В одном времени и мире

Никакие истории не имеют настоящего, бесповоротного, абсолютного конца. Эдмунд понял это давно — ещё когда школьником сидел на уроках непосредственно английской истории и пополам с выслушиванием лекции размышлял, скоро ли большая перемена, на которой он сможет увидеться с Питером за обедом и снова о чём-нибудь поспорить. Эдмунд тогда не мог осознать весь смысл этой идеи бесконечности, потому что тогда она была чем-то непримечательным и бытовым: просто в учебниках было написано, что одни события стали причинами других, и других, и других — и так было всегда. Войны, которые были концом для сотен и тысяч погибших людей, становились началом мирных договоров и торговых объединений, иных философских течений и направлений в искусстве, новых жизней на пепелищах выжженых городов. Нечто естественное, но далёкое, тогда ещё не касающееся самого Эдмунда напрямую. В Нарнии тоже была своя история. Отличная от британской, но с такими же логичными, неотвратимыми закономерностями. Мирные времена, битвы, торговля, сотрудничество, соперничество. Каждая новая эпоха означала, что истекла предыдущая, — и всегда после смерти следовала новая жизнь. В Нарнии Эдмунду выпала возможность самому вблизи наблюдать и за смертью, и за возрождением, и за настоящей сменой эпох, к которой он мог даже сам приложить руку, — сделать мир лучше, чем он был прежде. Постепенное восстановление Нарнии после правления Белой Колдуньи и Долгой зимы было лучшей иллюстрацией к тому, что история просто не имеет безвыходных, окончательных финалов. То, как изменилась Нарния после появления в ней тельмаринов, тоже. Ни Джадис, ни Мираз, как ни старались, не могли сломить нарнийский народ безвозвратно. Даже попрощавшись с Англией и своей семьёй навсегда и оставшись в Нарнии, Эдмунд продолжал жить. И продолжал наблюдать за тем, как снова и снова сменяли друг друга года, снова и снова развязывались битвы, заключались перемирия, строились союзы и падали города. Всегда затем случалось что-то новое, и так без остановки. В созерцании этого процесса было что-то непостижимо прекрасное. В конце концов, Эдмунд Пэвенси, Справедливый король Золотого Века и первый советник короля Каспиана Десятого Мореплавателя, прожил длинную жизнь. Разнообразную, непредсказуемую, полную как хорошего, так и плохого: там были как лишения, печаль, шрамы, так и счастье, радость, любовь. А главное — воспоминания. Под финал у него их накопилось так много, что можно было бы написать несколько полноценных книг в толстых кожаных переплётах, да и тогда это наверняка было бы ещё не всё. Потому что в каждой книге есть финал. Последняя страница, которая дочитывается, перелистывается — и больше никуда не ведёт. Так заканчиваются все легенды, романы, даже учебники. Вот только жизнь — это совсем не книга. Они настолько непохожи, что невозможно на самом деле пытаться отобразить всю бесконечность жизни на простых бумажных листах при помощи обычных чернил. Примерно к этой мысли пришёл Эдмунд, когда его собственная жизнь подходила к тому, что принято называть её концом. Вот только он ни секунды не сомневался, что нет никакого конца и не может его быть вовсе. Вся история из двух разных миров, которую он изучал так долго и пристально, весь его собственный опыт подводили к этому, а Эдмунд всегда доверял своим суждениям. Он умирал — и знал, что это лишь начало для чего-то нового. Он смотрел на размытые силуэты своих давно взрослых детей, что преданно провожали его в последний путь со слезами на лицах, — и знал, что на самом деле этот путь не последний. Что он ещё увидит их всех, так же неизбежно, как неизбежна цикличность истории, смена времён года и всегда верные предсказания кентавров, которые те строили по нелгущему положению звёзд. Эдмунд умер — и тут же открыл глаза где-то совсем в другом месте. Месте, похожем на Нарнию так же, как подлинная реальность похожа на затянувшийся, донельзя подробный сон. Это было будто пробуждение — первое настоящее за всю его обычную жизнь, отличающееся ото всех остальных до неузнаваемости. Даже обычный вздох был таким же — первым, неузнаваемым и непривычным, совершенно новым. Сам воздух вокруг немного отдавал чем-то нежно-сладким, свежим, летним и словно утренним — хотя Эдмунду что-то подсказывало, что здесь так было всегда, в любое время. И он не был стар. Вставая на ноги — снова лёгкие и свободные от тяжёлого груза его возраста, — Эдмунд смутно узнавал это ощущение. Сон, или сон во сне, или теперь скорее уже три уровня погружения — как тогда, когда они все вчетвером впервые покинули Нарнию, вывалились из магического шкафа на пол и из взрослых, умудрённых жизнью королей и королев снова превратились в обычных подростков, которыми когда-то давно сделали первый шаг на этом пути к своему предназначению. Сейчас Эдмунд уже с трудом