной зоны на территории замка правителя Нарнии. — И чтобы ни шагу больше в сторону Ревалорма, пока ты постигаешь искусство поединка! Ты набираешься от него медлительности, — раздалось напоследок с шутливой угрозой в голосе. Обиженный парень наконец вскочил на ноги и с громким звуком вернул меч и кинжал в их ножны. Он взмахнул уже свободными руками от негодования в сторону мужчины. — Ты же сам вчера говорил мне быть осторожнее! — возмущённо напомнил он, забывая об уважении в пылу эмоций. — Осторожнее, а не опасливее! — в тон ему отозвался его дуэлянт, глядя немного сверху вниз и указывая мечом, который будто оставался естественным продолжением его руки. — Ты не трус, Савалиан, и ты можешь победить своего врага, помнишь? Даже если это я. Просто нужен разумный подход, опыт и желание. Второй раунд, хм? Парень, названный Савалианом, гневно дёрнул челюстью, а потом замер под оценивающим взглядом старшего мужчины. Прикрыв глаза, он протяжно выдохнул, выпуская свою злость и лишние эмоции, совершенно неуместные на поле боя. Его этому учили, он должен был быть спокоен, даже если гнев брал над ним верх. Руки предательски болели от пропущенных ударов, однако он чувствовал, что на самом деле ничего серьёзно повреждено не было и это скоро пройдёт. Когда он снова открыл глаза, те сияли ровной морской лазурью, и в них не отражалось ни капли ярости или обиды. — Да, лорд Эдмунд. Я готов, хоть сейчас, — покладисто утвердил он, почтительно опуская голову и вместе с этим поправляя крепко перевязанные светлые волосы, которые не должны были мешать ему в бою. Ноги Савалиана будто сами собой переставлялись уже в привычную боевую стойку, хотя оружие пока по-прежнему оставалось в ножнах. Глядящий на него Эдмунд удовлетворённо хмыкнул и кивнул. — Похвально, особенно для того, кто тут без перерывов с самого утра. Точно готов? — Точно. Хочу показать на себе хороший пример, — азартно улыбнулся ему парень и вытянул знакомо скользнувший в ладонь кинжал из малых ножен, прежде чем достать и меч. В ответ на это Эдмунд, ещё раз крутанувший в руке свой длинный клинок времён коронации Каспиана Десятого, повторил боевую стойку в знакомой, опытной манере человека, который принимал её больше раз за свою жизнь, чем некоторые столько же пожившие воины. Вся его пластика снова переключилась на опасную, хищную и непредсказуемо текучую, до которой Савалиану были ещё годы и годы неустанных тренировок и практики. На этот раз первый выпад принадлежал Эдмунду, избравшему самое простое начало для повторной дуэли. Всё же парень был хорошим и старательным учеником, и спустя полдня тренировки он явно устал размахивать мечом в натруженных руках. Однако Савалиан его удивил. Беловолосой молнией метнувшись вбок, он совершил неожиданный обманный манёвр справа, и Эдмунд понял, что этот бой будет не таким простым, как он ожидал, в ту же секунду, когда вместо простого отступления на изначальную позицию внявший его словам Савалиан попытался провести замысловатый захват его клинка и отвести тот в сторону, чтобы заставить противника открыться для атаки. Этот приём парень изучал совсем недавно, и с его стороны было невероятно смело попробовать провести его сейчас, когда он ещё не был достаточно натренирован. На секунду позже, чем стоило бы, Эдмунд сумел откинуть соперника назад, поставив непростой блок, который он обычно оставлял на крайний случай. И это всё уже в первые пять секунд боя. Неплохо. Что ж, теперь Савалиан был стремительно оправдан в его глазах. Вторая дуэль проходила намного веселее и запальчивее, нарнийская сталь пела куда бодрее и восторженнее, а от каждого удара почти что высекались дерзкие искры, соревнующиеся по яркости с солнцем. Такая дуэль была куда как лучше. Непредсказуемые уколы и летящие парирования, переходящие в выпады, разогревали воздух вокруг и горячили застоявшуюся в венах кровь, не оставляя места для посторонних мыслей. Полностью сосредоточившийся на азартном противостоянии Эдмунд даже не сразу вспомнил, что это не может продолжаться на протяжении нескольких часов. Савалиан явно начинал выдыхаться, и мучить его дальше просто не было смысла. Проводя демонстративно идеальный захват, Эдмунд завершил дуэль, хотя и с куда большим трудом, чем думал изначально. — Вот, вот это уже намного лучше, — выдохнул он, возвращая Савалиану контроль над его оружием из лучших гномских кузниц. — Прочувствовал? Голубые глаза у того лихорадочно-восхищённо блестели, дерзкая полуулыбка играла на кончиках губ, соревнуясь с немного нахмуренными в попытке понять все тонкости бровями. Даже подрагивающие руки, вымотанно рухнувшие вдоль тела, не мешали Савалиану выглядеть вдохновлённым новым знанием. — Да… Мне кажется, что да, я понял, — наконец тяжело кивнул он, когда задумчивость отвоевала своё место у адреналина. Проходя мимо него, Эдмунд убрал свой меч в ножны, а кинжал перекинул из руки в руку и свободной коротко хлопнул ученика по плечу. — Молодец. План на сегодня почти выполнен. — Лезвие кинжала в его руке вдруг тонким движением пальцев направилось в сторону входа на площадку и там замерло. — Лисария, не думай, что я тебя не вижу или про тебя забыл. Один бой, и я его отпущу, посодействуешь? Встрепенувшаяся на своём месте для наблюдений девушка возраста Савалиана, которая раньше была почти незаметна, бодро вскочила и с весёло-наглой улыбкой почти вприпрыжку направилась навстречу. Ей тоже досталось одобрительное касание плеча учителя, из-за которого её смолянисто-карие глаза вспыхнули довольными огненными искрами. Ещё на подходе к ожидающему её парню она играючи вынула собственный меч и легко, будто он ничего не весит, пару раз поменяла руки. Савалиан тем временем поглядел на до сих пор остававшегося рядом Эдмунда. — Что, то есть?.. — не успел закончить свой непонимающий вопрос он, прежде чем был остановлен взмахом ладони. — Нет, бой с двумя противниками даже тебе пока ещё рановат, — успокоил его первый советник короля, а потом полностью обратился к девушке. — Милая, давай без попыток красоваться, Савалиан тут полдня без отдыха, не заставляй его ждать, но и не переусердствуй. — Конечно, мой лорд! Лисария, явно бурлящая свежей энергией и неугасимым энтузиазмом, охотно кивнула и покорно подготовилась, пронизывая парня вызывающим взглядом. С улыбкой закативший глаза Савалиан, сдувший со лба свою выпавшую из причёски длинную белую прядь, выглядел так, будто знал девушку так же хорошо, как себя: все её ужимки и то, что можно ждать от каждого жеста. Вскоре два молодых дуэлянта замерли друг напротив друга, готовые в любой момент сорваться с места. Даже от уставшего было Савалиана теперь словно исходила новая, подкреплённая идеей соперничества с дерзкой Лисарией сила. Вышедший за пределы тренировочной площадки Эдмунд посмотрел на них с очевидно читаемой гордостью. Его лучшие и самые преданные ученики всегда радовали его своей готовностью тратить часы и часы на отработку ударов, блоков, уворотов и боевых техник. Единственные, кому он без зазрений совести мог выдать не тренировочные деревянные мечи, а настоящие, из стали, и знать, что они не зарежут ни его, ни друг друга. — Только мечи, — начал оглашать параметры боя он. Савалиан под его взглядом послушно отстегнул и отшвырнул в сторону маленькие ножны с кинжалом. — Любые хитрости в пределах разумного разрешены. Кровь недопустима. Тот, кто оставит даже малейшую царапину на сопернике, считается проигравшим. Победитель должен заставить противника потерять оружие. Покажите лучшее из всего, чему мы вас учили! На счёт три. — Эдмунд сложил руки на груди и приготовился к занимательному зрелищу. — Внимание… Итак… Раз… Три! Среагировавшая мгновенно, как кошка, Лисария тут же ушла вбок, а опоздавший на долю секунды Савалиан был поневоле вовлечён в её изобретательную и коварную игру из уворотов и обманных манёвров. Какое-то время ему потребовалось, чтобы понять закономерность её приёмов, и вскоре последовательность действий Лисарии начала постепенно рушиться, когда из-за недостаточно хорошо рассчитанных ею сил преимущество получил уже Савалиан. Даже Эдмунд издалека смог различить на его лице победоносную ухмылку вместе с характерным хмыканьем. Злобно рявкнувшая в ответ девушка тряхнула своими почти по-мужски короткими волосами и снова ринулась в бой, не намереваясь больше давать парню никакого спуска. Наблюдающий за изящным танцем металла и человеческих тел Эдмунд улыбался, пока ученики его не видели. Всё же обучать этих двоих