Любовь окаянная

      

Закарпатье. 1857 г.

I

      Прелесть, как хорошо идти по узкой тропке сквозь лес густой, мимо ручейков звонких, под шелест листвы весенней и пение птицы лесной, вдыхая всей грудью воздух живительный и красотой нерукотворной глаз радуя. Но только если ноги не отягощены дальней дорогой и руки не болят от непомерного груза. Да и глаза за долгое время пути стали привычны к красотам предкарпатской долины.       Молодой омега, годков не более тридцати, рослый и ширококостный, с тёмными мягкими волосами до спины и чуть грубоватыми чертами лица, шагает по дороге уже какую неделю. Его льняная юбка поистрепалась, синий фартук местами порвался, а башмаки обвязаны конопляной бечёвкой. За спиной омеги — плетёная котомка, в которой сидит ребёнок лет четырёх. Малыш, кудрявый, с круглым личиком, на котором голубые глаза глядят озорно и любопытно, живой и шустрый: на мир вокруг смотрит пытливо и на всё откликается забавным детским лепетом. Но при всём папе своему не мешает: покорно сидит в котомке, свесив ножки через прорези и ручками крепко держась за родительские плечи. — Устал, Тиварда? — вздыхает омега, стягивая лямки. — Нет, папа, — широко улыбается малыш, радуясь свободе. — А долго ещё? — К развилке выйдем, а там дорога уже будет. Легче идти станет, быстрее пойдём. — Можно я сам пойду по дороге? — ещё больше радуется ребёнок, чуть в ладоши не хлопая.       Омега присаживается на краю тропинки, ставя перед собой Тиварду, широкими ладонями оглаживая детское платьице, скромное, но опрятное и добротно пошитое самим папой. Он смотрит в искрящиеся голубые глазки, ласково оглаживает худые щёчки и с глубоким вздохом опускает взгляд на плетёные башмачки на тоненьких ножках. Идти ещё не близко, а лапти скоро расползутся, и потому омега будет нести сына столько, сколько сил его хватит. — Конечно, можно, сыночек. Дом наш уже близко, а там и дорога будет казаться короче.       Тиварда папу своего слушает, каждому его слову внемлет, хоть и проказничает порой, как любой ребёнок. Но стоит родителю посмотреть на него строгим взглядом или окликнуть чуть высоким голосом — бежит к нему с раскрытыми объятиями, будто его не ругать собираются, а расцеловать в обе щёки. А папа и отругать-то его не сможет: сердце родительское мягкое, доброе и болит за единственного сыночка. Одни они остались сиротами круглыми, некому им помочь, кроме них самих.       Омега смотрит на сына, с удовольствием поедающего ломоть ржаной лепёшки, даёт ему испить воды из фляги и горсть сушёной жимолости, а сам только водой подкрепляется — до дома путь не близкий, припасы поберечь надо. И горестно омеге от этих мыслей, а ещё горше от того, что ждёт их впереди. Но мальчонка не даёт родителю своему увязнуть в печали: ручками своими папины волосы длинные перебирает, просит цветок придорожный сорвать и в косу вплетает. Оттого омега светлеет в мыслях, тревоги свои отбрасывает и шагает, кажется, шире и бойче. И вскоре песня задорная над тропинкой разливается высоким чистым голосом, а ему детский и звонкий голосок подпевает.