мог вспомнить хоть какие-то подробности из тех времён. Но так невыносимо приятно было почувствовать себя молодым. С первым шагом, поставленным на эту свободную, идеальную версию Нарнии он понял — не совсем так. Это на самом деле было что-то более сложное, более трудное для объяснения и осознания, как будто… Он чувствовал себя не то чтобы молодым. Скорее вневозрастным. Вневременным. Точно. Истории не имеют конца, потому что само время в любом из миров — Англии или Нарнии — всегда, неизменно движется вперёд. Только вот здесь оно словно ведёт себя немного иначе. Это знание будто прилетело вместе с дуновением ветра, шелестом деревьев вокруг, шумом всего этого необыкновенного, неописуемого мира, который так терпеливо ждал того момента, когда сможет забрать Эдмунда к себе, подарив абсолютный покой таким, какой никогда не достигнуть в привычной ему реальности из-за её ограниченности. Здесь границ не было. А это значит, что… — Эдмунд. Да. На самом деле, из всех возможных вариантов Эдмунд не ждал встречи со Львом, которого не видел уже так много лет и с которым смерть могла бы помочь снова встретиться, — нет, он ждал другого. Всего одного человека, которого он потерял не так давно и которого оплакивал вместе с их детьми, даже если в глубине души знал, чувствовал, что расставание это не навсегда. Ощущение, по которому он так сильно скучал, охватило руку и метку на ней знакомым покалывающим теплом. Узнавание. Радость. Счастье. Пали барьеры — и сознание снова наполнилось образами из второго, неразрывно связанного с ним сознания. Его соулмейт вновь был рядом. И уже в крепких объятьях Каспиана — тоже помолодевшего Каспиана, каким он был во времена, когда они только приняли под опеку всех своих троих детей, — Эдмунд смог продолжить думать что-то за рамками того, какой неистовый восторг захлестнул его от воссоединения с соулмейтом, с которым он был разлучён. Это были тяжёлые два года. Казалось бы, не так много, но это ощущение… Пустоты там, где прежде Эдмунд привык десятилетиями подряд чувствовать разум Каспиана, подвижную поверхность океана его мыслей, бурные всплески и волны эмоций на нём. Пустота вместо их живого, неиссякаемого канала связи друг с другом, когда обмениваться мыслями стало естественнее и привычнее любого разговора, а сознание родственной души превратилось в неотъемлемое продолжение собственного, — в один момент всё это утихло, оставив после себя лишь слабое остаточное эхо. Которое к тому же и продолжало понемногу угасать с каждым днём. Эдмунд не просто потерял своего короля, супруга и возлюбленного. Он потерял буквальную часть себя. Отчасти ему пришлось заново учиться жить, вспоминая, как это было когда-то давно, когда он был одиноким загнанным мальчиком, ещё не встретившим своего соулмейта, — тогда его сознание так же одиноко не содержало ничего, кроме самого себя. Теперь же это казалось чуть ли не концом света. Локальным, но катастрофическим, до отвращения предсказуемым, но не менее ужасным. Постепенно, почти как калека, Эдмунд продолжил тогда жить. Он делал это ради детей — завершил процесс передачи власти им, который начал незадолго до своей смерти Каспиан. Он бы так гордился ими, если бы мог это увидеть. Эдмунд собственноручно возложил короны на головы троих наследников нарнийских просторов и всех жителей этих земель. Савалиан гордо сиял в свете своего сине-белого одеяния, как воплощённый океан и морские волны; Лисария пылала в центре огненного вихря платья, подол которого дерзко обрезала вполовину — всё ради собственного удобства и открытого протеста нормам; а Ревалорм светился в мантии, которая была соткана специально для него нарнийскими говорящими животными и которая гармонично сочетала в себе слишком много всех природных цветов и оттенков, чтобы их было возможно перечислить. Все они трое были прекрасны — и все они принимали власть с тонкой поволокой слёз на глазах. Даже Лисария, как ни храбрилась, под вечер втихомолку расплакалась от воспоминаний о покинувшем их отце в мягких объятиях сочувственного младшего брата — всё это лишь затем, чтобы на следующий день стать ещё сильнее. Они давно обучались управлению государством, поэтому Эдмунд знал, что сам он не будет необходимостью для них. Он старел, даже дряхлел, а мир не останавливался, он собирал новых советников для своих новых правителей, и это было нормально. Эдмунд не собирался надолго задерживаться в мире, где рядом больше не было его соулмейта. Даже его метка после смерти Каспиана потускнела — не потеряла золотой цвет, но прекратила свои прежде безостановочные живые переливы и выцвела до бледного узора на коже. Такое поведение метки было Эдмунду знакомо — однажды он его уже видел. В течение того далёкого, мучительно долгого срока, который отделил победу над Миразом от плавания «Покорителя Зари» на Край