Любовь окаянная

I

Звук плетей рассекает воздух, раз за разом ввергая сердце омеги в ужас. Аран закрывает уши ладонями, чтоб не слышать более криков несчастных страдальцев, закрывает глаза, не в силах смотреть и дальше на эту экзекуцию. Его муж стоит с перекошенным от ярости лицом, а в чёрных глазах — невероятное довольство. Это он отдал приказ высечь тех несчастных, чья вина была лишь в том, что оказались чуть нерасторопны и не смогли вовремя распахнуть ворота, отчего карета князя замешкалась на мосту. Сандомир первым отхлестал двух дворовых слуг своим хлыстом, вкладывая в удары всю силу, а потом приказал привязать их к столбу и всыпать им по сто ударов плетьми. Одежда несчастных вся изодрана, а кровь с рассечённой спины бежит по их ногам. Родитель-омега одного из них — совсем ещё юного альфы, бьётся в рыданиях, еле удерживаемый руками сердобольных свидетелей этой страшной картины. И Аран не выдерживает! — Молю, князь, останови это! Почто так сурово наказываешь за малое? Ведь не смертный грех же они совершили! Пожалей несчастного родителя, не губи его сына. И другого отпусти. Прошу! Сандомир взглядом его сшибает так, что Аран отшатывается. Омега сжимается от страха, но всё ж не отступает. — Пощади, молю, князь! Мгновения текут длинным липким потоком, сквозь который страшный звук хлыста проникает мерно и методично. Сандомир медлит, всё смотря на своего супруга, в глазах которого стоят слёзы. Что он в них видит? Страх? Лишь толику. Ненависть? Её вовсе нет. В нежных глазах омеги сострадания через край, жалость плещется волнами, а ещё… сожаление. И чувствует князь, что сожаление-то вовсе не к тем, кто под ударами плетей изнывает, а к нему — к князю Дагмару. Уж сколько раз Сандомир видел этот взгляд, обращённый к нему, и каждый раз вопросом задаётся — отчего омежья душа по нему сострадает, отчего его прекрасному супругу жаль его? Вряд ли хоть один из его поступков или слов мог вызвать сострадание у кого-то. А Аран смотрит каждый раз так, словно заплачет от жалости. — Довольно! — зычно проносится в воздухе голос князя так, что каждый слышит, а вслед ему — вздох облегчения с радостным всхлипом несчастного родителя. — Благодарю, князь, — склоняет голову Аран, приложив руку к сердцу, и омеге не скрыть своего успокоения. Ещё долго сердце омеги не могло найти покоя, всё возвращаясь мыслями к этому моменту, но перед глазами вовсе не сцена наказания, а бледное лицо мужа. Его глаза, полные спокойной ярости, уверенности в правильности своего поступка. Словно он благое для них делает. Может, потому, как сам такое проходил? И его самого таким образом пестовали — преподносили урок так, чтоб на всю жизнь запомнил? И сердце омежье ещё сильнее сжимается… от боли и жалости к собственному мужу. Стоит ему только представить, через что прошёл маленький княжич, с какой ненавистью, а может, холодным равнодушием сталкивался, раз жестокость стала мерилом справедливости для него, а хлыст — лучшим другом. О, сколь верен был омега в размышлениях своих! Сколь близок к истине, мало кому ведомой! О том ему вскоре и прознать придётся. Тем вечером Аран в часовенку при замке сходить решает, помолиться за мужа своего и тех несчастных, что под ударами плетей стояли. С ним Шони — светлая душа, теперь уж неразлучная с его. Омегу встречает уютный тихий сумрак и душистый аромат мирры. К иконе