вместе было одним из лучших решений в его жизни, где-то сразу после смелости рассказать Каспиану о метках соулмейтов, после выбора остаться в Нарнии и потом их совместного раскрытия всему объединённому нарнийскому и тельмарскому народу. Всё это того стоило. Обучение боевым искусствам Лисарии, которая с детства тянула свои непоседливые руки к ножнам короля и его советника, тоже. Вместе с более продуманным и степенным Савалианом они составляли прекрасный дуэт, способный уничтожить любого врага, и Эдмунд многое положил на то, чтобы довести их природные таланты до того уровня, на котором они были сейчас. А уж что ждало этих двоих дальше… Немного нахмурившись, Эдмунд прикрикнул на учеников: — Вы снова слишком милые друг с другом! Лисария, от тебя я этого совсем не ожидал! Где весь твой запал? Уклоняющаяся девушка технично перевела дыхание, чтобы не задохнуться, и рьяно ответила, идеально попадая в ритм собственных ударов и не сбиваясь: — Вас мне бить куда легче, чем любимого брата, милорд! Видимо, она всё же потеряла концентрацию, потому что следующее её движение неаккуратно задело рубаху Савалиана в уязвимом месте на предплечье чуть ниже локтя, и на секунду Эдмунду показалось, что он видит кровь. Он был готов подвергнуть Лисарию самым страшным из своих наказаний, но, к счастью, оказалось, что никакой крови на самом деле нет, а Савалиан даже не поморщился и лишь агрессивнее кинулся вперёд. Что, впрочем, его и подвело, когда более инициативная Лисария, воспользовавшись его поверхностной рассеянностью, простой обманкой заставила его открыть руку с мечом для лёгкого выбивания. Спустя секунду меч Савалиана уже с характерным гулким звуком приземлился на пол в добрых четырёх шагах от дуэлянтов. Это было достойно уважения, и Эдмунд даже пару раз похлопал, пока неспешными шагами приближался к обливающейся потом усталой парочке, где парень продолжал держаться на ногах, кажется, только благодаря чуду и собственной силе воли. Савалиан, еле как дышащий сквозь хрипы, всё равно искренне почтительно кивнул Лисарии, как хороший соперник, а потом обернулся на учителя в ожидании его заключения или совета. — Неплохо-неплохо, Савалиан, ты держался более чем достойно, — одобрительным тоном начал Эдмунд, когда подошёл. — Ну а ты, Лисария, на самом деле как всегда меня… Стой, погоди. Что это такое. Его взгляд застыл на руке Савалиана, где сквозь порванный в этой тренировке рукав что-то необычное было видно на его предплечье. Что-то, что до этих пор вполне себе успешно скрывалось под плотной тканью рубашки, словно огромный секрет. Мгновенно округлившиеся глаза парня только лишний раз подтвердили догадки Эдмунда. У Савалиана даже его измученное дыхание на пару секунд перехватило, пока его обычно спокойные и уверенные голубые глаза за секунду не налились панической тёмной синевой, такой, будто это правда было нечто важное. Нечто страшное. Руку он тут же притянул к себе в попытке спрятать улику. — …Л-лорд Эдмунд, Первый Королевский Советник, сэр, мы не хотели ничего плох… — начал он попытки объясниться, но был оборван повелительным взмахом руки. У Эдмунда был тот самый взгляд, который заставлял некоторых бывалых вояк и иностранных дипломатов со стальными нервами выходить из себя и почти что рыдать сразу после одного только разговора с первым приближённым сторонником короля Каспиана. Эти двое молодых людей, вероятно, испытывали его на себе чаще многих, но даже это не давало никакого иммунитета к продирающему насквозь, замораживающему страху от ощущения этого неподъёмного взгляда, осуждающего сразу твою душу. Без дополнительных приказов Савалиан просто закатал рукав, слегка поморщившись, и продемонстрировал Эдмунду то, что там было. Без сопротивления, без принуждения, но с отчётливо тлеющим в глазах синим пламенем, которое в некоторой степени даже бросало вызов. И кому. Первому советнику короля. От мальчишки без роду без племени, которого в этом замке просто приютили. — Лисария, — идеально нейтральным голосом Эдмунда раздалось в подавляющей тишине. — Руку покажи. И не играй передо мной дурочку, тебе не идёт. Уже раскрывшая было рот дерзкая девушка с клацаньем сцепила зубы, но при этом она совершенно не выглядела побеждённой или нервничающей, в отличие от Савалиана. Тот сверлил девушку напряжённым взглядом, который совершенно не позволял прочитать ничего о его мыслях, однако Лисария, глянувшая на него лишь на мгновение, будто поняла что-то и со вздохом неохоты задрала собственный рукав. Эдмунд, если честно, чего-то такого в глубине души и ожидал. Челюсти на мгновение сжались сильнее, глаза загорелись неясной эмоцией, когда он ещё раз посмотрел обоим в открытые и готовые хоть к словесной, хоть к физической обороне лица, а потом с его губ упало лишь краткое: — Ясно. Под его неподъёмным взглядом головы воспитанников всё же потихоньку опустились в подобии вины, и теперь он сверлил взглядом одну белую и одну золотисто-блондинистую макушки своих учеников. Которые… пожалуй, в некоторой степени его разочаровали. Он не мог за одно мгновение как-то перебрать и охарактеризовать весь коктейль забурливших в груди чувств. Привычным, инстинктивным зовом его слишком ярко бунтующие эмоции потянулись в другой конец замка, откуда на них последовал знакомо-успокаивающий, но непонимающе-любопытный ответ. Шумно втянув воздух, который теперь показался отрезвляюще прохладным и умиротворяющим, Эдмунд наконец сдвинулся с места и больше на повинившихся, но не отступивших молодых людей уже не смотрел. — Живо за мной, оба, — камнем упал его однозначный приказ, и Савалиан с Лисарией переглянулись в последний раз, прежде чем послушно последовать за учителем на почтительном расстоянии в три широких шага, без единого слова или лишнего движения. Они знали, на что шли, и были готовы бороться за это. … За весь путь быстрым шагом по замку Эдмунд так ни разу и не обернулся на своих учеников. Он просто знал, что те воспитаны достаточно хорошо, чтобы не пытаться сбежать, а покорно следовать за ним и нести ответственность за каждое своё слово или действие. В конце концов, он сам тоже имел отношение к их воспитанию. Одно из самых непосредственных отношений, если так вообще можно это описать. И теперь он понимал, что, возможно, отчасти сам был виноват в том, что эти крайне одарённые молодые люди натворили. Разумеется, ведомые своими самыми чистыми мотивами и искренними побуждениями. Дверь библиотеки распахнулась от неумеренного приложения сил первого советника, и вся делегация из трёх человек оказалась прямо перед лицом короля Каспиана собственной персоной. Уже достаточное время ожидающий их появления, он заранее отвлёкся от разложенных перед ним карт звёздного неба, которые они с Эдмундом почти что фанатично собирали при любой возможности, когда бывали с дипломатическими миссиями в союзных государствах или общались с талантливыми моряками, знающими небо как свои пять пальцев (или немного иного количества немного иных конечностей, если речь шла о бесконечности форм нарнийского народа). Каспиан улыбнулся Эдмунду той личной, мягкой улыбкой, которую имела право видеть только его семья и никто более. — Что такое случилось, что ты настолько возмущённо ругаешь их на чём свет стоит? Лисария снова порвала многовековой нарнийский гобелен, а Савалиан был рядом и не успел остановить её? — Один раз всего было… — раздалось недовольное бурчание девушки позади. Но ещё до того, как Эдмунд успел повернуться и натолкнуться на её наглый взгляд, раздалось грозное «Тш!» шёпотом от Савалиана, которое, видимо, достаточно результативно сказалось на своеволии блондинки. Улыбка Каспиана стала ещё немного шире и теплее, когда он снова перевёл свой взгляд на Эдмунда, одним только этим подталкивая его объяснить наконец ситуацию. — Ничего я не скажу, пусть сами объяснят. — Эдмунд отступил в сторону, следя за тем, как понявшая его с полуслова парочка делает синхронный шаг вперёд, ближе к Каспиану. — Давайте, показывайте, что вы себе натворили. Под куда как более дружелюбным взглядом короля молодёжь почувствовала себя немного смелее, на их лицах начала бродить неуверенная улыбка, одна на двоих, и поэтому рукава они закатали немного более охотно, чем несколько минут назад на тренировочной площадке. Тем временем обошедший этот парад Эдмунд приблизился к окончательно отвлёкшемуся от карт Каспиану и остановился примерно в полушаге от него, скрестив руки на груди в сторону Савалиана и Лисарии. Когда король