Света. Осознание Эдмундом личности его соулмейта до полноценного воссоединения с ним. Пока он был в Англии, метка на целый год так же утеряла яркость, при этом даже не думая исчезать насовсем или стираться, — разве что тогда она ещё было угольно-чёрной, а не золотой, как теперь. Эдмунд просто предпочитал думать, что так связь переносит пребывание в разных мирах. Временное отдаление друг от друга, которое потом восстанавливается при первой же новой встрече. Неизбежной встрече. Он всегда знал, что однажды они снова встретятся. Но — о великий Аслан — это не значит, что ожидание благодаря этому было хоть немного более лёгким. Не значит, что временами жизнь, по ощущениям, не превращалась в сущий кошмар наяву и бесконечные вопросы внутри собственного одинокого сознания о том, когда же Эдмунд снова услышит голос своей родственной души и его тихий, гулкий смех. Потому что Каспиан находил в себе силы смеяться вплоть до своего последнего дня. Он всегда был таким сильным. Так не хотел оставлять свою семью и свою страну. Однако время всё ещё было неумолимо. Дети помогали Эдмунду справляться и бороться дальше. С ним они тоже были вплоть до финальной минуты — и он был спокоен в тот момент, когда уходил от них к нему. Потому что Савалиан, Лисария и Ревалорм были друг у друга, вместе они могли справиться с чем угодно. А вот Эдмунду и Каспиану уже пришло время уйти на покой. Они всё ещё не могли отпустить друг друга из первых за два года разлуки объятий, пронизанные пением вновь оживших меток и эйфорией соединившихся сознаний, когда Эдмунд, сдерживая смех и параллельно удивляясь собственному молодому голосу, смог сказать: — Я ждал тебя всего два года и за это время уже сошёл с ума. Так как ты пережил целых три тогда? И да. Да. Вот он. Смех Каспиана, ради которого Эдмунд был готов преодолевать самые невозможные барьеры между мирами и временами снова и снова. Всё на свете стоило этого тёплого, глухого звука, эхом отдающего в его грудной клетке и отзывающегося снопом пёстрых сверкающих искр в их связи. — А я-то думал, что ты должен быть терпеливее меня? — наконец с цветущей самозабвенной улыбкой напомнил Каспиан, глядя на Эдмунда с такой неисчерпаемой преданностью, что у него щемило в груди. — Что ж, стоит признать, что мы оба крупно ошибались. Хихикая, как парочка глупых и беззаботных подростков, они держались друг за друга, не смея оторвать рук, чтобы только не отпустить друг друга снова. Теперь для них раскрывалась совершенно новая грань общего «навсегда» — более буквальная и подлинная. Не менее прикладная и бытовая, чем то, что они знали при жизни — или скорее в прошлой жизни — во всяком случае тогда, когда они оба были в обычной Нарнии. И смерть — тоже не концовка. А всего лишь последний абзац последней главы — история, которая затем продолжается с того же места в следующей книге, не упуская ни секунды. И теперь Эдмунд был рад начать свежую часть повествования и целую новую книгу о своём пути, что больше никогда не станет одиноким. … Никакие истории не имеют абсолютного конца. Спустя ещё годы и годы, проходящие мимо, Эдмунд наконец делал то, о чём прежде не мог даже мечтать, ведь всегда считал это невозможным. Например, он познакомил недавно присоединившихся к ним Савву, Лису и Рева с самим мистером Тумнусом. Прекрасные, опытные и благородные монархи, которые только недавно провели несколько дней подряд, рассказывая Каспиану и Эдмунду обо всех событиях своего весьма долгого правления, — теперь робели, как обычные школьники, перед фавном, который во времена до Золотого Века Нарнии помог Великим Королям и Королевам победить злую Белую Колдунью. Тумнус всегда был прекрасным рассказчиком, и Эдмунду нравилось наблюдать, как на пару со своей флейтой он завораживает даже наименее восприимчивого к любому виду внушения Савалиана. Это было очаровательно. Уже не первый раз Эдмунд ловил себя на мысли, что да, именно так он и мог бы прожить свою собственную вечность. На бесконечных землях, похожих на лучшую версию его родной Нарнии, общаясь со старыми дорогими сердцу друзьями, которых больше не надеялся встретить, и налаживая связи с кем-то новым. А Каспиан проводил много времени со своими родителями, которые тоже оказались тут, в стране Аслана, заслужив это место своими добродетельностью и милосердием. Нет, Эдмунд не хотел сейчас вспоминать своё знакомство с ними здесь. Это было… ну, не слишком катастрофично, можно так сказать. Каспиан определённо спас положение. Но Эдмунд просто знал, что мог бы показать себя и лучше. Однако, кажется, он им всё равно понравился. Понравился родителям своего соулмейта. Конечно, технически было не слишком важно, нашёл он общий язык с родителями своей предопределённой свыше родственной души или нет, но… Они были такими милыми людьми и чем-то напоминали Эдмунду его собственных маму