*

      Дорога поднимается выше, и лес постепенно светлеет, а немного погодя пролеском заканчивается. Со стороны Боздоша тропинка идёт, к дороге примыкает, а прямо — мост через Задолинку перекинут. Речка та шумная, быстрая, после разливов весенних всё ещё мутная. По мосту тому обоз проезжает: телега, запряжённая в двойку гуцульских быстрецов, и две арбы с разным грузом и людьми. Обоз тот едет медленно, не спеша, так что несколько ходоков шагом идут наравне с ездоками. — Добран, кажись, поёт кто? — пышнотелый и румяный омега с длинными светло-русыми волосами прислушивается, навострив уши. На руках у него ребёнок — омежка с такими же, как у папы, светлыми пушистыми волосами и глазами-щёлочками на пухлощёком лице. — Да кому тут петь-то? — лениво отзывается альфа, чуть понукая конями в упряжке. — Кто в такую пору в лес пойдёт? Ни грибов, ни ягод, одно зверьё голодное. — А я слышал. Притормози-ка телегу, Добран. — Желька, чего удумал? Солнце скоро сядет, а до Унгвара доехать ещё надобно.       Муж Жельки добрый и покладистый. Про таких говорят «мякиш хлебный» — лепи из него, чего хочешь. Ежели ему в своё время попался бы норовистый омега — быть бы ему подкаблучником. Но судьба сжалилась, столкнув его с приветливым и ласковым Желькой, да к тому же хозяйственным и гостеприимным — ни одну собаку не пропустит: приютит, обогреет и накормит. — Обожди же, Добран. Кажется, это детский голос был.       Тут альфа сразу и притормаживает. Руку поднимает, знак давая, чтоб обоз за ними остановился. Сам прислушивается, в чащу лесную зорко глядит. Но долго ждать не приходится: снова песня звонкая доносится, а с тропинки на дорогу омега с ребёнком выходит. Добран коней к ним направляет, пока с ходоками не сравнивается. — Доброго дня, уважаемый.       Омега в пыльной и поношенной одежде оглядывается на них, но шага не сбавляет. Кивает коротко, крепче сжимая лямки своей котомки. — Доброго, господа хорошие. — Да какие же мы господа? — добродушно смеётся альфа. — А что хорошими назвал, на том спасибо. Подсаживайся к нам в обоз, остаток дороги скоротаешь. — Благодарствуйте, я как-нибудь пешком обойдусь. — — Не упрямься, милый, — ласково обращается незнакомый омега. — Подсаживайся, места у нас много, да и дитвак твой, поди, умаялся. — Не волнуйтесь, господин хороший, ребёнок вовсе не тяжёлый, мне не трудно, — омега странно упрямится и сына к себе на грудь перекладывает, крепче прижимая. — Папа, там ангел сидит, — тихо шепчет Тиварда, а омега вздрагивает от этих слов.       Лишь сейчас он замечает светловолосого ребёнка на коленях у незнакомого, но такого участливого омеги. То, что он их господами обозвал, понятно: сами они в телеге добротной и новой сидят, а позади них обоз из ещё двух больших арб со скарбом домашним, посудой всякой и коврами. И слуги, поди, имеются. Видать, поджупан со своим семейством на новое место переезжает. — За разговором добрым легче время скоротать, и дети поладят. Забирайся к нам.       Омега отказать более не смеет: котомку с сыном отвязывает и сначала ребёнка протягивает. Альфа подхватывает его, чуток в воздух подбрасывает, вызывая звонкий смех, и супругу своему передаёт. Сам омега ловко на спицу колеса привстаёт и в телегу забирается. — Как звать тебя, путник добрый? — участливо смотрит Желька, незнакомого ребёнка к себе прижимает, словно родного. — Миланом меня кличут, — омега стыдливо подол юбки поношенной загибает, под фартуком выцветшим прячет. — Кимонай Милан. — А мы Пакоши, — омега улыбается мягко. — Муж мой — Добран, я — Желька, и сын наш. — Откуда путь держишь, Милан? — альфа оборачивается, с улыбкой смотря на своего супруга и двух мальчишек. — С Кошице, — устало выдыхает Милан. — С самого Кошице?! — Желька смотрит на попутчика изумлённо, понимая теперь, отчего у омеги столь изнурённый вид. — Сколько же ты прошёл, несчастный? С дитваком, совсем один. — Господь был с нами. Он и уберёг, — смиренно говорит Милан. — Да и не на кого нам положиться более. Сироты мы. Вот теперь к дому родному пробиваемся. — А где же дом твой? — растроганный Желька Тиварду по кудрявым волосикам гладит. — Под Мункачем. Оттуда я родом, туда и направляюсь. — Ох, путь неблизкий, — Желька смотрит слезливо, фартук свой нарядный комкая. — А муж твой где? — хоть