Богородицы припадает благоговейным поцелуем, перед этим и после трижды перекрестясь. Молитву горячо заступнице возносит, прося о милости за всех людей и более — за супруга своего. И так за молитвою не замечает он ещё одного человека в часовне. Лишь когда тот, чуть кряхтя, спину разгибает и старческими трясущимися руками крестом себя осеняет, Аран и примечает его. Старик-омега под тихое бормотание тянет тонкую свечку, поджигая её от чужого огня, и ставит в подсвечник. Затем снова крестится и тянется за второй свечой, также поджигая её, видимо, теперь за упокой. Аран уступает старику путь в узком проходе, склоняя голову в скромном приветствии. Старик же неспеша проходит мимо, всё так же тихо бормоча что-то себе под нос. Но, не пройдя и пары шагов, замирает, медленно оборачиваясь к Арану. Да вот тот уже не смотрит на него, возвращаясь к молитве своей. Стоит лишь выйти омеге из часовенки, как видит он на дороге того самого старика. И сразу становится понятно, что тот поджидает его. — Пан молодой господарь? — кланяется старый омега. — Так вот ты какой, господарь мой. Ты смотри — не сбрехали… — Моё почтение, пан…? — растерянно смотрит Аран и кланяется коротко. — Что… не сбрехали? — Что красоты неописуемой молодой хозяин наш. Я хоть и подслеповат стал, да вижу — лик твой светлый, как и душа твоя. И потому спокоен теперь за князя. — Но я… Кто вы, почтенный пан? — изумлённо смотрит Аран, осознавая, что ранее никогда не видел старика среди замковой челяди. — Меня зовут Номин, мой господарь, — улыбается щербатой улыбкой старый омега и подходит ближе к Арану. И смотрит так пронзительно в глаза, руку тянет к светлой длинной косе, чуть поглаживая ласково. — У моего покойного мальчика такая же была — густая и мягкая. Цветы любил вплетать в косу. Оттого князь Дагмар приказал витражи для него поставить, чтоб цветы и зимой его радовали. — Витражи?.. — ошеломлённо спрашивает Аран, вмиг вспоминая яркие стеклянные цветы широких окон. — Ваш покойный мальчик? Кто вы, пан Номин? Старик раскрыл было рот для ответа, да не успевает, как к ним подскакивает не на шутку испуганный бойкий омега, кланяясь в три погибели. — Простите, пан Аран! Христа ради, простите! Пан Номин уже уходит. Нам пора. Простите! — и стремительно разворачивает охающего старика, подталкивая в сторону от тропинки. Тот неуклюже пытается сопротивляться, но до Арана доносится лишь невнятное бормотание. Аран окликает бойкого омегу, требуя остановиться, но тот в смятении сгибается в глубоком поклоне. — Пощадите, пан Аран! Не велено… Пощадите! Мы сейчас уйдём. Аран, поражённый столь явным испугом незнакомого омеги, застывает, не в силах произнести и слова. Воспользовавшись этим, омега со стариком, всё ещё недовольным, что их беседу прервали, удаляются по тропинке от часовни дальше. — Пан Аран? — Шони взволнованно подбегает, обхватывая Арана за плечи, хоть слугам такая вольность запрещена. Но Шони давно уже и не слуга, а друг самый настоящий. Такой, каким когда-то был Тивард… Мысли о бывшем друге так некстати приходят в голову, и сердце омеги колет от боли. Но Аран гонит их прочь, сам хватаясь за руки Шони, как за спасение. — Кто они, Шони? Кто этот пан Номин? Ты их знаешь? — Знаю, — после долгих секунд молчания выдыхает Шони, и видно, в сколь глубоких сомнениях он находится — говорить ли далее. — Пан Аран, пойдёмте в