и папу. И их поддержка и радость за то, что благодаря ему, Эдмунду, их сын, за которого они так переживали, обрёл настоящее счастье… Это очень дорогого стоило. Раньше он даже не подозревал, насколько ему это всё было нужно. Как некий повисший в воздухе вопрос, вечный и давящий, как дамоклов меч. Заслуживает ли он такого прекрасного соулмейта, как Каспиан, в своей жизни? После всех тех не лучших страниц его прошлого? Точно? Во всяком случае, теперь у него были заверения со стороны как минимум родителей Каспиана и воспитавшего его наставника Корнелиуса, что они правда не имеют ничего против их любви и их связи. Это успокаивало. Вселяло новую уверенность, которую Эдмунд никогда не мог в полной мере прочувствовать до конца при жизни в обычном мире — в любом из обычных миров. Теперь же… Что ж, он ведь до сих пор не уставал находить для себя что-то новое в этом райском месте. Рядом с ним нерушимой и отныне воистину вечной стеной стояла его семья, и больше Эдмунду ничего было не нужно. Хотя даже это он отказывался называть окончательным финалом. И он был прав. … Никакие истории не имеют абсолютного конца. Об этом думал Эдмунд, когда спустя все эти годы, декады, даже целые столетия, согласно нарнийскому времени, впервые увидел её. Люси. Прекрасную, улыбающуюся, бегущую ему навстречу Люси, за которой безуспешно пытался угнаться Питер и которая врезалась в объятия Эдмунда с такой огромной, сбивающей с ног силой, словно вокруг происходил конец света, а эти объятия — это их последние пять минут на этой земле. Что, кстати, было не так уж далеко от истины. Но это всё же немного другая история, и рассказывать её сейчас точно было бы не время и не место. Сам Эдмунд задыхался от эмоций, пряча влажное от слёз лицо в шее младшей сестры, которая выглядела заметно старше, чем в тот день, когда они расстались на песке посреди моря, на пороге страны Аслана, когда Эдмунд выбрал остаться с любовью всей своей жизни, а Люси вернулась в Англию, чтобы там однажды найти свою. Это было так невыносимо давно. И хотя Эдмунд никогда на самом деле не жалел о своём решении, но иногда он скучал по другим Пэвенси и особенно по Люси так сильно, что у него болело сердце, а тонко чувствующий его настроение Каспиан понимающе смотрел и утешительно переплетал их пальцы, чтобы тоска не была такой холодной и болезненной. Даже теперь, когда Люси — снова такая настоящая, близкая и родная Люси — душила его в своих объятиях, Эдмунд чувствовал присутствие своего соулмейта рядом. Пока сестра всхлипывала ему в плечо пополам от слёз и от смеха, Каспиан уже о чём-то говорил с Питером, обмениваясь с ним такими непринуждёнными дружескими улыбками, будто и не было всего этого времени с коронации Каспиана. Будто всё это «между» было всего лишь затянувшимся сном. И так легко было в это поверить. Лишь одного не хватало. — Где Сьюзен? — спросил Эдмунд, когда в крепкой хватке Люси он хотя бы снова смог полноценно дышать. Его взгляд перебегал с сестры на брата, однако оба потупили глаза, вместо этого разглядывая пока ещё непривычные им просторы этого невероятного места. — Она больше не друг Нарнии, — наконец уклончиво сказала Люси тихим голосом. — Знаешь… Она теперь занята немного другим. Все эти бесконечные наряды, сплетни, приглашения в гости, всякое такое. Она помахала рукой в воздухе, наверняка пытаясь изобразить что-то из «всякого такого», но получилось у неё в итоге лишь показать свою неприязнь к подобному. И печаль из-за того, что старшая сестра не могла быть здесь с ними. Эдмунд всё ещё с трудом выносил грустное выражение её лица. Что-то просто никогда не меняется. Смутным воспоминанием из прошлого, которым отдавала вся эта встреча, он лишь покачал головой с ностальгичной улыбкой в пустоту. — А я ведь так этого и не понял. — Никто из нас, — поддержал его Питер с такой же слабой, но утешающей улыбкой. Казалось, даже Люси немного приободрилась, и в её глазах снова заблестели маленькие звёздочки надежды. — Но я думаю, она ещё может измениться. Никогда ведь не поздно, верно? Переглянувшись с Питером, Эдмунд понял, что тот не слишком в это верит, однако это не было поводом ещё больше расстраивать Люси. Разумеется, они оба кивнули, не сомневаясь ни мгновения. Кое-кто ещё, вероятно, ждал этой встречи с едва ли меньшим нетерпением, чем Каспиан и Эдмунд. Знакомая троица, как один, живо вздрогнула, когда Каспиан обернулся к ним и жестом попросил подойти поближе. — А это наши… — начал он, однако был перебит бойкой светловолосой девушкой, прежде чем успел закончить. — Мы их воспитанники! Прикрыв глаза на вечную торопливость Лисарии, Эдмунд решил просто взять инициативу на себя. — Дети, — закончил он вместо этого и уверенно кивнул сам себе. — Наши дети, которые унаследовали престол Нарнии после нас. Люси, Питер, знакомьтесь, это короли Савалиан