и не пристало незнакомого человека о таком расспрашивать, но видит Желька — непростая судьба у попутчика его. — Похоронил я его, — едва слышно всхлипывает Милан. Чужая доброта и участливость растрогали и его. Долго он храбрился, что один со всем справится… Ради Тиварда омега на всё готов и к жизни тяжёлой приучен. — Рекрутом он был, и на чужбину нас выслали, когда сыночка ещё не было. — Так ты солдатка? — альфа с облучка оборачивается. — Как же тебя из полка отпустили? Одного с ребёнком? — Сил моих более не было на чужбине жить. Всё там для нас чужое: язык, законы да уклад ихний… От положенной вдовей пенсии отказался, потому и отпустили, дав вольную.       Желька руками всплёскивает, отчего сынок его смеётся заливисто, подумав, что родитель с ним играется. И невдомёк двум мальчишкам, какой разговор печальный сейчас у взрослых. А Желька тем временем на мужа своего красноречиво смотрит. Тот в ответ кивает коротко и взглядом добрым на попутчика глядит. — Оставайся с нами, Милан, — спокойно и уверенно говорит Добран. — Мы в Унгвар направляемся. Старший князь Дагмар меня наместником назначил в округе той. С нами жить будешь, а не захочешь — хату выделю. Омега ты крепкий, видать, работящий, а потому и с работой любой сладишь.       От услышанного Милан бледнеет чуток и растерянно смотрит то на одного из супругов, то на другого. — Оставайся, кумом нам будешь, а мы в обиду ни тебя, ни сыночка твоего не дадим. А то, что за жизнь будет в глуши лесной? В поселении школа будет: учителя мы с собой с Вариша везём, детишек наших письму, чтению обучать будет. Кстати, кто он у тебя — альфа или омежка? — Омега, омега! — поспешно выпаливает Милан и руки к сыну тянет, забирая его к себе на колени. Тиварда явно недоволен: не понравилось ему, что от нового друга его оторвали. Но сидит послушно, за папины руки ухватившись, на светловолосого омегу в нарядном платьице с улыбкой смотрит. — Соглашайся, Милан, — мягко просит Желька. — Вон как детки наши уже сдружились. Мой Арани тоже омега. — Имя-то какое красивое, — выдыхает с улыбкой Милан. — Как и сам малыш, чудо как хорош. Но… Не гневайтесь, господа добрые, не могу я к вам поехать. Нам с Тивардом одним лучше будет. Домой мы поедем. — Погоди ты, — встревает альфа. — Годков пять дом твой заброшенный был, а, может, занял его кто уже.       Милан крепко призадумывается: ведь в словах Добрана правда есть. Никто его уже в стороне родной не ждёт: родители рано померли, а другой родни у него и не было никогда. Да только выбора у омеги нет: людей он сторониться должен и тайну свою сберечь любой ценою… — У развилки сойдём, — упавшим голосом говорит Милан. — Там рынок есть. Может, найду там земляка какого и с ним доеду до Мункача.       Опечаленный Желька лишь вздыхает, но улыбается ободряюще, а Добран кивает согласно — раз уж сам человек не хочет, ничего не поделаешь. Притихли все, но Милан чувствует, как сыночек его с коленей всползти хочет, на папу смотрит просяще. К уху его тянется, шепчет тихо: — Пусти с Арани посидеть. Я ему сказал, что он ангел, а он мне, что его Араном зовут.       От детского лепета омега улыбается невольно. А то, что у четы Пакоши ребёнок — ангелочек, Тиварда прав: волосики светлые, длинные, в косу тонкую заплетены, а в ней лента красная; щёки круглые, румяные, словно булочки сдобные, а меж них губы алым бантиком. Глазки карие, янтарём золотистым отливаются, а стоит ребёнку засмеяться — в щёлочки тёмные превращаются. Милан и сам любуется Араном — право, дивный ребёнок. — Иди, поиграй с омежкой, — с тяжким вздохом отпускает ребёнка Милан. — Сколько твоему? — примирительно смотрит Желька. — Прошлой зимой четыре года исполнилось. Под самое Рождество, — тепло улыбается омега. — Так одногодки они у нас, — широко улыбается Желька. — Арани в пору осеннюю тоже четыре года стало. Вишь, как сразу потянулись друг к дружке.       Милан-то видит, и в сердце родительском тихая тревога скребётся, что порой хочет руки протянуть и забрать сына от чужого омежки. А те сидят рядом, лопочут что-то; Аран куклу свою Тиварде протягивает, тот отказывается, сам из-за пазухи рогатку самодельную достаёт. Милан ахает от неприятной неожиданности, а Добран смеётся от души. — С норовом у тебя омега растёт, — одобрительно кивает альфа. — Сильный и смелый будет, как папка его. Не пропадёт.       