увидел, в чём дело, его улыбка и правда немного померкла. — Ребята, вы же знаете… — начал было он, но — неслыханная дерзость! — оказался перебит. — Да мы всё знаем! — раздражённо закатив глаза, разъярилась Лисария, теперь активно размахивая обеими руками: и чистой, и той, на которой искусной чёрной вязью вилась её немного грубоватая метка. — Вы сами нам рассказывали, почему вы слышите и предугадываете мысли друг друга! Даже почему вы вообще остались вместе! Мы знаем! И то, что на самом деле метки должны быть чёрные, тоже знаем, поэтому мы такие и сделали! Просто я лично точно знаю, что я определённо не хотела бы провести жизнь с другими людьми! Я знаю, кто мой соулмейт, и я могу показать это так, как хочу! После вспышки её гиперэмоциональности в библиотеке ненадолго повисла тишина, не прерываемая ничем, кроме как интенсивными переглядками между королём и его первым советником и отдельно между парнем и девушкой перед ними. — Савалиан? Добавишь что-нибудь? — ровным голосом поинтересовался Каспиан, словно решив что-то вместе с Эдмундом, но пока не огласив это вслух. Савалиан, до того смотревший на Лисарию преданным, благодарным взглядом, только улыбнулся невероятно похоже на мягкую улыбку короля, рассеянно потирая собственное предплечье, где идентичная метка теперь даже не пыталась прятаться. Его длинные белые волосы, похожие на волнистую морскую пену, совсем распустились по плечам и струились вниз по плечам и спине, когда он покачал головой. — Только то, что это на самом деле была изначально моя идея. Если кого-то наказывать или осуждать, так это меня, я готов. А так Лиса права. Я знаю, кто мой соулмейт, и я хочу показать это так. После первой фразы Лисария немного оскалилась, но быстро снова успокоилась и через силу кивнула, потому что её тёмные глаза явно светились той же глубокой и очевидной преданностью, что и у Савалиана. На самом деле, они всегда так друг на друга смотрели. Ещё какое-то время в помещении царила тишина, пока издалека не послушались частые лёгкие шаги, по ритму странно отличающиеся от человеческих. — Я там в дальнем углу столько всего нашёл, ты должен это!.. Оу, — резко запнулся показавшийся из-за угла парень. Он был ниже Савалиана и Лисарии, и его голова на данный момент почти полностью скрывалась за коллекцией тубусов, фолиантов и свёртков, из-за которых выглядывали только несколько его каштановых кудряшек. Повернувшись боком, чтобы лучше разглядеть причину такого столпотворения, он чуть не выронил все те бесценные артефакты, что держал в руках. Ещё быстрее он сгрузил их на стол в стороне от астрономических карт и с огромным вопросом в наивных травянисто-зелёных глазах по очереди оглядывал присутствующих, перебегая с одного на другого. Наконец его взгляд задержался на Савалиане, который немного опустил голову, а потом на Лисарии, которая наоборот задрала подбородок как можно выше, словно гордый и несломленный грифон. — Мы тут пытаемся разобраться с тем, что натворили твои брат с сестрой, — снова довольно тепло заговорил Каспиан. — Ты знаешь, о чём идёт речь, Ревалорм? — Я не… не уверен. В чём дело? — Савалиан и Лисария, если вы всё настолько хорошо знаете, — тем временем снова обратился к основным обвиняемым Эдмунд, — то знаете и то, что мы ещё давно издали указ, запрещающий… — Мы сделали это не ради показушности! — снова грубо воскликнула Лисария. — Не ради того, чтобы понравиться другим или вам, а ради себя! Неужели с каких-то пор в Нарнии нельзя выражать любовь тем способом, который не вредит никому из окружающих? Это чушь, пап! У Эдмунда, секунду назад неодобрительно щурившегося на провинившихся воспитанников, глаза вдруг распахнулись широко и удивлённо. Ничем в чём ином его лицо больше не поменялось, но одного этого хватило, чтобы понять, насколько глубоко в него пробралось запальчиво брошенное последнее слово. Осознавшая, что только что сама сказала, Лисария и сама немного выпучила глаза, сжав губы в тонкую нить, а потом снова беспомощно переглянулась — только на этот раз уже не только с Савалианом, но и с замеревшим напротив Ревалормом, который до того нерешительно покачивался вперёд-назад, а после слов Лисарии замер и уставился на советника и короля напряжённо ожидающим взглядом. Причём ожидающим то ли взрыва, то ли… большого взрыва. Наверное. Мир снова обрёл мир и движение, когда спустя несколько томительных секунд Каспиан, вместо всего что он мог сделать с виновниками торжества, до конца преодолел расстояние, отделявшее его от Эдмунда, и на глазах троих ребят без малейших сомнений взял его за руку трогательно-нежным жестом и коснулся губами костяшек, чтобы вывести своего соулмейта из ступора. Это сработало. Эдмунд моргнул пару раз, глядя на Каспиана и только на него, прежде чем вернуться в реальность полностью. Сориентировался он всё ещё быстро, но даже лёгкую растерянность за первым советником было легко заметить, ведь он проявлял её реже, чем Лисария проявляла чувство такта и умение обдумывать свои будущие действия (вне поля боя). В конце концов он вздохнул, поняв, что Каспиан полностью предоставляет выбор дальнейшего пути ему. То, как Эдмунд коротко и при этом благодарно сжал пальцы короля в своих, тоже ни от кого не укрылось. — Савалиан, Лисария. Думаю, вы понимаете, что то, что вы сделали, было сделано как минимум неразумно, — подбирая слова и формулировки, заговорил советник, переводя взгляд с одного на другого. — Разумеется, наказать вас за это как жителей Нарнии мы не можем. Но как жителям дворца и моим личным подчинённым я могу назначить вам дополнительные работы в виде… — Это сделал я. Библиотека и правда становилась в этот день царством тишины. Столько молчания при учёте столкновения такого количества человек, один из которых Лисария, это старинное помещение, дышащее историей и легендами, ещё не видело. А Ревалорм тем временем отряхнул руки от книжной пыли и решительно закатал рукав, демонстрируя на предплечье точно такую же витиеватую, немного переусложнённую чёрную метку, точно как те, что с гордостью носили Савалиан и Лисария. Те оба на мгновение прикрыли глаза, будто произошло что-то, чего они не хотели и пытались предотвратить, но при этом в глубине души ожидали, а потом они снова посмотрели — посмотрели на Ревалорма так же, как до этого смотрели друг на друга. Кудрявый парень ответил им тем же и уверенно прошёл мимо Каспиана и Эдмунда ближе к брату и сестре, встав рядом с Савалианом. — Это была моя идея. И это я нарисовал метки, на самом деле. Вы знаете, из нас всех именно я лучше рисую. И если вы хотите кого-то из нас наказать, то в итоге наказание мы пойдём отбывать все трое. Они больше ничего не сделали, просто стояли рядом, истово уверенные в своей правоте и непогрешимости — а Каспиан тихонько посмеивался над их отважно-жертвенными выражениями, будто хоть кто-то из них троих в самом деле мог даже на секунду предположить, что Эдмунд — потрясающе сострадательный Эдмунд, бесконечно самоотверженный и любящий всех Эдмунд — хоть что-то сможет сделать со своей семьёй, со своими дорогими воспитанниками, которых он обожал чуть ли не больше, чем самого Каспиана. Это было бескрайне забавно и просто невероятно смешно. Едва сдерживая совершенно точно недостойные зрелого и почтенного короля в летах смешки, Каспиан одними только отмахивающимися жестами и добродушными взглядами прогнал смутившуюся троицу из библиотеки без даже малейшего наказания, хотя они долго не хотели уходить, не получив разрешение Эдмунда. Каспиан позволил им самим быстренько вспомнить, кто здесь король, и это немного придало им скорости. Как только они остались вдвоём, Каспиан мог только смеяться. Смеяться не от удачной шутки или нелепой ситуации, а тем самым особенным смехом, который происходит от неисчерпаемо сильных чувств счастья, любви и гармонии. Именно это Каспиан чаще всего испытывал при взгляде на свою семью, тем более в полном составе, и мало что ещё оставляло в его душе насколько же светлый, искрящийся довольством и спокойствием след. — Просто признай, что наши дети — лучшие, Эд, — отсмеявшись, с улыбкой на губах предложил он своему первому советнику, первой любви и первому супругу. Находящийся всё ещё отчасти в подобии растянутой шоковой прострации Эдмунд заторможенно покачал головой в отрицании то ли одной только фразы Каспиана, то ли всей реальности ситуации вообще. — Но Ревалорм, Кас, он же из них самый нормальный, как он-то?.. — Да уж, нормальный, — с нежностью в тоне бросился