дом, темнеет уже. Аран подчиняется, молча уходит с другом под своды замка. О старом омеге более не спрашивает, знает — Шони сам заговорит, когда время придет. И прав оказывается. — Пан Номин был прислужником покойного родителя князя Дагмара. Приехал вместе с ним с Середнянской долины и оставался рядом с ним до самой его смерти. А потом, когда тот умер… в родах… стал нянькой нашему князю — пану Сандомиру. — Пан Номин был нянюшкой моего мужа? — в изумлении шепчет Аран, присаживаясь на край пышной постели. — Да. Вот только… — Шони снова запинается на слове, будто обдумывает, говорить ли ему далее. — Что? Что, Шони? Не утаивай, говори. Аран в нетерпении притягивает к себе Шони, усаживая рядом, и мягко сжимает ему руку. Тот не решается с мгновение, но всё же отвечает. — Князь прогнал его из замка и велел не показываться ему на глаза, а всем обитателям замка приказал никогда о нём не вспоминать. Но покойный князь — отец пана Сандомира — оставил его в поместье, выделив ему небольшую хатынку и прислугу, за долгую и верную службу. — За что прогнал? Как так-то? Ведь нянюшка для ребёнка — что второй родитель!.. — Про то не знаю, мой господарь. Да и вряд ли кто в замке ведает. То тайна, которую знают только сам князь Сандомир и пан Номин. Прошу Вас, пан Аран, не думайте об этом более, выбросьте из своей светлой головушки. Отдохните, — и, пожелав спокойной ночи, уходит из комнаты, оставляя Арана наедине со своими мыслями. А от них снова у омеги голова кругом, и, утопая в пышной перине постели, Аран утопает и в раздумьях. Не находит он ответа ни на один свой вопрос, а подсказать ему некому. Был бы здесь Тивард — сразу бы своим острым умом всё уразумел и совет толковый дал. Придётся самому решение принимать: ослушаться ли мужа и вопреки его запрету разузнать правду или забыть об этом случае и о пане Номине и не вспоминать никогда. Думает он об этом и утром следующего дня, и весь остальной день тоже. К вечеру не выдерживает. Кутается в накидку холщовую, светловолосую голову капюшоном прикрывает и из замка выходит, старательно таясь в сгущающихся сумерках. Аран запомнил дорожку от часовенки, по которой пан Номин с прислужником ушёл. Поплутает, но найдёт. — Пан Аран! — доносится со спины приглушённый окрик. — Обождите, пан Аран. Куда ж вы без меня? — Шони? — Аран от неожиданности замирает на месте, покуда к нему торопливо спешит Шони. — Как ты меня нашёл? — Куда ж вы без меня, пан Аран? — Возвращайся в замок, Шони. Не нужно тебе со мной. — Куда вы — туда и я! — Не в этот раз, Шони. Ежели накажут за ослушание, то только меня. Не могу я подвергнуть тебя опасности. — Тогда уж вы меня накажите, но одного я Вас не оставлю. Чего удумали, пан Аран?! Тот мешкает долгие мгновения, глаза от друга прячет, но признаётся. — Правду мне узнать надобно, Шони. К пану Номину иду. Спросить у него хочу, почто князь так с ним обошёлся. — Пан Аран, дорогой мой господарь. А может, не надобно этой правды знать? Может, оставишь как есть? Аран затихает, робко потупив взгляд и тревожно сцепив пальцы на руках. Мнётся чуток, но признаётся. — Чувствую я, что правда эта мне поможет. Я должен узнать, отчего же муж мой таков, в чём причина его жестокости и холода. С тобой или без тебя, но я это узнаю! — Значит, со мной, пан Аран, — мягко улыбается прислужник, обхватывая дрожащие руки друга. — Поспешим.