Так за разговорами до развилки и добрались. Милан слезает с телеги, принимая Тиварда из рук Жельки, от всего сердца благодарит их и кланяется в пояс, желая им доброго пути. Те с лёгкой грустью прощаются с ним, но не уезжают: Добран убедиться хочет, что омега с ребёнком до рынка благополучно доберётся. Так и стоят, смотря в непривычно широкую спину Милана.       Милан шаги свои считает, пытаясь увернуться от непрошеных мыслей и не поддаться соблазну вернуться. Ребёнок на руках начинает елозить, словно от объятий избавиться хочет, а потом требует и вовсе отпустить его. — Пусти к Арани, пусти!.. — Нельзя, Тиварда, мы домой идём. — Тогда и Арани с собой возьмём! — высоко визжит омежка, в тот же миг осознавая, что его уносят всё дальше и дальше от белокурого ангелочка. — Пусть Арани с нами пойдёт! — А как же он без родителей своих будет? Не пустят его с нами… — Тогда останемся с ними! — голубые глаза ребёнка наполняются слезами, он вот-вот разревётся. — Хочу остаться с Арани-и-и!.. — Никак нельзя, — чуть строго говорит Милан. — Мы с тобой одни будем жить. Не нужен нам никто.       Но тут Тиварда начинает плакать, громко, надрывно, ручками своими за спину папы тянется туда, где Аран остался. Милан от такой неожиданности замирает: никогда ещё Тиварда не проявлял такого непослушания. И даже строгий окрик не останавливает рыдания ребёнка, он всё кричит и требует чужого омежку. Милан оглядывается — Пакоши так и стоят, не шелохнувшись, смотрят взволнованно, а Аран у самого борта стоит, ручками пухлыми в доски упёршись. Стоит и Милан, не зная, что делать, как поступить ему. Сердцем чует: нельзя им тут оставаться, коли сына сберечь хочет, а рыдания ребёнка душу раздирают, да и разумом омега понимает: останься они с Пакоши — жизнь гораздо легче станет. Легче, но…       Когда Милан назад поворачивает, Тиварда смотрит на папу огромными глазами, вмиг затихая. Но губы детские дрожат, готовые вновь скривиться в плаче, если обманут его. Первые шаги очень неуверенные, омега замирает через раз, голову в раздумьях то опускает, то на чету Пакоши смотрит. А те в ожидании стоят, им самим тревожно за судьбу одинокого омеги с ребёнком. Когда же Милан близко к обозу подходит, Аран от радости в ладоши маленькие хлопает и подпрыгивает в телеге рядом с папой. — Смелее, кум, — подбадривает омегу Желька и руку тянет, чтобы подтянуть их.       Вновь Милан и Тиварда в телегу добротную усаживаются. Добран на них с улыбкой смотрит, усы довольно поглаживает: Господь избавил его от тревоги душевной за жизнь несчастных. Теперь под его присмотром будут и вдовья солдатка, и малец омежка.       Едва тронулись в дорогу, со стороны Унгвара перезвон колокольный доносится — край тот совсем близко. Оттого Желька в улыбке радостной расплывается, руками всплескивает, причитает. — Господь благословил решение твоё, кум. Всё будет хорошо, не держи сердце в тревоге и сомнения отринь. Вон, гляди, как друг к дружке дети жмутся.       А Милан и сам радуется, видя такого счастливого сына, только перезвон этот глубоко в душе тревожным набатом почему-то стучится. Словно ошибся он, а Господь знамение ему шлёт — не к добру это.

II

      Меж холмов зелёных, за лесом хвойным, раскинулась деревня, утопающая в цветении садов. Солнце над ним в закате золотится, и воздух словно светится весенней прохладой. С холмов, шумно блея, спускаются стада белых овец, коровы с лоснящимися боками вышагивают по дороге, разбредаясь кто в свой хлев. Пастух с закинутым на плечо кнутом принимает благодарности от хозяев, устало отправляясь к своему дому.       За деревней речка протекает, с берегами ровными и прямыми, будто корыто вырубленное. Так её и прозвали — Корытницей. К ней на водопой живность сгоняют, омеги бельё полощут, и летом детишки купаются.       Рой пчелиный над садами стоит — от духа цветочного вокруг благоухание приятное. Собака во дворе лениво тявкает, даже кот пятнистый не вырывает его из дремоты вечерней. Но, заслышав скрип колёс по дороге, настороженно морду поднимает, лаем коротким хозяев извещает о прибытии чужаков. — Нейтан! — тихий омежий голос зовёт альфу. — Выгляни-ка во двор. Кажись, пришёл кто. И собаку успокой, дитя разбудит.       