защищать своего любимчика Каспиан с усмешкой. — А ещё до невозможности заворожённый каждым проявлением магии в мире — в любом из миров, если уж на то пошло. Хотя я думаю, что они правда придумали это все трое одновременно, тебе так не кажется? Возможно, их связь не имеет под собой такой основы, как наша, но это не делает её менее реальной. В уединении по привычке отпуская все свои барьеры, Каспиан просто заключил несопротивляющегося Эдмунда в привычные и комфортные им обоим объятия, которые за эти почти что два десятилетия стали естественным способом жить. Эдмунд в ответ немного повозился, устраиваясь удобнее, и наконец удовлетворённо выдохнул, когда откинул голову назад на чужое крепкое плечо. — Мы хотели, чтобы никто в этом мире не пытался повторять нашу судьбу, — напомнил он не то Каспиану, не то самому себе. — И как же невероятно иронично то, что в итоге это сделали именно наши дети, верно? — приглушённо хмыкнул король Нарнии, ткнувшись носом в волосы своего соулмейта, как большой влюблённый пёс. — Они не наши дети, — уже точно из вредности проворчал Эдмунд. Из вредности — потому что этот спор вёлся между ними уже бесчисленное количество раз. И каждый раз заканчивался одним и тем же: тем, как Каспиан разворачивал своего любимого к себе, обхватывал руками его лицо, чтобы точно не отвернулся, и убедительным голосом говорил: — Когда Аслан послал их нам, мы их приютили, вырастили и воспитали воистину прекрасными людьми — они наши дети, Эд, и их настоящее происхождение не имеет значения, пока мы их любим. В этот раз работал тот же метод, слово в слово. И снова неубеждённого Эдмунда пришлось уговаривать до конца при помощи лёгких поцелуев-бабочек, рассыпающихся по лицу, под которыми тот всегда в итоге улыбался, сколько бы лет ни прошло. — Они — наши дети, и мы не будем запрещать им выражать их собственную любовь, — подвёл итог Каспиан, когда они уже вместе рассортировывали астрономические карты по годам и странам создания, представляя из себя идеальную команду. — Вместе они становятся сильнее, и то, что они не родные друг другу кровно, ничуть не отменяет то, насколько духовно они близки даже без настоящих меток соулмейтов. Разве не в этом истинная любовь, а? «Романтик», — промелькнуло среди прочего в голове Эдмунда очень быстро, но Каспиан всё равно успел это услышать и лишь улыбнулся, молчаливо соглашаясь с этим, как и всегда. У них в руках была по-прежнему прекрасная страна, процветающая и сильная; была любимая и любящая семья, держащаяся друг за друга крепче чего бы то ни было в этом мире; за плечами было 20 лет счастливой жизни вместе, временами тяжёлой или омрачённой горем, однако неизменно налаживающейся, и кто знает, сколько ещё лет будет впереди. Одно они оба знали точно — всегда они будут рядом. Как и их дорогие воспитанники, ставшие лучшими наследниками престола Нарнии, которую они любили не меньше своих опекунов. … На самом деле, разумеется, Савалиан, Лисария и Ревалорм не были родными братьями и сестрой. На самом деле, до конца не было известно, кто родители всех троих, и возможно именно поэтому они так хотели видеть свою семью в короле и его первом советнике, когда разными путями оказались во дворце. Началось всё однажды у берега моря. Воссоединившиеся во время далёкого уже плавания «Покорителя Зари» Каспиан и Эдмунд чувствовали почти одинаковую тягу к океану, волнам и бесконечности из воды и неба во все стороны, насколько хватает глаз, поэтому в Нарнии чем дальше, так активнее развивалось мореходство, активно поощряемое правителем. Отстроенные и постоянно расширяемые королевские верфи были одними из самых грандиозных мест во всей стране, даже во всех окружающих государствах, и ни для кого не было секретом, что сам король Каспиан достаточно часто посещает их, из-за чего там всегда поддерживался близкий к идеалу порядок и функциональность. А в один из подобных визитов море подарило и нечто куда большее. Строители говорили, что нашли что-то странное у берега несколько дней назад. Мальчика. Они почти что выловили его из воды, на удивление дышащего, просто без сознания, поэтому то, что он выжил, и правда было чудом. Выглядел он как самый обычный человек, не считая волос, поразительно длинных и неестественно белых, какими не могли быть человеческие волосы. Моряки не знали, что делать с мальчиком, который к своим на вид едва ли шести годам не мог говорить и только тоскливо поглядывал иногда на море, если у него была такая возможность, почти ничего не ел и совершенно точно не вёл себя как нормальный ребёнок. Кажется, все они были рады, когда король, которому показали этот дар моря, нечитаемо переглянулся со своим верным советником лордом Эдмундом, а потом сказал, что заберёт необычного мальчика с собой в замок. Никто тогда не знал, что этот мальчик, получивший гордое тельмарское имя Савалиан, станет одним из прямых наследников трона Нарнии, когда Каспиан Десятый спустя десятилетие признает его своим приёмным сыном и полноценным членом королевской семьи. Много позже выяснилась и другая особенность Савалиана. Как оказалось, один его вид способен очаровывать людей, почти влюблять всех в себя, и от этого внимания подросшему парню не было покоя, пока они не поняли, в чём дело. Действующий примерно одинаково на женщин и мужчин, со временем эффект рассеивался, но за это время те часто успевали сделать много неудобных и неуместных вещей. От этого были одни проблемы. По неизвестной причине это никогда не действовало на Каспиана, Эдмунда, Лисарию и Ревалорма, и только в их компании Савалиан мог чувствовать себя по-настоящему спокойно. В обществе он предпочитал появляться как можно реже и лучше всего — скрывая своё лицо. Для себя Савалиан называл это «проклятьем моря», что дало ему такую внешность и эту силу, которая была ему не нужна и которой он совсем не хотел пользоваться. Утешение он находил в тех немногих людях, которые — он знал — любили бы его каким угодно более искренне, и это помогало ему не потеряться в лжи и иллюзиях, что создавал ему этот сильный, но нежеланный дар, и несмотря ни на что никто не сомневался в том, что однажды он займёт трон Нарнии, большая часть которой полюбила своего принца, даже ни разу не видев лично. … Лисария как вторая по условному старшинству, пожалуй, была самой обычной из трёх детей. По крайней мере, с большой долей вероятности она была обычным человеком, однако и этот факт у некоторых вызывал сомнения. Даже такая прекрасная страна, как Нарния, не была полностью защищена от внезапных несчастий и бед — и в двенадцатый год правления короля Каспиана, девять из которых рядом с ним был Эдмунд, на их земли обрушилась страшная эпидемия, пришедшая из-за границ Нарнии. Деревни вымирали порой полностью, оставляя после себя только мёртвые и немые призраки поселений. Болезнь, головы над которой ломали светлейшие умы, косила без разбору тельмаринов и нарнийцев от кентавров до говорящих птиц. Пока не нашли лекарство многие погибли, ещё больше были при смерти, и среди народа распространялась паника. Некоторые были уверены, что очистить заражённые территории может только огонь. Деревни теперь горели. И не всегда их до конца проверяли на наличие выживших. Маленькую напуганную девочку нашли дрожащей, одетой в почерневшие обноски и измазанной в саже пожарища, когда король в жесте своей приближенности к народу сам разъезжал и вместе со своими лучшими воинами распространял лекарство по всей Нарнии. Присутствующие при этой первой встрече тельмарины и нарнийцы рассказывали, что как только девочку достали из-под обломков горелых досок, она неожиданно вывернулась из рук тех, кто пытался её удержать, побежала и уткнулась в мантию короля, который спешился со своего коня, как только услышал, что в деревне есть выжившие. Кто-то ещё утверждал, что девочка что-то прошептала склонившемуся к ней правителю Нарнии, отчего тот изменился в лице и посмотрел на неё совсем иначе. Другие же спорили с первыми и уверенно заявляли, что девочка была в шоке после пережитого, когда её чуть не сожгли в собственном доме после смерти всех родственников и односельчан. Если она и могла бы что-то прошептать, то наверняка это была нечленораздельная и бессмысленная чушь, которая едва ли повлияла бы так на их дорогого короля. Как бы то ни было, спустя неделю девочка уже была одета в лучшие нарнийские ткани, ела достаточно качественно приготовленной пищи и широко открытыми искрящимися глазами смотрела на то, как её