и Ревалорм и королева Лисария Нарнийские. А это… — Королева Люси Отважная! — почти взвизгнула Лисария, чуть ли не выпрыгивая вперёд, чтобы оказаться ближе к своей цели. — Не могу поверить, что я правда могу с вами поговорить! Обхватив ладонь немного оторопевшей Люси своими крепкими руками, хорошо знающими хватку тяжёлого меча, она без малого вибрировала от восторга и энергии, которая не угасла в ней за время всей жизни и даже после смерти. Обычно в такой ситуации кто-нибудь осадил бы её чрезмерную активность, но сейчас… Пожалуй, был особенный случай. Поэтому и Эдмунд с Каспианом просто благосклонно наблюдали, как события будут развиваться дальше. — Просто Люси, — моргнув, улыбнулась младшая королева Золотого Века. — Я же твоя тётя, и получается, мы одна семья, так что можешь звать меня Лу. Лучше расскажи побольше о себе! Поверь мне, я хочу знать всё. Кажется, они уловили какую-то общую волну, на которой перенимали скорость и энтузиазм друг друга, и обе на мгновение показались совсем молодыми девочками-погодками, которые только что приняли предложение о дружбе. Тем временем Савалиан более степенно обратил всё своё внимание на Питера и даже склонил голову в глубоком почтении перед ним, как лучший контраст для своей громкой сестры. — Король Питер Великолепный, — вежливо поприветствовал он. — О, умоляю, без титулов. Но я рад встретить своего племянника. — На губах старшего Пэвенси заиграла новая, изучающая улыбка. — Не сомневаюсь, что Эдмунд и Каспиан могли оставить Нарнию только в самых надёжных руках. — Поверьте, я делал всё возможное, чтобы сохранить её. И мои брат с сестрой тоже. Как бы Савалиан ни пытался, невооружённым взглядом было видно, насколько ему тоже ценно пообщаться с самим Питером Великолепным, о котором он столько слышал и на образ которого старался равняться не меньше, чем на своих приёмных родителей, — даже если восторг этот он в отличие от Лисарии приглушал и контролировал. Кстати о ней. В момент, когда в уверенной дискуссии Савалиан старался показать себя как можно лучше, его без малейшего стеснения перебила теперь метнувшаяся уже к ним Лисария. — Дядя Питер! Можно же так? — запоздало уточнила она, часто заморгав глазами. Привычным движением Савалиан среагировал первым и тяжело положил на плечо сестры руку, сжав и немного оттягивая её назад, ближе к себе, а не к Питеру, под свою защиту. — Лиса, — тихо и предупреждающе позвал он, не желая опозорить ни себя, ни сестру перед королём прошлого. — Конечно можно, — не моргнув и глазом слегка улыбнулся Питер, наблюдая за этими двумя и их причудливыми взаимоотношениями, особенно со стороны Лисарии. — Я так понимаю, из Люси ты уже выжала все соки? Девушка только отмахнулась, тряхнув головой, а также параллельно перехватила ладонь брата в исключительно ловком жесте и сняла её со своего плеча. Она коротко кивнула куда-то назад, указывая направление. — А, нет, я просто не хочу мешать Реву. Уверена, они говорят о чём-то очень важном. И таком же скучном. Все ненадолго прервались, чтобы посмотреть на то, как Люси негромко говорила о чём-то с Ревалормом, почти шепталась, при этом очень стараясь не коситься на его проглядывающие из кудрявых волос удивительные мелкие фавнийские рожки. Тот, в свою очередь, не скрываясь столь же внимательно разглядывал Люси, но при этом смотря так, как умел всегда только Ревалорм, — будто глядя на не внешность, а сразу напрямую в душу. В таком случае, вероятно, душа Люси оказалась самой светлой, что он видел за свою жизнь и после неё. Эдмунд не сомневался, что каждый из них нашёл лучшего собеседника друг в друге. Перебивая его мысли, снова оживилась Лисария. — Но, дядя Питер, я столько о тебе слышала! Я ведь могу спросить сейчас о чём угодно? Отчасти пребывающий всё ещё в задумчивом наблюдении Питер теперь уже с любопытством склонился к Лисарии. — Что ж, испытай меня, Лиса. От короткой версии имени, которым её звали только внутри семьи, девушка вся буквально засветилась изнутри, и дальше её было просто не остановить. Наблюдать за допросом, который Лисария устроила своему дяде, оказалось крайне забавно. Вспыльчивостью приёмная дочь всегда напоминала Эдмунду Питера, поэтому и сейчас то, как легко строилось их общение, выглядело совершенно естественно. Казалось, Лиса может поладить с кем угодно без исключений, а не отстающий от неё Савалиан лишь старался не давать темам перебиваться с одной на другую слишком быстро и удерживал их в едином русле хотя бы в течение минуты. Каспиан за это время успел ненадолго присоединиться к разговору Люси и Ревалорма, а затем вновь вернуться к Эдмунду, чтобы со стороны наблюдать за чудом того, как более расширенная версия их семьи гладко ладит между собой. Будто они не только что впервые встретились в таким составе, а всегда были здесь и знали друг друга. Когда даже