Хозяин дома, крепкий, коренастый альфа, с вихрем тёмных волос и аккуратными длинными усами, откладывает перо в чернильницу, бумагу полотенцем белым прикрывает и к окну идёт. За вышитой цветами шторкой улица как на ладони, а по дороге обоз едет. Нейтан усы приглаживает, про письмо с Вариша вспоминает и во двор спешно идёт. Собаку меж ушей коротко гладит, тем указывая, чтоб тихо сидела.       Телега к его калитке подъезжает, и возничий с облучка спрыгивает, но Нейтан не спешит встречать: даёт гостям поразмяться с дороги, ждёт, пока спину разомнут и руки до хруста вытянут, всё-таки долгой дорога была. — Пожалуйте, господа хорошие, — Нейтан калитку открывает и руку протягивает для приветствия. — Добрые люди подсказали, где найти хату старосты Чонкаша. Не ошиблись ли мы, хозяин? — Не ошиблись, добро пожаловать, — радушно приветствует всех Нейтан. — Агица! Иди гостей встречать!       Чуть позднее на крыльцо выходит омега в длинной льняной юбке и белой вышитой рубахе. Через плечо коса перекинута, чёрная, чуть растрёпанная. На руках у него годовалый ребёнок сидит и глазки сонно трёт. — Добро пожаловать, гости дорогие.       Агица на приезжих омег смотрит, детей малых подмечает, суетливо в хату приглашает. Те от гостеприимства не отказываются, пока альфы во дворе с обозом управляются. Там и знакомятся, пока хозяин-омега, передав ребёнка молодому прислужке, на стол накрывает. А Желька и Милан тоже в стороне не сидят: двоих омежек-неразлучников в уголочке сажают рядом с прислужкой и котомки свои с едой развязывают. Вскоре и угощение поспевает — ароматный и густой боргач с паприкой, томлёные крумпли из печи, а хозяин-альфа по такому случаю грушевую палинку на стол ставит.       Чарку подняли за благополучное прибытие и здоровье хозяев. Вторую — за здоровье гостей, а третью под лепет ребятни и смех весёлый — за жизнь добрую, за мир долгий. От еды и самогона хозяева и гости разомлели, и на разговоры задушевные их тянет о разном: что в замке и около замка, как сев завершили, почём нынче пуд хлеба…       В хату малец босоногий вбегает, по всему видно — хозяйский сын. Нейтан альфу молодого подзывает, по плечу одобрительно хлопает и Хоби кличет. Тот и рад, что гостей полна хата, на ребятню поглядывает, но малость опечаливается, когда альфу среди них не примечает. — Хоби мой каждый божий день в руднике пропадает, — с плохо скрываемым довольством хвастается Нейтан. — С тех пор как прииски открыли, с добытчиками туда бегает. — Слыхивал я про рудники, — одобрительно кивает Добран. — Уж век, поди, они пустовали, а князь Дагмар всё устроил, сил не пожалел. — Добрый у нас князь: простым людом не брезгует, труд ценит, только…       Нейтан умолкает, слов более не добавляет, поскольку не настолько пьян, чтоб на господ жаловаться. Табак добрый в мешочке холщовом на стол кладёт, от широты души гостю предлагает: — Настоящий, немецкий.       Трубки раскуривают медленно, затягиваясь не спеша, пока омеги ребяток на ночлег укладывают. Годовалого Бранко в люльку подвесную кладут, омежек рядом на циновку поверх соломы, а десятилетний Хоби снова на улицу выбегает: рано ему ещё на полати. На стол ставят свечи, настоящие, восковые, потому и дорогие, по цельному талеру за пуд. Хозяева их только по праздникам достают. И сегодня не пожалели ради дорогих гостей. — А что князь-то? — с интересом спрашивает Добран. — Мы с утра к Его Светлости на поклон поедем. Там уж князю письма передам и поручения какие надобно получу. — Сам вас отвезу, не изволь беспокоиться, господин наместник. А князь на то он и господин, что над нами стоит, и воле его мы противиться не смеем. Да и краю нашему он добро сделал. С того дня, как Его Светлость Другетский замок выкупил, он полновластный хозяин Унгвара и окрестных земель до самого Севлюша. Уж годков шесть, как князь земли наши благословил. Солеварню в Дрогобычах построил, холмы Середнянские виноградом засадил, а при замке винокурню поставил. Но главное, рудники серебряные открыл. — Князя нашего «Серебряным королём» кличут. Говорят, богатства у него несметные. — А то! Вот глянете на за́мок на вершине горы, поймёте — правду люди говорят. Я таких парадных выездов ни у кого из господ не видел: ни у князя Ракоци, ни у самих магнатов Другецких. Внутри