пытались разговорить сам король и его первый советник, даже если едва ли что-то в самом деле разбирала. Она не могла вспомнить своё имя, и в итоге её нарекли Лисарией соответственно её отныне высокому статусу. (У неё так и не проявилось ни одного признака хвори, скосившей всю её деревню. И на её коже не было ни одного ожога, который поставил бы под угрозу её здоровье или даже причинил боль. Посреди смерти она сохранила свою жизнь нетронутой, и никто так и не понял, как ей это удалось. Вероятно, девочке просто повезло.) А ещё в тот же день, когда она впервые с любопытством вошла в тронный зал, она так же впервые увидела мальчика с печальными голубыми, как отражённое в море безоблачное небо, глазами и прекрасными белыми волосами, похожими по длине на те, что были у неё до тех пор, пока не оказались подпалены ревущим огнём, из-за чего их пришлось обрезать. Двое детей впервые познакомились в стенах замка и с тех пор не расставались никогда, вместе изучая науки с помощью лучших приглашённых учителей двора. Долгое время бою обучался только Савалиан, и Лисария тогда неистово ему завидовала, что даже пошатнуло их дружбу. Пока на её интерес не обратил внимания сам лорд Эдмунд. Он единственный с вниманием отнёсся к горячему стремлению девочки с золотистыми волосами, и вскоре сам стал её учителем обращения сначала с мечом, а потом и с луком, и с кинжалом. Для Лисарии не было большей радости, чем обучение вместе с Савалианом, и они всегда соперничали в том, кто быстрее овладеет новым приёмом. (Это было огромным секретом, но Эдмунд всегда особенно ценил Лисарию за её порывистый, немного задиристый характер и громкий голос. Она была его любимой ученицей, и знал об этом только он сам и с улыбкой наблюдающий за постепенным формированием собственной семьи Каспиан.) Лисария всегда была настолько близка к Савалиану, что многие при дворе были уверены, что она однажды неминуемо окажется королевой, став женой приёмного сына Каспиана Десятого. И лишь немногие догадывались, что на самом деле если кем она и станет, то только не меньшей наследницей Нарнии, чем её названый брат, разделив с ним власть поровну. … Ревалорм в замке появился позже всех. Причём «появился» — лучшее для этого описание. Единственный из троих он изначально был послан к королевскому двору не загадочными и путаными тропами Аслана, за которыми не каждый может уследить, а простыми, всем понятными путями. Мальчика буквально подкинули к стенам замка с причитающейся запиской и просьбой не дать ребёнку умереть от голода и отсутствия крова над головой. В записке говорилось, что его мать боялась преследования и ненависти к себе и своему сыну, что она больше не могла его скрывать и поэтому была вынуждена бежать сама, а его оставить в месте, где у него был шанс вырасти, потому что все в стране знали о неограниченной любви короля ко всем жителями его страны. Брошенный родными родителями мальчик был оставлен не просто так. Причиной было его происхождение. Полукровка. Наполовину человек и наполовину фавн. До его появления никто при дворе даже не задумывался об этом, и сами Каспиан с Эдмундом были немало поражены мальчиком, в пышных и курчавых каштановых волосах которого прятались крошечные ребристые рожки и покрытые коротким мехом по-козлиному вытянутые уши, а вполне человеческие ноги были покрыты большим количеством вьющейся шёрстки, чем этого можно было ожидать от людей. Никогда ранее никто из них и тех, кому они могли доверять, о существовании таких гибридов не слышал. Но если тело необычного мальчика ещё и сочетало в себе черты фавна и тельмарина, то глаза у него были как у истинного нарнийца: завораживающе зелёные, как бескрайние леса и поля этих земель, и мечтательные настолько, что его глубокая связь с природой, проявившаяся позже, не вызвала ни у кого ни малейшего удивления. В записке не было сказано ничего об имени подкидыша, и над этим Каспиан старался особенно. Они с Эдмундом одинаково чувствовали, что этот уникальный ребёнок принадлежит Нарнии куда больше, чем им двоим, принадлежит ей даже больше, чем они сами, беззаветно преданные и рисковавшие своей жизнью множество раз. Мальчик принадлежал этой вечносвободной стране сильнее, чем Савалиан своему родному морю. Поэтому имя полукровке выбирали, советуясь с древнейшими мудрецами нарнийского народа, и найденное в итоге «Ревалорм» стало отражением его особенности. Наполовину человек и наполовину нарниец, он объединил это и в своём имени, поровну кентаврийским и тельмаринским. Все жившие при дворе души в Ревалорме не чаяли, и его робкий, тихий нрав, тянущийся к природе, книгам и гармонии, находил отзыв в каждом. Если честно какое-то время Эдмунд сомневался в том, сможет ли такой мальчик поладить с бойкой и нестабильной Лисарией. Даже если рядом будет рассудительный и рациональный Савалиан, который не допустит конфликта, дружба девочки с полукровкой не выглядела реалистичной. А потом они познакомились. И это трио стало неразлучным. Разумеется, не сразу. Было много притирания юных характеров, непониманий и детских обид — но выкованная в итоге связь оказалась самой сильной из всех, что видел этот мир. Лисария всегда тянула братьев вперёд, к чему-то новому и бросающему вызов, Савалиан остужал её пыл и не давал наделать глупостей, а Ревалорм не позволял им упускать красоту этого мира. Его зелёные глаза всегда были широко открыты, чтобы не пропустить ничего из окружающей его реальности, и именно благодаря ему эта троица иногда останавливалась и по-настоящему отдыхала, замечая то, мимо чего и Савалиан, и Лисария в других условиях пробежали бы, даже не взглянув. Каспиан развил в Ревалорме его любовь к звёздам. И с тех пор появились регулярные долгие ночи, когда старшие брат и сестра устраивались, свернувшись вокруг своего младшего товарища на одной из самых высоких башен замка, и так могли часами слушать его вдохновенные рассказы о том, какие созвездия что значат, о чём поёт ночной ветер над ними и почему лес сегодня столь тих вместо шума в преддверии надвигающегося дождя. Ревалорм всегда толковал знаки природы инстинктивно и так, как не мог никто, кроме него. А главное — он никогда не ошибался в своих предположениях. Савалиан и Лисария оба готовы были умереть за своего трогательного и нежного брата в бою, и оба хранили его хрустальное сердце в своих уверенных, крепких руках, не боящихся оружия. Эдмунд смотрел на них и ни на секунду не сомневался, что их связь была куда крепче и прочнее чем даже то нерушимое, что до сих пор незримо связывало его с остальными Пэвенси, живущими сейчас где-то в далёкой дождливой Англии, взрослеющих наверняка куда медленнее, чем он, из-за разницы в течении времени с Нарнией. Если он и поныне не терял своей привязанности к ним, то силу близости этих троих и представить было сложно, даже если в них текла разная кровь. Без сомнений, в будущем Нарния перейдёт в руки в равной степени Савалиана, Лисарии и Ревалорма. Со времён Золотого Века никто не видел разделения престола на что-то большее, чем единоличный правитель, но это неизбежно надвигалось с тем, как взрослели такие разные и такие преданные друг другу и своим приёмным отцам наследники короля Каспиана Десятого и первого советника лорда Эдмунда. … Савалиан всегда сопровождал отцов при визите на верфи уже, наверное, в течение почти пяти лет без перерывов, и этот раз тоже не стал исключением. Он часто рассказывал, что чувствует что-то особенное, когда смотрит на море, но не может понять, что именно. Облекать это в слова также было бесполезно — он пытался, однако безуспешно. Возможно, просто не существовало в языке Нарнии таких слов, возможно, на самом деле они были в каком-то другом, который Савалиан не знал или знал, но успел забыть. Однако это не мешало ему всё равно совершенно особенно смотреть на бесконечно плещущиеся лазурные воды Великого Восточного моря. С тоской и теплом, непониманием и узнаванием, воспоминанием и забвением. Возможно, именно поэтому он предпочитал оказываться на берегу без сестры и брата. Это было только его, личное и сокровенное, что он не всегда набирался смелости показать даже им, и понимающая, но отстранённая поддержка Каспиана и Эдмунда в эти моменты помогала ему куда больше гиперактивной болтовни Лисарии или слишком, чересчур проницательного взгляда Ревалорма. Однако в этот раз получилось так, что наблюдать за новым крупным строительством на воде направилась вся их семья. Отказавшись от кареты, в сопровождении вежливо отстающих королевских рыцарей они каждый на своей лошади проделывали этот путь в разговорах, важных и не очень, встречая по дороге жителей Нарнии, радостно приветствующих каждого из правящей семьи. По прибытии на судостроительные верфи обязанности, отчёты и желающие что-то сказать королю разделили их группу, однако они договорились встретиться позже. Нынешний корабль, находящийся на последнем этапе подготовки к спуску на воду, был в самом деле особенным, и присутствие Каспиана было совершенно точно необходимым, да и сам он ни за что не упустил бы такого шанса. Все требующие его внимания и решения дела заняли несколько часов, и в итоге чувствующий приятно разливающуюся по телу усталость нарнийский король освободился немного позже, чем планировал. Хорошие новости о том, как строительство успевает в срок и может даже закончиться на пару дней раньше, радовали его в достаточной степени, чтобы вместо немедленного воссоединения с семьёй остановиться на расстоянии от них, ожидающих его, чтобы просто… посмотреть на них. Каспиану нравилось иногда со стороны наблюдать за тем, насколько органично и естественно Эдмунд выглядел в окружении их воспитанников. Это была забавная история, потому что на самом деле сначала они не называли их своими детьми. Сначала был только Савалиан, немного нелюдимый и отстранённый, и никто из них не осознавал, что он может быть чем-то большим, чем мальчиком, которому они просто спасли жизнь. Аслан послал его им. Дар моря, которое они оба так любили и с которым было связано столько воспоминаний, — очевиднее знака было не придумать, и Лев явно продолжал незримо одобрять носителей своего благословения. Каспиан был признателен ему тогда — и стал ещё более признателен позже. Савалиан почти не требовал внимания, он всегда был странным ребёнком, и в одиночестве ему было вполне комфортно, поэтому в первое время ни Каспиан, ни Эдмунд не были к нему особенно близки. Но потом в их жизнях появилась Лисария. Энергичная, яркая, неутомимая и очень, очень громкая — она оживила весь замок так, как могла бы только она. Её, в отличие от Савалиана, уже совершенно невозможно было не замечать, а теперь и она, и всегда находящийся рядом беловолосый мальчик постоянно привлекали внимание взрослых — и, возможно, именно тогда в голове Каспиана промелькнула эта мысль в самый первый раз. Что этот немного замкнутый мальчик и бойкая девочка похожи на тех, кого он мог бы вырастить сам. Эдмунд отпирался от этой идеи до последнего. Каспиан не мог до конца понять, почему его родственная душа настолько отказывается признавать в Савалиане и Лисарии кого-то большего, чем просто подопечных или воспитанников. Возможно, суть скрывалась где-то в том детстве, которое даже сам Эдмунд не мог до конца осознать. Что-то, что заставляло его держать расстояние со всеми, кроме Каспиана и только его одного, и до последнего не принимать очевидное. Многим доставались осколки внимания короля, многим детям своей страны он помогал, многих поддерживал — но только двое на тот момент были в этом списке особенными, пробравшимися дальше и получившими больше. После появления Ревалорма и того, как в итоге легко и гармонично он вплёлся в их круг, Эдмунд всё же согласился с тем, что эти дети — не просто случайные ребята, попавшие под благотворительность дворца и случайно и опосредованно их защиту. Мечтательный и пребывающий всегда наполовину в своём собственном прекрасном мире Ревалорм что-то сделал с ними всеми, в самом деле заполнив собой то место, о зияющей пустоте которого они все раньше даже не подозревали. После этого их семья оказалась вдруг внезапно полной и абсолютно неоспоримой. (Каспиан всегда по-особому хранил Ревалорма. Он… пожалуй, он видел в нём тот вариант себя, который мог не браться за меч никогда в своей жизни. Полуфавн, в отличие от самого Каспиана, не нуждался в борьбе за жизнь, сражении с предательской роднёй и несправедливыми законами. Ему можно было просто смотреть на звёзды и ценить этот потрясающий мир вокруг. Каспиан понимал, что сам он никогда уже таким не станет, но он делал всё возможное, чтобы это счастье сохранялось у Ревалорма, — и он видел отражение этого неосознанного стремления в глазах всегда готовых защитить своего младшего брата Савалиана и Лисарии.) Даже после всего этого, спустя более чем десятилетие жизни в таком составе, Каспиан видел, как иногда Эдмунд сдерживается. Как любовь, гордость, одобрение по отношению к их наследникам рвутся из него, однако остаются невысказанными и подавленными снова глубоко в душе. Он всегда был более строг, объективен и непредвзят в воспитании этой троицы, однако Каспиан знал, насколько эти чувства были поверхностными, лишь маскирующими океаны искренней привязанности Эдмунда к ним, которую он почему-то так редко проявлял. Однако, кажется, даже сами дети уже научились безусловно считывать это на каком-то своём собственном уровне. В конце концов, они любили обоих своих приёмных родителей одинаково, и не первый раз уже у Лисарии в порыве эмоций вырывалось это «отец» или «папа» в адрес кого-то из них. Эдмунд каждый раз будто обжигался от неожиданности, сколько бы времени ни прошло. Каспиан уже привык и всегда был готов поддержать своего соулмейта, если ему это было нужно. Какими бы любящими и ценящими друг друга они все пятеро ни были, в то же время они были всего лишь людьми. Неидеальными, противоречивыми — но они всегда старались найти общее, помочь друг другу и не оставить в болезненном одиночестве. Всё это походило на исполненную мечту Каспиана из далёкого, полузабытого детства. Тогда, лишённый сразу и матери, и отца, и по сути любой другой родни, он воспитывался только няней, а позже — наставником Корнелиусом, единственным источником привязанности для юного принца. Каспиан до сих пор помнил, как иногда, лёжа в холодной и одинокой спальне своих больших, но пустых покоев, он дремал и на границе сна и реальности видел это — большую, счастливую семью, где есть люди, которых он мог бы беззаветно любить и которые так же любили бы его в ответ. Став юношей, он долгое время был уверен, что всё это так и останется сном, а ждёт его в лучшем случае выгодный династический брак и не самая неприятная супруга какого-нибудь славного рода, которая хотя бы не возненавидит его с первого взгляда. На большее рассчитывать было глупо. Но потом на его руке расплылось пока ещё туманно-серое пятно будущей метки. А потом появился Эдмунд, его любовь, его жизнь, его смысл, и сделал возможным исполнение самой большой мечты маленького Каспиана наяву. Поэтому никто не посмел бы обвинить короля в том, что даже сейчас, уже после проверки исправности работ и бодрого настроения местных трудяг, просто от вида такого близкого Эдмунда, который склонил голову, выслушивая очередные эмоциональные пассажи Лисарии в компании такого же внимательного Ревалорма, и не слишком старательно скрывал улыбку в уголках губ, у Каспиана на глаза почти наворачивались самые настоящие слёзы. И всё это на фоне моря и верфей, где выходило на финальную стадию строительство нового корабля, чем-то неуловимо похожего на «Покоритель Зари». Этого просто было слишком много. Именно тогда Каспиан и заметил, что Савалиан, как всегда на людях накинувший на себя длинный тёмный плащ, почти полностью скрывающий лицо, куда-то пропал. Нашёлся он у самого берега моря, в стороне от основного шума и деятельной суеты верфей. Он смотрел в сторону горизонта, где ровная вода соединялась с таким же ровным небом, и Каспиан хотел бы знать, что он хочет так увидеть. Вот только вряд ли Савалиан сам понимал, что ищет. — Тебе нужна минутка? — спросил он издалека, не пытаясь подойти и давая общепризнанному принцу время и выбор, чтобы тот сам решил, что ему сейчас нужнее. Вздрогнувший от неожиданности Савалиан обернулся так быстро, что с него чуть не упал капюшон, который он в итоге придержал рукой. Когда он понял, что вопрос исходит от короля, его плечи мгновенно расслабились. До конца он успокоился только тогда, когда увидел, что остальные члены их семьи мирно беседуют в стороне и не замечают отлучившихся. — Думаю, правда нужна, — наконец кивнул Савалиан, подумав немного. — Но вы можете остаться, если хотите. Ему не обязательно было обращаться к Каспиану на «вы», однако Савалиан продолжал так говорить. У Лисарии никогда не было проблем с фамильярностью, а Ревалорм всегда выражал свои мысли искренне и предельно душевно, и только их старший братец почти