говорящие с разными людьми Савалиан, Лисария и Ревалорм уже в который раз инстинктивно переглянулись, просто уточняя положение и настроение друг друга для собственного спокойствия, Каспиан не выдержал и хмыкнул от смеха. — Все эти Пэвенси, да? — намекающе улыбнулся он, касаясь руки Эдмунда. Тот сцепил их пальцы в ответ и поправил: — Если ты думаешь, что там нет ничего от тебя, то ты очень сильно ошибаешься. — Нет, просто… — Каспиан замолчал после этого слишком долго, и Эдмунд оглянулся на него, когда тот продолжил говорить уже более тихим голосом: — Если бы им когда-нибудь понадобилась бы фамилия — я бы без сомнений дал им твою. В Нарнии вообще фамилии как таковые распространены не были, но Каспиан всегда с огромным вниманием слушал всё, что Эдмунд когда-либо рассказывал ему про Англию, двадцатый век, научный прогресс и в целом про весь тот мир, из которого он пришёл. Конечно, чаще всего говорить об этом было больно, но это была такая… Исцеляющая боль. Боль того вида, который делает людей сильнее, закаляет их и через прижигание останавливает кровь из открытых ран. Поэтому Эдмунд рассказывал — а Каспиан слушал. Они никогда не мешали Нарнии жить и развиваться в собственном неповторимом темпе, поэтому всегда всё это оставалось лишь историями, однако… Каспиан их запоминал. И, видимо, идея фамилий, которые служат дополнением к имени и при этом объединяют один род в нечто цельное куда лучше правящих династий, запала ему в душу особенно. Эдмунд был почти уверен, что когда-то они уже говорили о чём-то подобном в прошлом. Как бы то ни было — сейчас тепло в его грудной клетке от этого меньше не становилось. Эмоции ощущались как заполненный до краёв сосуд, который в любой момент от каждой случайной вещи может переполниться — и просто разлететься на мелкие кусочки от всего того количества чувств, которые оживали внутри него. Даже если в первые мгновения встречи с Люси Эдмунд расплакался и с тех пор вернул себе относительное равновесие, сейчас он снова чувствовал себя на грани чрезмерной растроганности. Его брат и сестра. Его соулмейт. Его дети. Все они теперь были вместе, рядом, единые и дружные, как будто так должно было быть всегда и никак иначе. И теперь Эдмунд правда позволил себе в это верить. Впервые он не боялся потерять — потому что он и не потеряет. В стране Аслана невозможно потерять своих близких людей. А разве может быть что-то прекраснее этого знания. ... Проходит много времени, которое можно изменять днями, пока дети — а они всегда будут в глазах Эдмунда детьми, какую бы жизнь они ни прожили и сколько бы лет им ни было, — наконец закончили атаковать Питера и Люси вопросами и собственными рассказами. Они считали обязанными пересказать приёмной родне всю свою историю — и выслушать такое же в ответ. Лишь после этого всего у Эдмунда и Каспиана нашлось время для того, чтобы более лично поговорить с ещё двумя Пэвенси. Почему-то первым же был вопрос от Питера, неожиданный и слишком приглушённый для того большого груза смысла, который он нёс: — Ты прожил счастливую жизнь, Эдмунд? Может, с Питером он был не так близок, как с Люси, но… Эдмунд всё ещё до одурения чётко помнил, каково это, — гнаться за вниманием и уважением старшего брата. Стараться заслужить его мимолётный взгляд и короткий кивок одобрения. Стыдно подумать, но даже в то время, когда они правили в Золотом Веке, это стремление всё ещё оставалось на вечной и не такой уж далёкой периферии его мыслей. Сейчас же… Когда больше половины жизни Эдмунд провёл отдельно от него, рядом с любимым и любящим его в ответ соулмейтом, вырастил и воспитал с ним вместе троих детей, управлял страной без призрачного давления фигуры старшего брата за спиной, не нуждаясь в том, чтобы что-то кому-то доказывать, — он просто стал другим человеком. Питер теперь ощущался настолько равным, как не могло бы быть никогда, если бы Эдмунд вернулся обратно в Англию и прожил остаток своего века там. И он без малейшего удивления чувствовал, что благодарен своей судьбе за этот пройденный путь. Счастливую ли жизнь прожил Эдмунд? Ха. Не существовало вопроса проще. — Да. Я уверен, что да. Он заявил это, глядя на Питера спокойно, ровно, не дрогнув ни на секунду. И брат отвечал ему тем же. — Тогда мне не о чем беспокоиться. И иди с Лу, пока она не решила отнять мою жизнь второй раз за то, что я не даю вам поговорить наедине. Под оскорблённое «эй!» от Люси Эдмунду не оставалось ничего иного, кроме как и правда последовать за младшей сестрой в более тихое место. Вероятно, на более долгий и личный разговор, чем любой другой из тех, что видело сегодня это место. Потому что — и это не секрет — у младших Пэвенси всегда было это нечто, предназначенное только для них двоих. Нечто особенное, невыразимое, хранящееся далеко за плоскостью понятных и объяснимых концепций. Одно