замка не был — чего не видел, того не скажу, но мимо ворот с чёрными дроздами проходил. — Доброе наследство оставит после себя князь Дагмар. — Наследство-то доброе, вот только наследник… — снова Нейтан умолкает, а всё равно палинка из него давнюю обиду выбивает. — Княжич Сандомир мал ещё, десяток годков ему только, а в седле сидит величественнее императора австрийского. В руках его неизменно хлыст находится, так он им не коня, а людей хлещет за любую провинность. — Да что ты, кум? — Добран аж с места приподнимается. — Такой малой, а уже лютый? — Говорят, в замке мало кто остался, не испробовавший хлыста чёрного. А княжич Сандомир сам-то с виду — чистый ангелочек, хоть и нрава он дьявольского. — Спесь к добру не ведёт, — сокрушается Добран. — Гордым Бог противится. Шибче всех спотыкается тот, кто голову задирает. Княжичу Дагмару человека хорошего бы, чтоб разумению и человеколюбию обучал, пока мал ещё. — Правда ваша, господин староста. Да только наследник у князя один, и потому всё ему дозволено.       На том альфы умолкают: хватить им чесать языками, как омеги, да и гостю с дальней дороги отдохнуть надобно — пора на бок: телу и душе дать отдохнуть, чтоб с утра после праведной молитвы за дела мирские взяться. Альфы в телеге заночуют, а прислужникам сеновал открыли. Добран свечу со стола подхватывает, в угол, где дети на сон умостились, идёт. На омежку своего маленького глядит — спит малыш, раскинув ручки-ножки, прядка светлая к щёчке прилипла, губки во сне раскрыты… Отец одеялко поправляет, ласково ладонью по головке проводит и на спящего рядом Тиварда смотрит. Сердце альфы чуть сжимается, по-отечески болит за судьбу несчастного сироты. Сам себе тут же клятву даёт, что не позволит тому расти в тяготах сиротской жизни — наравне со своим сыном воспитает и жизнь лучшую обоим даст.       Пока Агица на лавках стелет для ночлега, Милан со стола прибирается. Он и примечает Добрана, что над детьми стоит, крестом православным их осеняя. Омега сердцем чувствует — к добрым людям они попали. Видать, Господь милость свою так показывает, несчастному вдовцу таких людей послал, что не оставят в горе и лишении. Да только сам не по-людски поступает, грех тяжкий на душу берёт. Может, людей он и обманул, а Господь-то всё видит. И Милану одуматься бы, покаяться, признаться, пока не поздно, но омежий страх в нём всё же сильнее. И Милан молчит. И будет молчать, пока душа его в теле теплится.

III

      Дорога петляет к холму меж сизых пихт и пушистых елей. Аромат хвойный чуть голову кружит, и птичий гомон мелодией звонкой в воздухе рассветном летит. Добран с семьёй выехал к замку после заутрени. В коляске с возничим Желька с крошкой Араном, а староста Чонкаш и сам наместник верхом на быстрецах. Красота стороны Закарпатской с её зелёными холмами, звонкими ручейками и валунами, покрытыми мхом, завораживает путников. Хоть до замка и недалеко, каких-то полторы польских стойки, но горная дорога через лес не самая лёгкая, и потому идут медленно. На одном из холмов привал сделали, гостинцами от радушного Агицы перекусывают. Аран послушно на коленях папы сидит, пока меж кустов цветок белый не видит. Он спрыгивает, ладошки утирает и к цветам тянется. — Поди, сорви цветок, — улыбается ему Желька и смотрит, как малыш забавно переминается в высокой изумрудной траве.       Аран одно крупное соцветие срывает. То колокольчик белый с острыми загнутыми лепестками и голубыми тычинками. Малыш радуется цветку, как взрослый драгоценности какой. Далее и путь продолжили, не мешкая более.

*

      Другетский замок стоит на вершине холма, каменный, с высокими башнями и крепостной стеной вокруг. Перед стеной — ров глубокий, наполненный водой, а через ров — мост откидной на цепях. Ворота распахиваются перед прибывшими и впускают во двор, выложенный каменной брусчаткой. За ним ещё одни ворота, столь же крепкие, что крепостные. — Вижу замок, что крепость, укреплён на славу, — от взгляда Добрана не укрылись ни толстые стены, ни высокий частокол, ни стражники в червлёных латах. — Другет устоял и перед венгром, и перед монголом. Дай бог, постоит ещё сотни лет.       В каменных хоромах сумрачно и прохладно. Наместника с семьёй в залу провожают через длинную галерею, увешанную портретами и расставленными чучелами в доспехах, как в далёкие рыцарские времена. Сама зала широкая и натопленная, несмотря на тёплую весну. В ней стол дубовый, стулья резные и камин в полстены. От диковинных украшений глаза разбегаются, под ногами паркет лакированный, на стенах гобелены вышитые, а меж них щиты и мечи рыцарские развешены. С потолка высокого на цепях люстры медные свисают, на которых восковых свечей по пять пудов, не меньше. С южной стороны два входа, один из которых открыт, и пока Желька осматривает княжеский замок с раскрытым от восторга ртом, маленький Аран семенит туда, не замеченный никем из взрослых.       Ребёнка влечёт яркий свет от витражного окна, переливающегося лазурными, алыми и изумрудными бликами. За дверью слышится приглушённый разговор взрослых, что до сих пор не заметили пропажу омежки, пока Аран уходит всё дальше и дальше, смотря сияющими глазами на витражи. Малыш крохотными пальцами пытается дотянуться до яркого стекла, но едва достаёт до подоконника, даже встав на цыпочки. Вдруг кто-то подхватывает его, поднимает высоко над полом, легко и стремительно, как пёрышко. Аран охает от неожиданности, но, когда перед глазами зарябило от красочных витражей, позабыл обо всём на свете. Пухлые ладошки плашмя ложатся на стекло, пытаясь коснуться сразу всего. От восторга омежка пищит и лопочет что-то про цветочки на витраже, ни разу не взглянув на того, кто его держит. — Тебе нравятся цветы? — доносится мальчишеский голос снизу. Теперь Аран смотрит вниз, всё ещё прижимая ладошки к окну. Он кивает, широко и счастливо улыбаясь. Его ставят на мраморный подоконник, разворачивая от окна. Перед ним мальчик с тёмными, доходящими до плеч волосами, с белой, почти прозрачной кожей, с чёрными глазами, чуть прищуренным взглядом и тонкими, красиво очерченными губами. Он гораздо выше Арана и намного старше. — А какие тебе больше всего нравятся? — вопрошает незнакомый мальчик. — Красные, зелёные или, может, голубые? — Белые, — с улыбкой говорит омежка. — Вот, смотри.       Аран суёт руку в карман нарядного фартука и достаёт цветок колокольчика, чуть примятого, с поломанным листиком, но всё ещё красивого и душистого. — Это тебе, — протягивает кроха цветок в благодарность за то, что тот показал ему стеклянные витражи. Мальчик перед ним замирает на мгновенье, смотрит пристально. Медленно протягивает руку, но не к цветку, а к детскому личику. Холодными тонкими пальцами проводит по пухлой румяной щёчке и смотрит в глаза-щёлочки. Цепким хватом забирает белый колокольчик из детских рук, медленно и аккуратно убирая за пазуху камзола. — Как тебя зовут? — немного строго и властно звучит в тишине.       Ребёнок от неожиданности и лёгкого испуга распахивает глаза, и улыбка пропадает с его круглого личика. Его подхватывают за талию и мягко опускают на ноги. Теперь он смотрит снизу вверх на незнакомого мальчика. Аран ещё совсем ребёнок и не знает, какая дорогая одежда с богатой вышивкой на юном альфе, но видит, сколь красиво расшит камзол на узких плечах, а из-под рукава пушится тончайшее кружево. — Меня зовут Аран, — робко отвечает малыш, всё также испуганно смотря на мальчика.       Услышав имя, юный альфа улыбается, сначала едва заметно, чуть кривя уголки губ, затем широко и открыто, обнажая белые мелкие зубы с дёснами.       Позади них за распахнутыми дверями слышится волнение: голоса взрослых становятся громче, будто ищут кого-то. Альфа бросает на двери злобный взгляд и скалится недовольно, но сразу же переводит его на омежку, тут же меняясь в лице. — Хочешь увидеть ещё цветы? Я могу тебе показать. Они ещё красивее, чем эти.       Малыш немного теряется от услышанного. Он, кажется, слышит взволнованный голос папы и шум беготни по начищенному паркету. Наверное, ему нужно вернуться к папе. Но солнечный луч, вновь заискрившийся в витражах, заставляет омежку передумать: это ведь так красиво. — Хочу! Я… — Идём со мной! — грубо обрывает ребёнка юный альфа, тут же хватая его за руку и стремительно уводя в глубь комнаты.       В самом конце оказалась ещё одна дверь, тяжёлая, дубовая, с медным кольцом. Альфа тянет за неё легко, тут же заталкивая в открывшийся проём малыша, и закрывает дверь за собой в то самое мгновение, когда в залу стремительно вбегает Желька.