постоянно продолжал соблюдать некоторые официальные правила. Каспиан не мешал ему так делать, хотя он не отказался бы, если бы в этом Савалиан был больше похож на своих сестру и брата. И сейчас Каспиан остался, не мешая и так же наблюдая за морской гладью, разве что едва ли с десятой долей той тоски, окрашенной туманной ностальгией, что была в глазах Савалиана. Когда парень опустил голову, капюшон ещё глубже наполз на его лицо, и так Савалиан спросил словно бы волны, а не своего учителя: — Если меня настолько тянет туда, то разве смогу я… — он сглотнул, — смогу ли я хоть когда-нибудь стать хорошим правителем Нарнии? Это переживание было Каспиану знакомо. Он уверен, его знал и Эдмунд — потому что это было чувство вечной и неизбывной ответственности перед своим народом. Ощущение долга перед ними, обязанности быть лучшим ради них, даже если никогда не сможешь узнать каждого в лицо. Просто необходимость оправдать их ожидания, превзойти их, чтобы сделать чью-то жизнь хотя бы немного проще. — Когда я был принцем Тельмара, часть моей души тоже всегда тянуло в совсем другую сторону, вдаль от моей страны, в непроходимые загадочные леса, — вспомнил Каспиан, легко улыбаясь всем промелькнувшим перед глазами картинкам. — Кто знает, возможно, и ты найдёшь в море что-то совершенно прекрасное и неожиданное, что позволит твоему сердцу стать целым, как стало моё. Это было похоже на дорожное напутствие, и его тут же сдуло крепким освежающим ветром в сторону океана. Обнадёженный этими простыми словами Савалиан слегка улыбнулся и на этот раз не стал сопротивляться, когда новый порыв попытался сдёрнуть с него капюшон плаща, являя послеполуденному солнцу тонкие черты лица и длинные белые волосы, похожих на которые не было во всей Нарнии. Ещё ненадолго его глаза задержались на величественно колышущихся волнах, а потом обратились в противоположную сторону. — Как бы то ни было, моя привязанность к земле всегда будет сильнее тяги к морю. Его взгляд был обращён теперь к его семье: Лисарии, немного рассеянно, но старательно слушающей что-то негромко говорящего Ревалорма. С горящими глазами она закинула руку ему на плечо и перехватила мысль на лету, и вот уже полуфавн кивал в такт её речи, явно более довольный слушать, чем говорить что-то самому. Его любопытные зелёные глаза обратились на лицо фанатично рассказывающей сестры и больше уже не отрывались, с восхищённой внимательностью следя за живой и подвижной мимикой девушки. Помимо ответственности правителя перед всей страной Савалиан на свои плечи взвалил и ответственность старшего брата за младших. Он всегда приглядывал, контролировал, направлял, и при учёте своей рассудительности он неплохо с этим справлялся. Выдерживал этот вес, даже если иногда бывало тяжело. Каспиан сравнивал и думал, что наверняка Питер смог бы его понять лучше всех. Вот только Питера тут не было, и поэтому преодолевать трудности и поддерживать друг друга они учились сами, не хуже. Проведя несколько минут в наблюдении за младшими членами их семьи, король в итоге первым прервал молчание. С отеческой улыбкой Каспиан похлопал Савалиана по плечу и слегка подтолкнул в ту сторону вместе с негромкими словами: — Иди к ним. Однажды ты будешь командовать не только сестрой и братом, но и всей страной. Кажется, от его слов принц снова смутился, потерял капельку обретённой недавно уверенности, вяло дёрнув уголком губ от намеренно неправильного слова «командовать». Его последовавшее невесёлое утверждение было совсем тихим: — Но я не готов, — сказал он, смотря намеренно далеко от Каспиана, чтобы ненароком не столкнуться с ним взглядами. — Ты — возможно. Они — тоже. Но вместе вы справитесь. Прежде чем и в самом деле уйти, Савалиан одарил приёмного отца таким задумчивым и серьёзно размышляющим взглядом, что Каспиан на секунду даже опешил от неожиданности. В этот момент беловолосый парень был слишком сильно похож на Эдмунда, одним только выражением лица почти в точности копируя его глубокомыслие и вечные сомнения в собственной достойности того, что у него есть. Каспиан знал этот взгляд очень хорошо. И знал, что лечит от него только настоящая любовь. Поэтому он снова ободряюще кивнул в сторону Лисарии и Ревалорма, и на губах мгновенно оттаявшего Савалиана вновь появилась лёгкая непринуждённая улыбка. — Благодарю, Ваше Величество… — начал он, но замялся на половине, а потом совсем иным, внезапно и совсем непривычно для себя, куда как более тёплым голосом поменял свои слова: — Спасибо, папа. Его семья и эти дети — определённо лучшее, что было в жизни Каспиана Десятого. Об этом он думал, когда смотрел, как возвращается Савалиан к сестре и брату, и те сразу ещё больше оживают от его приближения, будто тянущаяся к магниту железная стружка. Их разговор стал громче, и теперь можно было достаточно отчётливо разобрать слова. — Он такой занудный, Савва! — пожаловалась Лисария, зачёсывая назад свои золотистые волосы и с силой оттягивая их. — Вот серьёзно, не оставляйте меня в обществе этого книжного червя дольше, чем на пять секунд! — Рев, она не слишком приставала к тебе, хм? — проигнорировав возмутившуюся сестрёнку, с ухмылкой протянул руку Ревалорму Савалиан. — Лиса всегда лезет на стены, когда не может понять происходящего. Обычное кораблестроение для неё слишком сложное. — Эй! — Нет, я… — чуть заторможенно отозвался Ревалорм, и его буйные кудри дрогнули, но не от ветра, а так, будто он дёрнул своим спрятанным под ними фавнийским ухом. — Всё в порядке. Не страшнее, чем обычно, я привык. — Савва-а-а-а, — протянула тем временем Лисария, уцепившись в его руку, как ребёнок цепляется за взрослого, чтобы обратить на себя его внимание, — я ведь уже успела осмотреть вообще всё вокруг! Кстати, тут повсюду сплошное хорошее место для стрельбы из лука, почему никто этим не занимается? — Может, потому что мы находимся не в боевом лагере, а на стройке, о мудрейшая наша, — пробурчал Ревалорм тихо, но Савалиан всё равно услышал, усмехнулся и нежно потрепал младшенького по плечу, на что тот ответил признательным взглядом. — Что?! Что он такого сказал? Перестаньте смеяться, я точно знаю, что это надо мной! — тем временем волчком закружилась вокруг них не услышавшая слов братца Лисария, и ей тоже досталось одобрение Савалиана в виде закинутой на плечо руки, которая заставила её наконец притормозить до нормальной скорости и направиться в ногу с братьями в сторону, которую девушка недавно указала как ту, в которой есть что-то интересное, что она сама же и хотела им показать, — и таким образом даже шуточный конфликт был улажен. Иногда Каспиану казалось, что у него просто разорвётся сердце от того, как сильно он их любит. — Только их? Я почти оскорблён, мой король, — раздался за его левым плечом знакомый саркастичный голос, и Каспиан знал, кто там пытается к нему подобраться, уже давно. Его прекрасный Эдмунд с лёгкой ухмылкой проводил исчезающих из поля зрения наследников взглядом, и теперь всё его внимание принадлежало Каспиану безраздельно. Как и его приятно гудящие в их связи умиротворение, любовь, счастье — сплетённые воедино, они полностью резонировали с тем, что чувствовал сам король, и с идущими мимо них годами эти чувства не становились слабее. Оказавшись в личном пространстве друг друга, как всегда, они почувствовали себя лучше, и Каспиан расслабился и выдохнул успокоенно, когда Эдмунд идеально вписался на место рядом, в итоге позволяя опереться на его плечо. Силы, эмоции и мысли циркулировали между ними неторопливым, безбрежным потоком, который никто из них особенно не регулировал, замерев в этом прекрасном моменте. — Савалиан всё ещё переживает, что не готов занять трон, — наконец задумчиво произнёс Каспиан, разрушая тишину, но не спокойствие вокруг них. Эдмунд понимающе кивнул, словно заранее знающий об этих словах. Его голос звучал глубоко и размеренно, без капли сомнений. — К этому нельзя быть готовым, не в одиночку. Поэтому у него всегда есть Лиса и Рев, и совсем скоро они увидят, насколько на самом деле хорошо подходят для своей роли. Вместе они будут непобедимы и в зале дипломатических переговоров, и на поле битвы, и в общении со своим народом. — До сих пор не могу поверить, что они настолько хорошо сошлись. Будто это не наша заслуга, а исключительно судьба, которой мы всего лишь поспособствовали. Каспиан не знал, откуда точно пришла ему эта мысль, но она преследовала его уже достаточно долго и, на удивление, едва ли была тревожной. Скорее