*

И плутать не пришлось. Тропинка от часовни привела на северную сторону замка, где у сараев с телегами и разной утварью хатка деревянная стоит. То, что в ней кто-то живёт, угадывается по тонкой струйке дыма над трубой и пламени свечи в оконце. Им отворяют сразу же, едва Шони стучит в дверь. Прислужник снова, хоть и пугается, кланяется в три погибели, но впускает без слов. В горнице темно и чуть дымно, но обставлено добротно и по хозяйству всё есть — видно, что о жильцах заботятся. Большая, выбеленная известью печка сразу на две комнаты заходит. В той, другой комнате, свеча горит и тихий кашель старческий доносится. — Пан Вас со вчерашнего дня ожидал, — кланяется перед омегой прислужник. — Всё спрашивал о Вас, не пришли ли. Хоть и говорил я ему, что Вы забыли и думать, а вот Вы как. Уж не гневайтесь, пан Аран. Пройдёмте. Прислужник забирает накидку у омеги и ведёт в спаленку, где у печи стоит широкая лежанка. На ней, на пышных подушках, укрытый по пояс одеялом, полулежит пожилой омега. Завидев вошедшего Арана, он пытается привстать, но то ему не под силу. — Молодой господин! Вы пришли проведать меня? Как там пан Сандомир? Здоров ли? Видать, помру, так и не повидав его. — Доброго Вам вечера, пан Номин. Один я… Без князя. Только друг со мной пришёл, — оправдывается Аран, присаживаясь рядом с пожилым омегой. — Другом?.. — всё ещё по-молодому живые, озорные глаза Номина смотрят за плечо омеги, видя вставшего рядом Шони. — Я тоже так же рядом был… с моим дорогим господином. Стоял позади него, когда от покойного князя Дагмара перед ним сваты каравай на стол ставили, и рушник вытканный он из моих рук принял. — Я свой от таты получил, — улыбается Аран, ласково смотря на пожилого омегу. Вмиг родители вспомнились Арану, и потеплело на душе. Стыдно ему становится, отчего, зачем пришёл — тайну выпытывать собирается. Но пан Номин сам обо всём рассказывает. — Когда мы в замок прибыли, весь день с открытыми ртами ходили — так впечатлил нас новый дом. А то, что это теперь новый дом для моего господина, то сомнений не было — уж очень любил он мужа своего. Да и князь покойный в нём души не чаял. И все думали, что так и будет… — Не уж-то Другетский замок не стал для вас родным? — Стал, стал, — улыбается старик. — Мой господин любил здесь всё. — Вы говорили, что витражи для него были сделаны. — Для него, для моего дорогого мальчика. Только любовался он ими недолго и прожил всего два года под этими сводами. — Мне так жаль этого, — с печалью в глазах шепчет Аран. — Жаль, что покойный омега Дагмар так и не увидел своего сына, а мой муж — своего тату. Роды были трагичными… — Моего господина задушили!.. Оттого он и умер. А не от родов вовсе… От потрясения Аран отшатывается, не в силах поверить в услышанное. Сердце от страха забилось под горлом, а глаза и вовсе полны ужаса. Шони позади него громко охает, прикрывая рот ладошкой. — Как же так, пан Номин?.. Кто посмел? Да разве ж такое возможно?! — Князь и посмел. Он его погубил — собственными руками супруга придушил и дитя несчастное сиротой отставил. — Но ведь вы говорили, что… — Что, любил? Да. Души в нём не чаял, на руках носил, землю целовал, по которой он ходил. Да только был у покойного князя Дагмара порок — ревность чёрная, слепая! И совладать он с нею не мог. Старик затихает обессиленно. К нему с беспокойством подбегает прислужник, поднося незнакомое пахучее снадобье в глиняной чашке. Тот отпивает чуток и выдыхает устало — трудно пожилому омеге рассказ свой вести, да и здоровье долгих бесед не позволяет. Но старик смотрит на чуть ли не плачущего Арана и взволнованного Шони за его спиной, всё же продолжая. — Покойный князь мог целовать супруга на глазах у всех и тут же за косу схватить, только лишь оттого, что тот на слугу, прислуживающего за столом, посмотрел. Мог драгоценностями одарить, в меха дорогие кутать, а ночью казнить портных, которые к супругу его прикасались. Многое было, молодой господин: и хорошее, и плохое, и счастье, и беда… И любовь была, чего уж лгать. — Но ежели любил, то как же?.. — Аран слёз своих не сдерживает — плачет тихо, блуждая по комнате полным боли взглядом. — В ту пору в замок гость пожаловал — родственник моего дорого господина, кузен, бравый офицер, который мимо Унгвара со своим полком проезжал. Решил он проведать брата, гостинцев диковинных с дальних земель привез, шутил и был радушен. Мой господин уже на сносях был — ходил с большим животом и в счастливом ожидании скорых родов. С родственником был приветлив, за ужином смеялся и охочий до рассказов был — вместе детство и юность вспоминали. А гость — поди да оброни, что в юности ранней испытывал нежные чувства к своему кузену… Гость вечером уехал, а ночью за закрытыми дверями княжеской опочивальни скандал разразился, крики послышались. Старик Номин затихает. Дрожащей рукой снова пахучее снадобье ко рту подносит, отпивая глоток. Устало откидывается на подушки и глядит потухшим взглядом на пламя свечи, вновь уносясь в свои воспоминания. — Тревожнее было оттого, что и молодой господин кричал — впервые тогда такое было. И в перебранке той слышно было, как князь супруга своего в неверности обвинял. Долго мы не решались постучать к господам, хоть слышали громкий плач омеги и гневные гнусные слова князя. А когда затихло всё так подозрительно, тогда сердце моё не выдержало — рванул я в покои, сшибая дверь с ключа, и увидел то, что перед моими глазами по сей день стоит — как князь супруга своего душил собственными руками, с перекошенным от ярости лицом сжимая горло омеги. Насилу его оторвал. Потом на помощь кого есть призвал. Князя уволокли и закрыли в комнате, а господина моего без сознания на постель уложили. Когда едва пришёл в себя — роды начались: тяжёлые, долгие, выматывающие… Тяжелее было оттого, что роженик час от часу сознание терял. Повитухе пришлось ребёнка через нож доставать. Так и появился молодой князь Дагмар — весь в крови своего родителя, крича на весь белый свет без единой слезинки… с последним вздохом своего замученного таты. Старик умолкает, когда слышит громкий надрывный плач Арана, что не в силах более сдержать себя. Он рыдает, уткнувшись в ладони, и слова не может вымолвить, когда морщинистая рука пожилого омеги касается его запястья. — Прости меня, молодой господарь, что сделал твоему прекрасному сердцу больно. Пусть это будет самая большая боль в твоей жизни, и никогда тебе не придется самому пережить такое. — Мне горько оттого, что жизнь моего свекра так закончилась, и больно, что жизнь моего мужа так началась. Но как же это несправедливо!.. Несчастный князь Дагмар… Как он жил после этого?! И жил ли? Его душа была мертва, но, может, сын — его отрада и надежда — скрасил ему мрачные дни жизни?.. — Вовсе нет. Сына он ненавидел всей душой… которой у него не было. Называл убийцей. Приказал не показывать наследника ему на глаза. Князь обвинял младенца в смерти своего супруга, тогда как сам… собственными руками того задушил. Я тому свидетель. — Отказался от сына?! — в сердцах шепчет Аран, вмиг переставая плакать от нового потрясения. — Я Сандомира к себе забрал. Выходил, пока не окреп, глаз с него не спускал, носился, как коршун над гнездом, чтобы, не дай боже, никто и близко не посмел подойти. Стал я для него нянюшкой, как когда был нянькой его покойному родителю. Пока мал да несмышлёный, всё ровно шло. А как подрос, так вопросы стал задавать: «Где тата мой?» И все молчали. — Но ежели Вы нянюшкой моему мужу были, отчего здесь, вдали от замка, живёте? Почему не в покоях замка в почёте и уходе? Аран изумлён этому, и справедливого негодования в голосе ему не скрыть. Он видит, сколь скромен дом и как отшиблен он от замка, будто его… — Прогнал меня княжич… Приказал мне на глаза ему более не попадаться, — горько усмехается пожилой омега. — И всем обитателям замка, под страхом смерти, дал указ никогда обо мне не упоминать. — Как же так? Отчего мой муж был так строг к Вам? — Оттого, что я открыл ему правду, рассказал всё, как было: отчего тата его погиб и почему он сирота при живом отце. Не мог я больше смотреть, как молодой князь самого себя грызёт от вины, которой на нём отродясь не было. Ведь сызмальства старший Дагмар называл его убийцей, тогда как на самом деле он таковым являлся. Но мой дорогой господарь не был к правде таковой готов. Молод был, горяч не в меру. Отказывался верить, что собственный отец задушил его тату из ревности. Ведь, несмотря на ненависть отца, Сандомир тянулся к нему, как к единственному родному человеку, любовь отеческую хотел заслужить и с самого рождения вину на себе чувствовал: не будь его — тата был бы жив. Молодой князь обвинил меня во лжи, в клевете на отца, ведь кроме меня никто не видел, как тот задушил своего супруга. Прогнал меня князь Сандомир… И более я с ним не виделся. Аран задумчиво смотрит в пустоту перед собой. Вот и открылась ему столь желанная правда. А вот что ему с нею теперь делать — он не знает. Во всём этом чудовищная несправедливость видится, в конечном итоге которой страдают все, но более всех его муж. Попрощались они с паном Номином тихо и немного устало. Растерянный Шони всю дорогу до замка молчал, но крепко сжимал руку своему другу. Перед прощанием у двери опочивальни он желает спокойной ночи и просит ни о чём не думать, обождав до утра. Аран кивает согласно и, прежде чем исчезнуть за дверью, мягко обнимает друга, благодаря за всё. Оба омеги, вымотанные долгим трудным разговором, совсем не замечают пару сверкающих чёрных глаз, наблюдающих за ними из темноты угла.

II

Утром Аран узнаёт, что князь покинул замок ещё на рассвете, отправившись в рудники. То оно и хорошо для омеги — разбитого и смутённого признанием пана Номина. Всё утро и весь последующий день Аран ходит в раздумьях, не самых светлых, и теперь, смотря на красочные витражи, когда-то дарившие радость, сердце омеги сжимается от жалости и сожаления. Одно он только понимает: его муж — ребёнок, ставший жертвой чудовищной несправедливости. Оттого и сердце его каменное, безжалостное. Оттого и душа его закрыта, спрятана ото всех. Но Аран чувствует, знает — есть у него ключик к запретному, и это ни что иное, как любовь, теплота, сострадание… Аран ждёт мужа у ворот, надев красивый наряд, украсив длинную косу жемчугом, с мягкой улыбкой и ласковым взглядом. Князь проезжает по мосту торопливо, ещё издали завидев омегу. В чёрных глазах альфы волнение и толика сомнения. Но чем ближе Сандомир, тем ярче загорается взгляд довольным, восхищённым огнём. — Здравствуй, муж мой… Слова омеги выбивают весь воздух из лёгких, и Сандомир замирает, растерянно моргнув немного. Он вдыхает глубоко, чувствуя, как забилось сердце в груди. — И тебе здравствуй, супруг. Неужто ждал меня? Сандомир проходит довольным ласкающим взглядом по наряду омеги, по белым жемчужинкам в волосах, смотрит с улыбкой на взволнованно переплетённые меж собой тонкие пальчики… А потом в глаза, понимая, что никакие драгоценные каменья не сравнятся с их красотой. — Ждал, мой дорогой муж, — выдыхает омега, а сам чуть не плачет… от непонятного счастья, оттого что рядом он… смотрит в глаза и улыбается ласково. Аран более ничего не говорит, берёт мужа под руку и ведёт в залу к накрытому столу. Он сам забирает кувшин с водой у прислужника, под вопрошающий взгляд мужа сливает ему на руки, протягивает хлопковое полотенце. Сандомир не сдерживается — на него ребячество какое находит — брызгами окатывает прекрасное лицо омеги. Тот охает испуганно, но смеётся тихо, ласково журя мужа. Князь свою же шалость исправляет — мягко вытирает полотенцем лицо омеги, становясь близко, дыша глубоко, медленно проводя по совершенным чертам… по любимым совершенным чертам, взглядом застывая на желанных губах. Голос омеги, тихий и такой же счастливо-взволнованный, заставляет прийти в себя, вспомнить, где он. Аран усаживается рядом с ним. Вокруг них засуетились слуги, поднося блюда, наливая вино и мёд, и лишь Шони в тени угла с улыбкой смотрит на них, всем сердцем желая им счастья. Сандомир рассказывает о местах, где был, Аран слушает и смотрит взглядом, полным спокойного счастья, тем самым, от которого как снег под солнцем растечься готов. Тем, от которого такой покой на душе. Сандомир чувствует, как искренен с ним его супруг. Его голос, его речь лишены всякой хитрости, настороженности, будто хочет подловить расположение духа альфы. — Я приду к тебе в опочивальню нынче, — тихо говорит Сандомир, смотря пронзительным взглядом на омегу, и сердце готово взорваться в миг, когда видит, как загорается радостным смущением румянец на бархатных щеках, как взволнованно затрепетали ресницы и как взгляд, вспыхнувший в тот же миг томительным огнём, поспешно прячется. — Я жду тебя, муж мой… Сандо. О, Господь! Что делает с ним этот прекрасный омега?! Как словом одним лишает разума и воли? Как взглядом одним бросает в пекло огня страсти? Тот ли это Аран, что робел перед ним? А сейчас так легко открывает ему своё сердце, так ласково манит в свои объятия. Сандомир земли под ногами не чувствует, когда идёт в купальню, в которой густой пар над кадкой стоит. Альфа опускается в нагретую воду, откидывая голову на край и всем телом расслабляясь в приятной неге. В голове рой мыслей, но сознание выхватывает одну — Аран испытывает к нему чувство. И так не хочется думать, что это жалость — омежья добродушность, жертвенность и, что ещё хуже, терпимость. Эта ночь даст ответы. И потому альфа не медлит — идёт в покои супруга, весь горя и пылая страстным чувством, в надежде на ответную страсть. Но едва взглянул он на стройное хрупкое тело в тонком воздушном одеянии, стоящее посреди комнаты с распущенными длинными волосами, так робко поглядывающее из-под ресниц, смущённо сжав коленки близко… У альфы сердце падает, и его словно ледяной водой окатывают. Его супруг — ангел, странным непостижимым образом ставший супругом самого дьявола. Аран подходит плавными неспешными шагами, беря за руку застывшего мужчину, и ведёт его к пышной перине. Ложится рядом с ним сразу же, крепко прижимаясь к взволнованно подымающейся широкой груди, ладонью мягко проводя по ней. — Оставь свои заботы, мой дорогой муж. И мысли ненужные оставь. Будь со мной сейчас, как того хочет твоя драгоценная душа. Голос омеги ввергает в пучину щемящей нежности, от которой мурашки сладко текут по телу, от которой хочется обнять его так крепко, чтоб срастись навек. Сандомир себе в этом не отказывает — прижимает своего хрупкого омегу так, что стук его сердца слышен. — Моя душа хочет только одного, — выдыхает в светловолосую макушку Сандомир. — Узнать, что ты чувствуешь ко мне, мой прекрасный цветок. Только не жалей меня! Только не жалей!.. — Я тебя не жалею. Я тебя… люблю. Как после таких слов не взглянуть друг другу в глаза? Как сдержать сердце в груди, готовое выпрыгнуть? Сандомир смотрит пронзительно до самой души, свою собственную обнажая. Оказывается, столь мало для этого надо — всего три слова… Три слова, которые он впервые в своей жизни слышит. — Я не знаю, какая она — любовь, не ведомо мне то, — шепчет омега, тонкими пальчиками лаская бледное лицо мужа. — Но ежели это чувство, будто дышать без человека не сможешь, ежели думы твои всё время только об нём, тогда уж — да, она и есть любовь. — А ещё любовь — когда душа твоя рядом с ним светлеет, — хрипит альфа севшим от нежности голосом. — Когда чувствуешь биение своего сердца, понимая, что только рядом с ним оно такое — горячее, живое! — Так открой мне свою душу, муж мой дорогой! Скажи мне, что гложет тебя? Верь мне. Верь, что не предам! Верь, что не оставлю тебя! — Ты сам всё знаешь, мой строптивый цветок. От вечерних прогулок порой дурно становится, не так ли? Сандомир всё знает. Чимин это чувствует давно. Но ни взглядом, ни словом князь не упрекает. Нет в его сердце злого, а в глазах — гнева. — Тогда и ты всё знаешь, мой возлюбленный муж, — так же тихо и ласково шепчет Аран, смотря в чёрные глаза прямо, не отводя взгляда. — Знаешь, что признать пора: нет вины на тебе, как и нет предательства родного человека. Отпусти прошлое и распахни своё сердце завтрашнему. — Если ты там будешь!.. