Любовь окаянная

15 лет спустя

I

      Изумрудный мох мягко проваливается под ногами, а гибкая тонкая ветка гнётся, едва её касается рука омеги. Аран идёт сквозь молодую рощицу, крепко прижимая к себе плетёную корзинку. И не трудно ему, хоть полна она ягод алых. Видно, и в этот раз он более всех земляники принесёт. Чуть позади его друг запаздывает: Тиварда совсем не любит это дело. Уж сколько раз они по грибы и ягоды не собирались, больше всех отлынивает Тиварда. Не любит он по кочкам ходить и к кустикам нагибаться. В травах не разбирается, всё отмахивается, как от пыли ненужной. И лён не шьёт, во сад-огород не хаживает… Вот и сейчас идёт себе медленно-медленно следом, венок цветочный собирает. А ежели ягодки какие заприметит — одну в корзину бросает, вторую себе в рот. На том и весь сбор.       Аран улыбается в раздумьях своих. Про друга плохо никогда подумать не посмеет. Потому как Тиварда самый лучший, добрый и верный. С того самого судьбоносного дня они и не разлучались вовсе. Росли вместе. Друг про дружку, кажись, всё знают. — Тиварда-а! Поспевай! — Аран друга зовёт со смехом тихим, слыша его бубнёж недовольный. — Поспею-поспею. Куда уж торопиться, — вздыхает омега, перекидывая за спину пустую корзинку. — Как куда? На вечорницу же все собрались. Или ты не пойдёшь?       Аран хоть и не оборачивается, но словно глазами своими видит, как досадливо кривит губы Тиварда, и снова тихо хохочет. Ох, как же не любит друг его эти омежьи по́мочи! Да и ткать он совсем не мастер. С веретеном хуже граблей управляется. А вот с граблями как раз совладает поболе. И с вилами, и с косой, порой и топором машет не хуже Хоби. Волов за раз в плуг впрягает, конём правит залихватски… На многое годен Тиварда, только вот дела все эти больше альфьи, чем омежьи. Да и ростом, и костью широкой весь в папу. Тиварда лицом пригож: кудри тёмно-русые ниже плеч, глаза голубые, широко распахнутые, а ресницы чёрные, прямые, словно стрелы. Лишь рот немного большеват. Но стоило Тиварде улыбнуться, все любовались его ровными белыми зубами. И весь он ладно скроен. Вот только ростом выше всех омег в округе и в сажени плеч Хоби не уступает, что самому Хоби ничуть не мешает волочиться за ним… — Я к тропе выйду, — кричит Аран, оглядываясь на друга. — Корзину поменяю, а то моя полна. — Погоди, с тобой пойду, — оживляется Тиварда, ускоряя шаг. — С пустой корзиной не смей выходить, — громко хохочет Аран. — Опять потешаться будут, что тебя только за смертью посылать, а не за ягодами. — Не будут смеяться, — близко подходит Тиварда с широкой улыбкой, пряча за спиной что-то. — Про мой нрав, поди, все знают. Я не посмотрю кто — за словом в карман не полезу или кулаком меж глаз дам. Не волнуйся о том, Арани.       Вроде, Тиварда шутя говорит, а Аран-то знает: его друг на многое способен, и про кулак крепкий неспроста говорит. Хоть Тиварда и омега, а в силе и выносливости он любого альфу за пояс заткнёт. И потому Аран снова смеётся, ласково глядя на друга. Тиварда руку протягивает к прекрасному личику, мягко по щеке румяной проводит и из прядки светлой листок помятый вытаскивает. Ох и красив его друг! Краше Арана во всей округе не сыскать! Да что в округе, хоть всю землю закарпатскую обойди, хоть весь мир — для Тиварда Аран воплощение ангела на земле! Ни у кого нет таких густых сияющих волос цвета спелой пшеницы, такого тонкого стана, округлых плеч. И весь он, от крохотных стоп до пухлых пальчиков на руках, такой ладный, плавный, гладкий. Карие глаза янтарём отливаются. Румяные щёки, высокие скулы, манящие губы цвета наливного персика… — Погоди тут, — смущённо шепчет Аран. — Я корзину к общему сбору поставлю и вернусь. Вместе соберём. — Ладно уж, ангелочек мой. Так и быть, соберу, раз для тебя то важно.       Аран одаривает друга яркой улыбкой и уходит, прижимая к себе полную корзину. Тиварда смотрит вслед, и чем дальше от него Аран, тем горьше взгляд его. Он убирает руку из-за спины, в которой душистый лесной букет: белые колокольчики с пышными зонтиками жёлтого зверобоя. И так крепко сжимал он его от волнения, что поломанные стебли склизкой влагой в ладони растекаются. Давно он чувства свои сжимает, да всё никак в себе не раздавит, из сердца не сотрёт…

*

      Тропа через лес раньше была дорогой и вела к Другетскому замку. Годков так десять назад провели новую в обход леса, широкую и мощёную. Но местные жители старой как пользовались, так и продолжают по ней хаживать. Тропа та тем удобна, что и к реке близка, и к замку короче, а уж до Унгвара рукой подать.       Возле огромного валуна, покрытого мхом, ягодники сбор устроили: полные корзины оставляли, пустые забирали. Разговоры и смех звонкий слышны отовсюду, но рядом с валуном Аран никого не застаёт. Омега позволяет себе полюбоваться своей добычей и мысленно похвалить. Он довольно обтирает руки фартуком, приглаживает длинную косу и платок с шеи снимает, обмахиваясь им. Подхватывает пустую корзинку и едва выходит на тропу, как слышит позади себя быстрый топот. Он лишь успевает оглянуться, как на него несётся всадник на вороном скакуне. От страха Аран лицо руками закрывает и стоит как вкопанный: прямо перед ним конь на дыбы встаёт с громким и испуганным ржанием. Аран падает, опрокидывая корзины, и лишь громко охает, от страха и слова вымолвить не может.       Взмыленный конь беспокойно топчется на месте. Омега отползает, прижимаясь спиной к валуну. — Стоять!       Аран замирает, словно это ему приказали громким злым голосом. Конь недовольно фыркает, мотая головой, а всадник соскакивает с седла, успокаивающе поглаживая животное по холке.       Прежде чем увидеть лицо лихого наездника, Аран замечает чёрный хлыст в руках альфы. Сердце больно бьётся под горлом от непонятного страха перед неизвестным всадником, а перед глазами пелена из смутных картин, сменяющихся одна другою: сияние витражей, блеск переливающихся камней и звук хлыста в воздухе… Аран жмурит глаза крепко и перестаёт дышать, когда альфа медленно подходит к нему, протягивая к его лицу хлыст. Щеку обдаёт жгучим холодом от соприкосновения с рассечённым кончиком плети. Сквозь пелену страха и грохот колотящегося сердца Аран различает тонкий аромат альфы, едва уловимый в гуще других запахов леса. И… кажется, альфа перед ним тоже не дышит. — Интересно, — хриплый, глубокий голос альфы заставляет вздрогнуть испуганного омегу. — Ну-ка, глянь на меня! — грубо звучит столь притягательный голос, а кончик хлыста скользит по щеке и шее в попытке приподнять лицо.       Аран, дергаясь, уворачивается от хлыста, но подчиняется: испуганно распахивает глаза, поднимает голову и мутноватым взглядом скользит вверх от чёрных сапог из тонкой кожи к бархатному камзолу цвета мха. Меж лацканов пышной белой пеной струится воздушное кружево шёлковой рубашки. Рука в тонкой кожаной перчатке сжимает хлыст, направленный в лицо омеги. Дыхание замирает и сбивается, когда Аран видит лик альфы, прекраснее которого, кажется, никогда не встречал. Тёмные волосы мягкими прядями обрамляют молодое лицо с тонкими чертами и белоснежной кожей. Горящие чёрным огнём глаза в хищном лисьем разрезе обжигают и бросают в дрожь. Тонкие губы, словно нежные розовые лепестки, насмешливо искривлены. Взгляд альфы неспешно блуждает по телу Арана, всякий раз возвращаясь к испуганным глазам и дрожащим губам. — Что ж ты путаешься под ногами, словно зайчонок пугливый? Чуть под копытами не сгинул.       Аран теряется, не зная, как к незнакомому альфе обратиться. И слова сами слетают с губ: — Господарь… Я не знал. Вернее, не успел, — выдыхает омега. — По этой тропе давно никто не ездит. — Аран! — голос Тивардаа, полный тревоги, раздаётся со стороны.       Вслед за ним появляются ещё несколько омег, взволнованно гудящих, но почему-то не смеющих подойти. — Арани, что с тобою? Забился? Больно? Скажи где? — беспокойно крутится Тиварда вокруг друга. Но затем резко оборачивается к хмуро смотрящему альфе. — Этот альфа тронул тебя? — голос с беспокойного меняется на угрожающий. — Нет, упал я, — всё ещё дрожащими руками Аран цепляется за друга, пока тот помогает ему встать на ноги. — Не заметил всадника. — А сам всадник косой или слепой совсем? — угрожающе наступает на альфу Тиварда, сжимая кулаки.       Аран на трясущихся ногах встаёт между ними, руками упираясь в грудь Тиварды. — Я вышел из-за валуна! Господарь меня не видел! — Сандомир, что происходит?       За всей перепалкой никто и не заметил, как к тропе мерным шагом вышли ещё двое всадников. Оба альфы, с терпкими незнакомыми ароматами, в дорогих одеждах непривычного кроя и со шпагами у пояса. Тот, кто обращался к Сандомиру, выше и шире в плечах. Его белый с красным мундир обшит золотыми пуговицами, на ногах белоснежные гетры, заправленные в высокие узкие лакированные сапоги. На светловолосой голове чёрная бархатная треуголка, по краю окантованная золотой тесьмой и украшенная драгоценными камнями. Сразу видно — знатный и влиятельный пан. И, видать, офицер: с суровым лицом и выправкой военной. — Это не стоит твоего внимания, Радимир, — Сандомир неспешно отходит от омег, пятясь назад, глаз не спуская с Арана. — Так ли челядь встречает своего господаря? — гневно и громко говорит Радимир. — Склонись, холоп, перед княжичем и очи свои непокорные прикрой, пока не лишили их тебя! Омеги, как прослышали про княжича, тут же встревоженно заохали, в пояс кланяются, наперебой приветствуя. В глазах Тиварды на мгновение испуг мелькает, едва слышит, кто перед ним и на кого с кулаками шёл. Но лишь мимолётно. Он хоть и кланяется перед княжичем, но хмурого взгляда не отводит. — А ну-ка, постой-ка, — с интересом вглядывается в лицо Арана третий альфа, направляя своего коня прямо к нему.       Незнакомый альфа невероятно красив. Но красота его холодна и чужда. В надменном взгляде карих глаз мороз струится, а чувственные пухлые губы, что алый бутон розы, искривлены презрительной усмешкой. Этот альфа тоже богат и знатен. На нём нет мундира, но бархатный камзол, расшитый серебром, блестящий высокий цилиндр и сапоги из тонкой замши достаточно говорят. — Сандомир? — обращается красивый альфа к другу. — Неужто это то, о чём я думаю? — и, не дожидаясь ответа, хохочет громко и заносчиво. — Ференц, — предостерегающе звучит из уст княжича, а тот умолкает сразу, объезжая друга. Но не может сдержаться от колкости. — Думал я, что когда-нибудь это случится. Но чтоб вот так, да сразу! Кажись, судьба, Сандомир, — потешается Ференц, продолжая путь. К нему без слов присоединяется хмурый Радимир.       Сандомир нетерпеливо сжимает хлыст в руке, гневно смотря перед собой: слова друга вывели его из себя. Он снова впивается взглядом в Арана, заставляя того вздрогнуть от яростного огня чёрных глаз. Тиварда на полшага выступает вперёд, плечом загораживая друга, и под прямыми ресницами прячет не меньшую ярость. Сделай княжич хоть шаг в сторону Арана — вцепится в него без раздумий.       Альфа садится в седло своего нетерпеливого коня, вновь заставляя того подняться на дыбы, а всех вокруг испуганно вскрикнуть. — У пугливого зайки защитничек есть? Ну-ну…       Аран вскидывает изумлённый взгляд на альфу. Княжич смотрит ох как недобро, что мороз по коже бежит. Он пришпоривает коня, что с громким ржанием уносит его прочь от испуганных омег.       Долго ещё маленькое сердечко омеги трепыхается, всё тревогу унять не может. Тиварда и обнимает его крепко, и слова утешения шепчет, по головке светловолосой гладит, а успокоить друга не может. Пока лесом обратно к дому идут, прихватив корзины и торбы, Аран всё про княжича думает-вспоминает. Оттого, сколь разительно отличается ангельский лик с лютым нравом, становится не по себе. И голос… Голос альфы до сих пор стоит в ушах, как притягательная мелодия, хоть и были слова его надменны и глумливы. — Хватит думать о нём! — строго обрывает мысли омеги Тиварда. — Даже за версту понятно, о ком думы твои! — Я с толку сбит, Тиварда. Не думал, что встречу на тропе… — Встретишь самого княжича Дагмара? — снова хмуро и даже как-то зло выпаливает Тиварда. — Уж так альфа тебя поразил, что позабыть о нём не можешь?!       Аран ничего не может ответить на грозный окрик друга. Хмурит идеальные брови и губы поджимает недовольно. И так бы и дулся, ежели бы не увидел столпотворение на площади перед ратушей. Он весь обмирает, когда на ступенях видит того самого широкоплечего офицера в красно-белом мундире со шпагой на поясе. Рядом с ним Аран замечает отца и старосту Чонаша. В руках офицер держит развёрнутый свиток и громким зычным голосом зачитывает что-то. Друзья переглядываются быстро и к площади несутся. — …и посему срок рекрутской службы снижается с двенадцати до пяти лет! Также, указом Его императорского величества, снижается и возраст рекрутского набора — с двадцати одного года до девятнадцати лет. При этом ростом допускается в два аршина, весом в три с половиной пуда…       Остальное и не слышно за гулом толпы, что не знает, радоваться этой новости или огорчаться. Уж давно ещё повелось, с тех далёких лет, как Закарпатье стало частью Австрийской империи, что на солдатскую службу забирали каждого четвёртого альфу с одного двора. Увозили того в чужие земли, где должен был он маяться рекрутом, покуда срок не подойдёт. Многие и не доживали, погибая в бесчисленных походах, а некоторые так и оставались в чужих землях, не имея возможности вернуться в родные края. Вон бедный Милан вдовцом остался в расцвете сил с малолетним ребёнком на руках, и лишь Господь помог им добраться до родины. А тот малолетний ребёнок теперь вымахал в рослого парня, благо, что омега, иначе не избежать бы ему рекрутской службы, как и его покойному отцу. — Как же так, Тиварда? — взволнованно говорит Аран, смотря тревожным взглядом. — Не наше это дело, — бурчит Тиварда, хоть и сам задумчив стал от услышанных слов. — Идём домой.       Он отворачивается к хате, едва они заходят в калитку. Ни слова не сказал на прощание, чем расстраивает друга ещё больше. Арану непонятна странная ревность Тивардаа. Уж в который раз он проявляет несдержанность, обвиняя друга во внимании к альфам, хоть Аран ни разу ни одному хлопцу не давал повода волочиться за ним. В то время как у самого Тиварды от женихов проходу нет. Пусть его красота своеобразна и омежий запах на нём едва чувствовался — было в нём что-то манящее, отчего парни теряли голову. А тут вот, кажись, на пустом месте Тиварда обвиняет друга во внимании к чужому альфе. — Тиварда!.. — вот и взволнованный, радостный окрик Бранко остаётся незамеченным.       Молодому омеге едва исполнилось шестнадцать, и он только перешагнул свою первую течку, обозначив свой тонкий цветочный аромат. И для Арана, да и для Тиварда, Бранко, что брат меньшой: рядом с ними рос, за ручку его водили и в игры мальчишеские баловались. Но если Аран его больше к омежьим делам приучивал, то Тиварда с собой на пастбище водил гусей пасти или на сенокос — учил его косить и серпом, и косой. Под присмотром Тиварды маленький омежка учился вырезать прялки, мешалки и даже пахать и сеять вслед за старшим. И все домашние этому рады, потому как семьями и сдружились. Но стали подмечать, что более всех Бранко выделял Тиварду: к нему первым бросался при встрече, лип каждый раз. Вот и сейчас омега выскакивает из хлева, где отцу помогал, едва завидя старшего. А тот на него даже не взглянул.       Непонимание плещется в смородиновых глазах, и обида влагой их застилает, пока провожает он Тиварду взглядом до самой хаты. — Аран? — ищет Бранко ответа у старшего, но и тот убегает, сжимая платок в руке.       Обида захлёстывает Арана, и он, горделиво вздёрнув носик, уходит в комнату, слыша, как Тиварда гремит башмаками по лестнице — его каморка аккурат над комнатой Арана находится.       Желька, едва управившийся с замесом опары, вытирает руки фартуком, ставит горшок ближе к тёплому месту и с тяжким вздохом входит в комнату к сыну. Старший омега сразу понимает: опять повздорили Тиварда с Араном. И всё бы ничего — пошумят и помирятся, как дети малые. Вот только слишком уж часто это стало случаться, и всё чаще Тиварда к Арану цепляется, хоть и кается столь же быстро.       Над ними разговоры громкие слышны — кажись, Тиварда и с родителем своим повздорил. Голос Милана тих и робок, а Тиварда не сдерживает себя: «Сил моих больше нет! Не проси более!». В ответ плач приглушённый доносится и будто молит о чём-то горестно. Верно, успокоиться просит сына своего.       Желька тяжко вздыхает. Давно уже это меж сыном и родителем происходит: ругаются чуть ли не до слёз Милана, а Тиварда сам не свой потом ходит. «Пусть Боже над ними смилуется», — возносит тихо молитву Желька и к сыну своему обращается: — Сынок?       Аран на лавку фартук грязный бросает. Судорожно в сундук лезет рубаху чистую достать, а потом к маленькому зеркальцу оборачивается, с испугом замечая грязный след на щеке. Он остервенело трёт лицо и горестно охает, вытаскивая из растрёпанной длинной косы земляничный листик и тонкую хворостинку. А потом смотрит на свои руки, испачканные земляничным соком, и чуть не плачет досадливо. Нечаянная мысль, что княжич видел его таким неопрятным, почему-то заставляет краснеть смущённо, хоть ничего постыдного в таком нет. — Арани, ну что опять? — устало опускается на лавку Желька, сминая заляпанный в муке фартук. — Тата, устал я от него! — в сердцах выпаливает молодой омега. — Извёл меня своими подозрениями!       Аран кидается в раскрытые объятия родителя, садясь рядом с ним, и прижимается к его округлому мягкому плечу, скупые слёзки утирая. Не в характере у омеги родителю жаловаться, но сейчас привередничает. — Господарь на дороге мне встретился. Чуть конём не сшиб… А Тиварда знай да понукает меня, что про альфу думаю непрестанно! — Как чуть не сшиб?! — испуганно охает Желька, смотря на своего сына, а Аран не слышит и не видит волнения родителя, бубнит всё про обиду свою: — Говорит, мол, хватит о княжиче думать, и мелет, что тот в душу мне запал! Ну разве так можно, тата? Какой он мне друг, ежели из-за каждого альфы грызётся со мной? А княжич толком и не смотрел на меня, хоть и думал я со страху, что хлыстом меня огреет. Так Тиварда лезет к нему… — Погоди… Погоди, Арани! Толком расскажи, что случилось! — тормошит сына Желька, осматривая его огромными от испуга глазами.       Тогда омега и рассказывает обо всём, не утаивая. Рассказывает, а сам будто заново переживает: краснеет смущённо, пальцами взволнованно бахрому пояса перебирает. И стоит только вспомнить бледное лицо княжича, сердце гулко заходится в груди от страха и восхищения. Соврёт сам себе, ежели скажет, что не думает о нём, хоть и понимает — пустое всё это: Аран, хоть и наместника сын, но простой омега, а княжич — господарь над всеми. — Неужто сын князя Дагмара воротился? — задумчиво шепчет Желька, больше себя спрашивает, чем Арана. — Годков-то, поди, с десяток, как его не было. — Тата, ты княжича знаешь? — растерянно смотрит на родителя Аран, волнение по новой окатывает его. — Знавал когда-то, — невесело усмехается Желька, крепче прижимая к себе сына. — И ты его знал. Правда, недолго. — Как это, тата? Когда ж такое было? — Крохой ты совсем ещё был, когда мы в Унгваре поселились. В дороге и Милан с Тивардой нам впервой встретились. Про то ты давно знаешь.       Аран кивает согласно, а сам боком садится, весь в предвкушении рассказа. — В тот день мы к князю Дагмару на поклон отправились, и тебя, конечно же, прихватили. Ох… Какой же ты крошечный был, Арани! — ласково щебечет Желька, стискивая сына крепко. — Вот такусенький, с кудряшками светлыми и глазками-щёлочками, аки ангелочек. — Ну, тата!.. — наигранно бубнит Аран, всем своим насупившимся видом показывая, что ждёт рассказа, а не цацканья. — Лады, лады, — примирительно улыбается Желька. — Пропал ты тогда в замке, как сквозь землю провалился. Не углядел я за тобой, сыночек. Чуть Богу душу не отдал от страха и волнения. Всем людом тебя искали, где только не были, а нашли тебя… в руднике, где серебро доставали. — Руднике? — изумлённо смотрит Аран. — Это как же я там оказался?! Шахты же те за Середнянскими холмами! — Молодой княжич тебя увёз, — вздыхает Желька и сына по светловолосой голове гладит. — Оказалось, что это он тебя похитил, в комнате своей игрался с тобою, да не игрушками какими, а самоцветами. Слугу, что тебя нашёл, хлыстом выпорол и молчать заставил. Велел коня седлать, и никто супротив его воли не пошёл. Вот так и увёз тебя в рудники, Арана.       Аран в смятении. От услышанных слов его обдаёт жаром с головы до ног, и весь он сжимается, словно от страха. Княжич Дагмар узнал его? Не оттого ли так смотрел, что прознал в нём мальчонку, которого когда-то украл? — А что потом, тата? — сипит охрипшим голосом Аран. — А потом… — задумчиво и хмуро тянет Желька, весь в воспоминаниях о том страшном дне. — Потом князь Дагмар сына-то своего наказал: отослал из замка в гимназию при монастыре, чтоб держали его там в строгости. Что далее с княжичем сталось, мы и не спрашивали. Вот теперь, выходит, воротился он. Видать, князю совсем плохо сталось, раз сына обратно позвал.       Сердце юного омеги прыгает под горлом и трепыхается то ли от страха, то ли от радости… Странно всё так. Отчего ж княжич его приметил, что с собой забрал? Почему в рудники отвёз? Непонятно то Арану. Но не может он унять в себе неясного довольства, схожего на… блаженство. Где-то внутри омега лужицей восторженной растекается оттого, что альфа вновь рядом. В голове снова картинки одна за другой сменяются, словно позабытые воспоминания: цветы витражные, под солнцем переливающиеся, камни драгоценные… Перлина в ладошке. Перлина! Аран подрывается, несётся к скрыне под обеспокоенный взгляд папы, стремительно опрокидывая крышку. — Ты чего, Арани? А Аран роется в аккуратно сложенных вещах, выискивая до самого дна. И находит шкатулку, простую деревянную, в ней он платьица кукольные хранил. Среди ленточек и тряпья разного находит то, что искал — жемчужину, переливающуюся перламутровым светом. — Ох, сынок, — удивлённо садится рядом с сыном Желька. — Неужто помнишь? — Что, тата? Откуда она у меня? — Молодой княжич тебе её подарил, — устало выдыхает омега. — Помню, как нашли тебя, ты без сознания был. А в ладошке твоей была зажата эта перлина. — Подарил?.. — изумлённо шепчет Аран, глядя на жемчужинку, а потом сжимает её крепко в ладони, вновь не слыша ничего из-за громко бьющегося сердца.       Солнце к закату клонится, когда Аран выбегает из хаты, всё так же сжимая жемчужинку в ладони. Он застаёт Хоби у кузницы и тихо подзывает к себе, смущаясь других альф рядом с ним. Сердце его под горлом трепещет от волнения, и омега сам себе не может объяснить своего поступка. Запинаясь и краснея, он просит своего названого брата проделать ему в камне отверстие для ленточки. Тот шутит, за румяную щёку треплет — уж не подарок ли это от альфы? А Аран от этих слов краснеет ещё больше, но молчит, потому как да, это подарок альфы. Только дарил тот ему перлину чуть ли не целую жизнь назад.

*

К вечеру Аран, наряженный, выходит на крыльцо, с удивлением замечая ожидающего его Тиварду. Тот робко улыбается, взволнованно теребя расшитый пояс с бахромой. Аран не может сдержать улыбки — долго обижаться у них друг на друга никогда не выходит. Стоит только посмотреть Арану в ясные голубые глаза друга — забывает все огорчения. А Тиварда и сам первым кается и прощения просит за каждое обидное слово. Вот и сейчас робко берёт друга за руку и в глаза карие заглядывает виновато: — Прости меня, дурня такого. Не хотел я винить тебя, само вырвалось. — И ты прости, Тиварда, — сжимает его руку Аран. — Не будем то вспоминать. Идём.       Оба друга идут рука об руку, медленно, за тихим разговором проходя по улице. Про рассказ Жельки и про подарок княжича Аран не говорит, впервые в жизни о чём-то умалчивая перед другом. Ведь чувствует: едва о княжиче заговорит — снова повздорят. А ленточку на шее с белой бусинкой прячет. Не готов он пока на расспросы друга отвечать.       Вечорницу устраивают в хате старшего омеги в поселении. Он распоряжается, кто и чем должен заниматься: кому пряжу прясть, кому мотки наматывать, кому вышивать. Постепенно к ним присоединяются и другие омеги. Замужние — в платках цветастых, а молодые — с тканной наметкой, повязанной надо лбом. Такие же яркие, расшитые ленты на Аране и Тиварде. Омежьи помочи лишь повод, чтобы покрасоваться пред хлопцами и наряды свои выгулять: своё добро показать да на чужое посмотреть. Ведь вечорница непременно заканчивалась песнями и плясками. Альфы заходили будто случайно. И каждый приносил с собой угощенье, а то и выпивку. За шутками и забавными рассказами проходил вечер, а за столами угощались вином и сладостями. На вечорнице нередки были и встречи влюблённых. Здесь они могли без порицания под присмотром старших посидеть в уголочке, говоря о своём, держась за руки.       Веретёна плавно кружатся в омежьих ладонях, а тонкая пряжа медленно скатывается в клубочки. Песни задорные работе помогают, а в окна заглядывают подоспевшие к посиделкам альфы. Первым Хоби входит, бравый хлопец в нарядном жилете с каракулевой оторочкой и высоким стоячим воротником. Под ним вышитая сорочка с широким поясом. На ногах яркоокрашенные красные штаны и расписанные чоботы. За поясом дубовая бартка с посеребрённым наконечником, а голову венчает фетровая круглая шляпа, украшенная вышитыми цветами и перьями глухаря.       Позади альфы красуются ещё несколько, довольно поглаживая тонкие усики и на омег поглядывая многозначно. — Вечор добрый! — Хоби проходит в хату, отвесив поклон, ставя на стол бутыль вина и корзинку прошлогодних красных яблок, отлежалых и потому невероятно вкусных и ароматных.       Альфа поглядывает в сторону Тиварды, но сразу не подходит, вьётся вокруг да около. Интерес к омеге у него давно уже, и каждый в поселении знает: Хоби свататься собирается. Да только Тиварда ему всё от ворот поворот указывает и надежды хоть малой не даёт. Одно радует альфу: Тиварда и ни к кому другому не благоволит. — Долго ещё альфу мучить будешь, Тиварда? — подшучивает над другом Аран, хоть знает: Тиварда на дух не переносит такие разговоры. — Весь измаялся, бедный. Всё кругами ходит, подступиться не может. Зря, что ль, старостин сын? — Ты эти разговоры оставь, — хрумкает яблоком Тиварда, безучастно посматривая на разрумянившихся омег и приосанившихся альф. — Почто мне альфа? Хоть старостин, хоть пастуший сын — один чёрт. — Как почто? — наигранно изумляется Аран, а в карих глазах смешинки пляшут. — Подарками одаривать будет! Под окном твоим на свиданку приходить и слова сердешные шептать! Вон как у Хоби глаз на тебя горит. Ты его только помани. — Да что ж ты его сватаешь ко мне? Не нужен он мне! — А кто нужен-то? — не унимается Аран, не боится огрести от друга. — Ты нужен. Аран куском яблока давится, и всё его веселье пропадает. Тиварда наливки ему наливает и чарку сам подносит, виновато поглядывая. Аран лишь пригубил глоток, губы от терпкого напитка утирая. Уж в который раз Тиварда его смущает речами своими непонятными. — Ты мне друг… лучший, — лепечет Тиварда, мягко касаясь омежьей руки. — Более мне никого не надо. — А нужен сердешный, Тиварда. Хоби мне что брат родной. Лучше его меж хлопцев не сыщешь. Ты уж подумай о том, хорошо?       Молчит в ответ Тиварда, лишь хмурит брови широкие. Но мгновением позже вновь с улыбкой на друга смотрит. На мелодичный напев ладканьи зычным голосом откликается, подхватывает ритм старинного напева и друга к себе прижимает, мягко покачиваясь. В комнате разговоры умолкают, пока мелодия льётся от голоса к голосу, но когда очерёд до Арана доходит — все замирают. Голос у омеги высокий, мягкий и обволакивающий, словно ангел поёт.

Врбице, врбо зелена, Ђурђевденова.

Ш’о си се рано развила? Не ли си гајле имала,

Не ли те мајка карала? Овчара сум го имала,

До поноћ сум го чекала, Од поноћ сум преспивала.

      Голосу звонкому вторят все, повторяя слова ладканьи, и от пения того тепло всем на душе становится, словно благословение божие опускается над ними и над всей землёю закарпатскою.       В хату стучат. То музыканты мимо шли и «случайно» на огонёк забрели. Им самое почётное место — у покути, под образами, украшенными вышитыми рушниками и вытканными дорожками. Усаживаются на лавки у стены и после доброй чарки сливовой палинки гремят на всю хату струнами цымбалы и боем бербеницы, а протяжная басоля задаёт ритм танца. Парочки быстро собираются, вставая в хоровод, и не только альфы с омегами, но и омеги друг с дружкой, потому как хоровод и не подразумевает уединения пары. Тем Тиварда и пользуется: завидев шагнувшего в его сторону Хоби, подрывается с лавки, хватает Арана за руку и тянет за собой растерянного друга.       Аран понимает замысел друга и со смехом подыгрывает ему: вышагивает гуцулку задорно, подхватив руку Тиварды под локоть. Растерянность альфы смешит обоих, но Хоби лицом темнеет и взгляд, не сулящий ничего доброго, с Тиварды не спускает. Но хоровод сменяется коломыйкою, а Тиварда руки Арана не выпускает — так и кружится рядом с ним. — Тивардаа, чего ты удумал? — тихо шепчет Аран. — Косятся все на нас. — Пускай косятся. Всё лучше, чем с альфой, — и на Хоби гневно зыркает. — Почто обижаешь его, Тиварда? Зачем ты так с ним? Хоби с открытым сердцем к тебе, а ты нос воротишь, — досадливо шепчет Аран и взгляд от друга отводит. — А тебе лишь бы об альфах думать, — сердито смотрит Тиварда и руку тонкую в своей руке крепко сжимает. — Верно, оставишь меня, как только в дверь эту… княжич войдёт! Променяешь меня на него? — Сдурел что ли? — огромными глазами смотрит на друга Аран. — Откуда здесь княжичу быть?       Оттого ли Аран вопроса не замечает, что так оторопел от слов друга. А подумавши — не знает, что и ответить. Но перед собой-то омега честен и, положа руку на сердце, признаётся, что хочет взглянуть на альфу ещё разочек, совсем немного. Сердце вновь трепыхается в груди, стоит вспомнить чёрные глаза, тонкие черты, тёмные пряди длинных волос, и почему-то совсем не вспоминается, как глаза блестели холодом, а черты лица гневом искажены были. Внутри словно огнём горит неудовлетворённое желание почувствовать аромат альфы, и оттого так стыдно становится, что Аран весь шиповным цветом покрывается. И хорошо, что не столкнуться им более, а то мысли молодого омеги незнамо куда заведут. Аран выдыхает и головой мотает, словно от наваждения избавиться хочет. Да только едва он друга улыбкой одаривает и в танце с ним кружится, как дверь распахивается и на пороге два альфы стоят. И никто бы особо и не посмотрел бы на них, мало ли какой очередной альфа «случайно» на огонёк заглянул, но все разговоры, смех и танцы стихают, а музыканты аж привстают с лавки, завидя, кто пришёл на вечорницу.

II

      Затхлый воздух душит запахом трав и настоек, и Сандомир недовольно морщится, поглядывая в сторону. Перед ним широкая пышная постель, на которой возлежит доживающий свои последние дни князь Дагмар. Лицо альфы желтовато-серое, покрытое испариной, и сам весь так исхудал, что кости просвечиваются сквозь тонкую кожу. Старая болезнь съедает его, истощая силы год от года. Видимо, пришла пора с этим миром прощаться. — Всё ли исполнил, как я велел? — хоть и при смерти князь, а голос всё так же глубок и строг. — Да, отец, не изволь волноваться.       Сандомир смотрит на склянки с настойками, плошки с травами и колбы с пахучими порошками, а в глаза умирающему смотреть не может. За много лет отец с сыном виделись-то столько раз, что на пальцах одной руки можно посчитать. И разговора никакого у них никогда не случалось без взаимных обид и ссор. Вот и сейчас, в последний бы раз обойтись без размолвки, полной взаимной вражды. Но, кажется, не смогут. — Прощения моего не жди, — хрипит князь и ослабевшими костлявыми пальцами сжимает покрывало. — Ты для меня как был душегубом, так и останешься!       Сандомир вскидывает взгляд, полный ярости, и смотрит на родителя с ненавистью. — Не перекладывай на меня то, к чему сам руку приложил! И побойся Бога, отец, одной ногой в могиле стоишь! — А ты и ждёшь моей кончины! Пока я жив — демонов твоих сдерживал, а как помру — так спасенья от тебя никакого никому не будет. — Уж чьи демоны страшнее, отец!.. Более Сандомир слов не говорит, покидая сумрачную и душную комнату. Едва дверь за собой закрывает, замирает весь, спиной к двери прижимаясь и глаза, в которых ярость невыплеснутая, жмуря. Давно он привык к холоду и ненависти отца. С рождения он нежеланен и нелюбим, и к этому привыкший уже. Со временем эта нелюбовь стала взаимной.

*

      В каминном зале княжича ждут его двое друзей, которых приобрёл в годы службы в Варише. И то странно было, потому как отродясь у Сандомира близких по духу людей не было. А тут двое закадычных меж собой друзей третьего к себе приблизили, и так естественно то произошло, что Сандомир и не заметил, как стал неотделим от этих двоих.       Радимир, барон Баттьяни, второй сын влиятельного и знатного дворянина, и потому с детства обучался военному делу. К своим двадцати восьми годам стал штабным офицером, и три серебряные звезды красовались на петлице воротника. Отличался строгостью, скорее, жёсткостью, граничащей с жестокостью. В его корпусе царила строжайшая дисциплина, и за любую провинность наказания были непомерно суровыми: за незастёгнутый мундир мог отправить солдата через сотню палок. Сандомир его взгляды разделял и усматривал в друге будущего генерала, способного на решительные меры и государственные дела.       Ференц же, княжеский отпрыск, — единственный сын своих родителей, и потому баловень не только их, но и судьбы. С детства ему всегда доставалось всё легко и без усилий, и жизнь его полна не только богатства, но и интересов разных. При всей избалованности Ференц обладал талантами, которые старательно и усердно развивал: не ленился, трудностей не чурался и придерживался дисциплины. Однако и за ним грешки водились: спесь, гордыня, высокомерие, и что страшнее всего — насмешка над человеческими слабостями и желаниями. Ежели найдёт Ференц в ком-то слабину какую, то до конца дней своих будет ковырять её и всячески насмехаться. И потому Сандомир с ним крайне осторожен.       Одного только не мог понять Сандомир: как эти двое — Радимир и Ференц — оказались вместе? Да так близки друг другу, ближе кого бы то ни было. Они понимали друг друга без слов, тонко чувствовали эмоции другого, и главное — оказывали на другого исключительное влияние. Одним только взглядом Ференц мог зажечь в Радимире не свойственную строгому офицеру и дворянину озорство и шалость, а Радимир, в свою очередь, мог сдерживать того от непомерного высокомерия. Была у них и ещё одна странность: они подолгу могли предаваться тренировкам в зале, часами фехтуя на шпагах или сходясь в рукопашном бою. От таких тренировок оба получали невероятное довольство, да такое, что Радимир потом на всю ночь пропадал в публичном доме, а Ференц мог полдня не выходить из своей комнаты. Порой Сандомир казалось, что они приблизили его к себе и держат столь близко в друзьях, чтобы неприличных мыслей у общества не возникало. Но то ему только казалось. На деле же оба искренне и с удовольствием водили дружбу с княжичем. — Как там наш достопочтенный князь Дагмар? — салютует бокалом Ференц, и по усмехающемуся взгляду видно: нет ему никакого дела до умирающего. — Зря приехал, — досадно выпаливает Сандомир. — Стоило дождаться его кончины и на самые похороны явиться. Видеть его не могу! — Как и он тебя, — тихо смеётся Ференц. — Не обольщайся, Сандомир. Здесь никто не рад тебе. А кто-то, может, и особенно, — многозначно глядя поверх бокала, отпивает вино. — Да он, кажется, и не помнит тебя, — усмехается Радимир и тянется за бокалом. — Более неожиданной встречи сложно представить. Да и ты хорош: с хлыстом над омегой стоял. — Пусть не помнит, — хмуро бубнит Сандомир. — Да и не должен он: мал был совсем ещё. А к хлысту пусть привыкает, — скалится он, — и чем быстрее, тем лучше. — Судя по тому, как всем людом его у тебя отнимали, должен помнить, — усмехается Ференц. — Ты-то вот за столько лет не забыл.       Сандомир впивается в друга яростным взглядом, предостерегающе — мол, не стоит. Но куда там — Ференцу никто не указ, даже лучший друг. — Мои мысли по этому поводу ты знаешь, Сандомир, — перетягивает внимание княжича Радимир. — С холопами возиться не княжеское дело, а твой омежка — холопий сын. Хоть и не скрою — хорош, более чем.       Сандомир готов съязвить жестоко в ответ, но Ференц вскидывает такой яростный взгляд на Радимира, что тот теряет дар речи. Радимир замирает изваянием в кресле, невидящим взглядом смотря перед собой, словно вспоминает, что только что сказал. Потом коротко вскидывает на Ференца виноватый взгляд, который поспешно прячет, досадливо прикусывая щёку изнутри.       Неловкое молчание повисает в воздухе. Сандомир смотрит на друзей, кажется, что-то понимая или догадываясь. Но не ему судить их. Сам не без греха. — А что? В Унгваре нет веселья никакого? — нарочито громко и наигранно весело спрашивает Ференц. — Может, проедемся да развеемся? — Ференц… — Радимир вскакивает, готовясь сказать что-то, словно в оправдание. — Помолчи уж, — раздражённо отмахивается Ференц. — Ты достаточно уже наговорил. — Ференци, я… — Поехали, Сандомир, — нетерпеливо шагает к выходу Ференц. — Нашему бравому офицеру не до увеселений, у него режим строгий. А мы с тобой развеемся, на омежек поглядим и за ляжки их пышные пощупаем.       Сандомир молча смотрит вслед удаляющемуся другу, так же молча бросает взгляд на второго друга и с тяжким вздохом покидает залу, оставляя Радимира одного с поникшим и побитым видом.