это было данностью, осознанием, но не шокирующим или угнетающим, а… просто фактом. Который и как-то принимать не нужно — он и без этого существует в этом мире константой, как яркое солнце и синий океан. Даже проговаривать его вслух было немного странно — как будто для всех окружающих это тоже должно было быть очевидным. Судя по призрачно-мягкой улыбке, Эдмунд прекрасно понимал, о каком именно едва уловимом чувстве говорил Каспиан. — Судьба может научить многому, мне ли не знать… Но одному могут научить только хорошие люди вокруг тебя, а не всевидящее провидение, — Эдмунд повернулся к нему, заглядывая в глаза совершенно ненавязчиво, но уверенно. — И это способность любить. Мы привили им это, Кас. Не случайности на пути. Мы. Вся сила, всё глубокое и гудящее от мощи значение этих слов оседало в воздухе между ними, заставляя золотистые нити связи подрагивать в невероятно приятной резонансной гармонии. Каспиан прикрыл глаза, за годы так и не устав от этого ощущения, которое стоило всего пережитого им до воссоединения с его соулмейтом — единственным и самым прекрасным во всех мирах. — Иначе и быть не могло, — согласно выдохнул он. На краткое мгновение перед его мысленным взором снова всплыло неповторимое взаимодействие Савалиана, Лисарии и Ревалорма, их всепоглощающая взаимная любовь, разделённая на троих, которую чувствовал каждый, кто находился рядом с ними хотя бы несколько минут. Даже когда Лиса часами не вылезала с тренировочной площадки, наспор пытаясь одолеть всех королевских рыцарей по очереди; когда Рев на целые сутки подряд окапывался в библиотеке и отказывался контактировать с кем бы то ни было, просто прося дать ему время и пространство; когда Савва, кажется, неделю без перерывов только и занимался тем, что перебирал своды государственных законов и стенографии переговорных процессов в поисках самого лучшего решения для грядущей дипломатической встречи с послами, — даже тогда они находили время друг для друга. Нельзя было сказать, что они никогда не ссорились, но Каспиан правда не мог вспомнить ни одного случая, когда обиды друг на друга занимали у них дольше пары дней. Он буквально больше нигде и ни у кого не видел настолько близких отношений, особенно если учесть, что все эти трое не были друг другу непосредственной кровной роднёй. Просто случайные души, которых столкнула судьба. И которых научили любить единственные соулмейты Нарнии. Да, возможно, всё же неудивительно, что именно их воспитанники, ставшие действительно их детьми, правда оказались одними из тех, кто, подражая своему королю и его советнику, нарисовал на своих руках собственные метки соулмейтов. Возможно, они были наиболее достойны их. Каспиан выдохнул с улыбкой, чувствуя, словно его плечи покидает какой-то груз, который он до этого даже не осознавал. — Знаешь, своей заботой о своих младших Савалиан чем-то напоминает мне Питера, — произнёс он, оглядываясь в сторону, куда ушли их преемники. Там вдалеке, если прищуриться, можно было разглядеть их силуэты. Сейчас, спустя всё это время, тема остальных Пэвенси не была запретной, она даже не была больной. Каспиан знал, что он мог говорить с Эдмундом о чём угодно, и если это будет неприятно, то они просто справятся с этим вместе, как делают всегда. — Да, мне… Мне тоже, — с небольшой паузой выдохнул Эдмунд, и его тон был полон светлой ностальгии. — Но очень редко и совсем немного. На самом деле мне нравится, что они втроём не похожи на нас четверых. Мне не мерещатся тени моей семьи за их плечами, и мне так… — он замялся подбирая слово, но в итоге просто тепло улыбнулся, — мне так легче. Я вижу их, а не тех, кто был раньше на их месте. Это справедливее по отношению к ним троим. Что-то в этом признании заставило Каспиана усмехнуться уже совсем иначе — азартно, совсем по-юношески, что давно было ему не по статусу. Хитро прищурив глаза, он подколол: — Справедливость, хах? Расцветшая в ответ на лице Эдмунда улыбка стоила того. Он явно был готов к тому, что Каспиан зацепится за слова, которые подберёт король Золотого Века Нарнии Эдмунд Справедливый в своей речи. — Ради Аслана, солнце моё, остановись, — предостерёг он во избежание продолжения необидных насмешек, сказав это пополам строго и ласково, хотя ничто из этого не могло замаскировать его прорывающийся смех. — Ладно, ладно. Тогда… — легко сдался Каспиан и ненадолго обернулся в сторону верфей, которые они совсем скоро должны были покинуть. — Мы же здесь закончили? Пара месяцев — и всё будет готово. Им даже не нужно было видеть это отсюда, потому что они и так в мельчайших подробностях знали, что за один особенный корабль выходил сейчас на финальную стадию строительства. Ещё не наречённое, но уже принятое как законный наследник «Покорителя Зари» во всех отношениях, это величественное судно должно было отправиться в новое дальнее странствие по морю, как только будет готово. И на его борт взойдут король и его первый советник. Потому что море продолжало иногда звать их, и мечта снова оказаться в дальнем плавании, где только небо над головой и бесконечная водная гладь, на самом деле никогда не отпускала никого из них. Это была их долгожданная возможность. А ещё хороший шанс для Савалиана, Лисарии и Ревалорма попробовать свои силы в управлении страной в полной мере, без постоянной оглядки на их приёмных отцов. Они давно были к этому готовы, в этом не могло быть никаких сомнений. Пусть они были молоды, но уж точно не моложе Люси, когда её впервые нарекли королевой Люси Отважной. — Пара месяцев — и нас здесь уже не будет, — задумчиво вторил его мыслям Эдмунд. — Ты готов к этому, Кас? Впервые за долгое время полноценно передать Нарнию в чужие руки? Они говорили об этом уже достаточно раз — и только вдвоём, и со всеми тремя детьми, но было что-то особенное в том, чтобы снова повторить вслух истину, если она настолько приятна для осознания. — Эти руки не чужие, они принадлежат тем, кого мы сами воспитали, — убеждённо проговорил Каспиан, перехватывая Эдмунда за запястья и переплетая их пальцы. — Думаю, я не смог бы доверить нашу страну никому другому, кроме них. — Неужели готовишься к старости — не рано ещё? — добродушно хмыкнул его соулмейт, нежно сжимая его руки своими. — Сомневаюсь, что рядом с тобой я хоть когда-нибудь почувствую себя старым. ... Время было далеко за полдень, когда они всё же покинули верфи. Рыжеющее солнце бросало длинные тёмные тени их фигур верхом на лошадях, и они возвращались домой в замок, немного щурясь от его света, бившего прямо в глаза. У Нарнии было великое будущее, ярко озарённое тремя прекрасными молодыми правителями, которые вырвались сейчас вперёд на своих скакунах, и Каспиан с Эдмундом решили их не одёргивать, вместо этого с родительской гордостью наблюдая за теми, кто возглавит их страну уже совсем скоро. Уверенно держащийся в седле Савалиан, который явно чувствовал себя лучше после разговора с королём, хотя и снова спрятал белые волосы под капюшоном; дополнительно немного подскакивающая на каждом шагу своего коня Лисария, которая несмотря ни на что будто бы и не устала за день; тихий, но прислушивающийся к окружающему миру Ревалорм, погружённый в свои мысли и доверяющий поводья своей верной кобыле, которая несла его так преданно, словно понимала его состояние даже лучше людей. Конечно, Каспиан и Эдмунд вернутся потом из этого долгого плавания и удостоверятся, что всё в стране хорошо, хотя они и верят, что ничего ужасного за время их отсутствия не произойдёт — не может произойти с таким грамотным управлением. Они обучили своих троих приёмных детей всему, что знали, и дали им самим стать кем-то большим. Однако совершенно очевидно, что грядущее временное правление — это подготовка к тому, что однажды Нарния будет полноценно принадлежать этим двум королям и одной королеве, как только придёт их время. Умным, сильным и готовым пойти на всё ради своей земли, как и те, кто научил их этому. Достойное наследие достойных людей. Лучшего нельзя и пожелать. Каспиан переглянулся с Эдмундом на полном скаку, не пытаясь замедлить своего коня, и их метки привычно счастливо пели, создавая единый на двоих резонанс. Они сделали это. То, что должен сделать каждый правитель в своей жизни, особенно когда она медленно и неотвратимо катится к заслуженному закату. Что бы ни случилось, Нарния будет в безопасности. С ними или без них — страна, которую Аслан нарёк их общим домом, когда признал их пронизывающую все миры связь, будет жить.