только наблюдение за этим заставляло дрожь — то ли от волнения, то ли от тревоги, то ли от чего ещё — сбегать вниз по спине. Именно это чувствовал Каспиан, глядя вслед удаляющейся паре. На мгновение он даже забыл, что оставался здесь не один, а в компании Питера. Однако тот напомнил о себе. — Я всегда знал, что могу не бояться оставлять его одного, — значимо признался некогда Верховный король. Его голос, более низкий и тяжёлый, чем до этого, заставил Каспиана мгновенно дёрнуться на звук. Питер всё ещё не сводил задумчивых глаз со своих младших, и Каспиан точно знал, о чём именно он говорил. — Он никогда не был тут один. Аслан когда-то сказал, что Нарния — наш общий истинный дом, и Эдмунд попросту не смог бы оставаться тут в одиночестве. Теперь Питер смотрел уже не на далёких брата и сестру, а на сами бескрайние и живописные просторы страны Аслана. На места, что были так похожи на их любимую Нарнию, но всё же не являлись ей. Король Древности смотрел сквозь всё это, медленно качая головой в размышлениях. — Когда Люси впервые рассказала мне об этом… — начал он, но замедлился, подбирая слова. — Уже тогда я понял, что не смог бы придумать более достойного человека, чем ты, Каспиан. Несмотря ни на что, я знал, что могу доверять его выбору и твоей верности. И судьба тут совсем не при чём, ты должен это понимать. И Каспиан понимал. Понимал, потому что и сам неоднократно раздумывал над этим в течение своей долгой жизни, где каждое новое утро он опять и опять выбирал Эдмунда, всегда Эдмунда, ведь один только выбор никогда не был перманентен. Его необходимо было совершать постоянно, поддерживать, укреплять, даже корректировать в деталях, если было нужно. Любой из них всегда мог сказать самое простое «нет» в один из дней. Мог сказать «я сдаюсь» и просто уйти, если бы правда захотел, даже вопреки судьбе. В конце концов, у них обоих уже был опыт в том, чтобы сражаться с судьбой в ближнем бою и выходить победителями. Но сейчас, уже пройдя весь этот путь, каждый день оставаясь рядом, каждый день выбирая даже не его — их и не пожалев ни о чём из этого ни разу… Каспиан чувствовал только сокрушительную, всеобъемлющую правильность. И благодарность. В том числе — к Питеру, который тоже одобрял их, который теперь признавался, что одобрил бы их даже тогда, давным-давно, в день коронации Каспиана Десятого, если бы только знал. И если бы тогда было время для этого. Каспиан и не догадывался, насколько ему нужно было это одобрение от Питера, пока не получил его, вместе с честным, прямым взглядом глаза в глаза, небольшой улыбкой и дружеским похлопыванием по плечу. Это значило для него так много, что Каспиан даже чувствовал, как сжимается его горло от переживаемых эмоций. — Спасибо, — немного подрагивающим тоном сказал он и тут же сглотнул и проморгался, чтобы хотя бы попытаться сохранить лицо перед Питером. В итоге Каспиан просто перевёл взгляд на перешёптывающихся о чём-то своём в стороне Эдмунда и Люси. — Я… Эдмунд озарил всю мою жизнь. Так, как никто другой бы не смог. Он подарил мне счастье и семью, о которых я не смел мечтать, я даже не верил, что такое вообще возможно. — Ты в любом случае всегда был почётным Пэвенси, Каспиан, просто признай. А это… просто завершило картину. Даже если я не видел вашу жизнь вместе, я всё равно не сомневался, что где-то там вы будете делать всё возможное друг для друга, всегда. И я не смог бы желать лучшего для вас обоих. Теперь уже они оба смотрели на Эдмунда и Люси, которые отказывались отпускать друг друга, словно маленькие дети, вновь обретшие друг друга после долгой разлуки. Как будто не были они на самом деле уже давно серьёзными и степенными взрослыми в тот момент, когда умерли, чтобы попасть сюда. Время стиралось и переставало иметь значение перед силой их глубокой семейной любви друг к другу, которая преодолевала даже барьер между мирами, едва ли в чём-то уступая связи соулмейтов. Они чувствовали это, нечто непостижимое и наконец восстановленное, что гудело между ними, когда Люси ткнулась лбом в лоб Эдмунда и прикрыла глаза, выравнивая своё дыхание, привыкая снова дышать одним воздухом со своим любимым братом, которого потеряла на много лет. Им столько предстояло рассказать, стольким поделиться, что они пропустили в жизнях друг друга. Но прямо сейчас она была счастлива просто чувствовать его рядом с собой и понимать, что Эдмунд рад воссоединению с ней в той же степени. В итоге она же первой и заговорила, сразу начав с обвинения: — Поверить не могу, что ты обзавёлся детьми быстрее, чем я, да ещё и не одним! — фыркнула она, в шутку подталкивая лоб брата. — А ведь из нас двоих это именно я всегда мечтала о своей большой семье! Эдмунд согласно рассмеялся и лишь усилием воли заставил себя не искать взглядом своих воспитанников, что уже стало привычкой. Вместо этого он лишь немного отвернулся в сторону. — Не то чтобы это всё случилось изначально по моей воле, потребовалось много времени. Но… я горжусь ими. Говорят, именно при них Нарния пережила свой Серебряный Век. Когда он снова повернулся к Люси, то его сердце дёрнулось и застучало где-то в горле. Потому что сестра смотрела на него таким мягким, таким ласковым, покровительственным и сочувственным взглядом, от которого у Эдмунда всегда перехватывало дыхание, сколько бы лет ему ни было. — Эдмунд. Дело не в этом, — по-матерински мягко покачала головой она, словно объясняя самые очевидные истины маленькому глупенькому ребёнку и проникновенно заглядывая ему в глаза. — Они прекрасны, просто потому что они были воспитаны тобой и Каспианом. Им не нужно заслуживать мою любовь какими-то сложными достижениями, я уже их обожаю как своих и даже больше. Без условий и ограничений. — Люси вдруг улыбнулась. — Хотя то, насколько они дружные, на самом деле даже немного смущает. Их точно вырастил мой самый нелюдимый на свете братец? Эдмунд только с нежностью закатил глаза, не пытаясь спорить или защищаться. Снова к горлу подкатывало это чувство, будто в любую секунду он может беспомощно прослезиться, но пока он ещё мог держать себя в руках. В конце концов, о своих наследниках он мог говорить целую вечность. — Да, я сам не уверен, что хоть раз видел их по отдельности дольше, чем в течение пары дней. Поверь, они ходят втроём, не расцепляясь, с тех самых пор, как впервые встретились. А теперь вот, и в посмертии они навсегда рядом. — Хочешь заставить меня плакать от растроганности, Эд? Что ж, — она и правда всхлипнула, торопливо утирая уголок правого глаз тыльной стороной ладони, — тогда признаю, ты в этом крайне преуспел. Слёзы всё ещё смешивались с улыбками, однако теперь Эдмунд мог различить какую-то едва заметную отстранённость. Не что-то явное, просто детали: изредка уплывающий вдаль взгляд, подрагивающие на мгновение губы. Будто Люси всё ещё была здесь, но после самой яркой лихорадки воссоединения она вспомнила и о чём-то другом очень важном. И уж вряд ли она так переживала за оставшуюся где-то в далёкой Англии Сьюзен. Конечно, Люси любила старшую сестру, но всё же… Знакомый тремор в одной её руке сказал Эдмунду намного больше. Он улыбнулся. — Ты нашла свою родственную душу? — спросил он, уже зная ответ. — А? — поначалу с трудом вернулась в реальность Люси, после чего тут же слегка покраснела, пойманная на месте. — Да… Я уверена, вы подружитесь. Аслан сказал, что мы ещё обязательно встретимся, когда придёт время. Он пообещал мне это. Что-то такое прозвучало в её словах — уверенное, несгибаемое, твёрдое, как и прежде, но… Будто ей нужно было, чтобы ещё кто-то произнёс это вместе с ней. Подтвердил очевидное и заново уверенно провозгласил, что небо всегда точно синее, а трава вокруг точно зелёная и так было всегда. Кто, как не Эдмунд, мог лучше всего понять такие чувства. Он коснулся запястья Люси — не той руки, где под рукавом была спрятана метка, а другой, чтобы не отвлекать, а просто напомнить о том, что он всегда рядом. — Я буду ждать вместе с тобой, Лу, — поклялся Эдмунд. — Твой соулмейт определённо самый прекрасный человек на свете. — После Каспиана? — хитро усмехнулась девушка. — Не считая Каспиана, потому что иначе это была бы заочно нечестная конкуренция. Уж прости, в этом вопросе я немного пристрастен, — безвинно развёл руками Эдмунд под заливистый смех Люси. — Прощаю! — шутливо толкнула она его слабо сжатым кулаком в плечо, и всё было так хорошо. Впереди ожидало ещё так много радостных встреч. Эдмунд думал о том, как новые слёзы чистой и ничем не сдерживаемой радости расцветут на щеках младшей сестры, когда она встретит доброго мистера Тумнуса, который ни на день не забывал свою Отважную королеву. Как Питер склонит голову в ответном кивке абсолютного уважения перед Ореиусом — кентавром, который когда-то непомерно давно обучал братьев основам рукопашного боя, в лагере Аслана ещё до их сражения с армией Джадис. Сколько историй будет рассказано, песен спето и шуток подхвачено. Всё то, что они когда-то упустили в жизнях друг друга или чего никогда не могли знать, теперь становилось таким достижимым и близким — только руку протяни. Здесь, в этом неповторимом и потому изначальном мире для всех прочих, их могли ждать годы, столетия, целая вечность мира и покоя, которую они все точно заслужили тем, через что прошли при жизни. Лишения, боль и расставания — всё стоило того, чтобы оказаться в этом сейчас, с этими людьми и этой гармонией, которая впервые обвилась чистым золотым сиянием, резонирующим с меткой на его руке, вокруг самого сердца нарнийского короля Эдмунда. Нечего больше и желать. …И даже это ещё, разумеется, был ещё не абсолютный конец, ведь у подлинных историй абсолютных концов никогда не бывает.