*

      Переполох в Другетском замке: ищут пропавшего ребёнка. Сам князь Дагмар, всерьёз переволновавшийся, велит стражникам дитя отыскать. Везде обыскали, все углы излазили, в подвалы спускались и даже на чердаки подымались — как в воду канул маленький омега. Кусты под крепостными стенами растрясли — не выпал ли ребёнок из окна. Ров обыскали, на конюшнях смотрели — нигде нет ребёнка. Желька в рыданиях исходит, в отчаянии по замку каменному ходит, пока муж его с прислугой дворцовой обход делает.       А в это время в небольшой комнате, обитой синим бархатом, юный альфа выкладывает перед крохой омегой драгоценные камни, завораживающе переливающиеся в пламени свечи. Они сидят поверх расшитого покрывала на мягкой перине постели, укрывшись под тяжёлыми волнами бархатного балдахина. Альфа складывает камешки один к другому, словно лепестки, создавая невообразимые по красоте цветы. — Тебе нравится? — тихо спрашивает альфа. — Очень, — восторженно шепчет Аран. — Теперь ты попробуй, — чуть требовательно говорит альфа, кладя перед омежкой крупный белый жемчуг.       Омежка впервые видит жемчуг, как и синий сапфир, алый рубин и чёрный агат, и ещё много других переливающихся драгоценным блеском камней. Альфа прикладывает жемчуг к детскому личику, приходя в довольствие от того, насколько камень подходит маленькому омеге. — А этот нравится? — теперь альфа кладёт перед ребёнком зелёный камень. — Это изумруд. — Тоже красивый, но мне нравится белый камешек. Можно я его покажу папе? — Можно. Он твой. Я дарю его тебе.       Альфа наклоняется чуть ближе, прикладывая теперь изумруд к лицу омеги, и в это время в дверь громко и быстро стучат. В комнату вваливается прислужник, низко опустив голову и согнувшись в поклоне. — Простите меня, княжич, — выпаливает запыхавшийся прислужник. — Дело срочное… Не видали ли вы мальчонку в замке? Сын у наместника пропал! Совсем кроха ещё! Везде обыс…кались… — прислужник умолкает, ошарашенными глазами смотря на юного князя и маленького омежку, перебирающего драгоценные камни. — Нет, не видел! — гневно откликается альфа. — И ты тоже… не видел! Понял? — угрожающе шипит юный княжич. — Но как же? — от изумления прислужник выпрямляется, во все глаза таращась на господина. Дрожащие руки в стороны разводит: — Родитель места себе не находит, рыдает и зовёт своё дитятко… — Родителям ни слова! Чтоб пискнуть даже не смел! — Помилуйте, княжич, как же так? — на коленях и со слезами на глазах просит прислужник.       Княжич хлыст свой со стола хватает, вмиг перед дрожащим слугой оказываясь, и хлещет, что есть силы, по сгорбленной спине и плечам. Повторяет удары раз за разом, пока тот не заскулил и на коленях не выполз из княжеской комнаты. — Коня мне седлайте! — кричит в гневе юный альфа. — Немедля!       Княжич хлыст свой на пол бросает и к застывшему омежке оборачивается. Тот сидит, не дышит. В карих глазках испуг и влага выступившая. Жемчужинку в ладошке сильно сжимает от страха и на хлыст брошенный смотрит. Альфа медленно к нему идёт, смотрит своими тёмными очами, руку, в которой хлыст держал, в кулак сжимает и с силой разжимает. Он садится на корточки перед замершим ребёнком. А Аран дышать перестаёт, глядя огромными от страха глазами на альфу. — Поедешь со мной, — Сандомир говорит так, словно повелевает. — Я к папе хочу, — слезинка скатывается по детской щеке. — Не хочу больше цветов. Отпусти к папе. — Останешься здесь, со мной. И тогда я покажу тебе несметные богатства, не только эти камни! Ты когда-нибудь видел серебряные залежи? Горы серебра!       Рыдания сотрясают омежку. Лицо пухнет, а носик краснеет от слёз. Аран слабо сопротивляется, когда его ведут через длинную галерею, холодную и сумрачную. Альфа сжимает его тонкое запястье крепко, буквально волоча крохотное тельце за собой.       От вида нетерпеливо топчущегося коня Аран вскрикивает, закрывая глаза руками. Маленькому ребёнку не понять, почему все вокруг стоят молча, сгорбившись в раболепном поклоне, и никто не воспротивился юному альфе, когда тот, стремительно оседлав коня, протягивает руки к плачущему омеге.       Ветер хлещет в лицо, перехватывая дыхание, и Аран весь дрожит, крепче прижимаясь к груди княжича. Перед глазами пеленой проносятся лес и холмы, сменяясь каменистыми скалами. Даже солнце здесь смурое, и всё вокруг будто неживое. Перед рудниками конь сбавляет ход, переходя на мерный шаг. Но это не успокаивает омегу, потому как становится ещё страшнее. Люди с хмурыми и грязными лицами, чёрные, словно в саже вывалялись, снимают сальные шапки и кланяются им. Арану кажется, что они черти из преисподней, хоть ни рогов, ни хвоста не видно. Ворота в «ад» огромны, и из них с грохотом и пылью выкатывают скрюченные телеги, полные чёрных камней. Навстречу им выходят чумазые дети с плетёными корзинами на спине, всё с теми же чёрными камнями. Аран от страха не дышит, лицом уткнувшись в узкое плечо альфы. Маленькое сердечко трепыхается под горлом, голова кружится, и в глазах темнеет. Звук хлыста перекрывает весь остальной грохот, а смурый день сменяется тьмой, когда они въезжают в шахту. Последнее, что Аран видит, перед тем как провалиться в небытие, — это бледное лицо княжича…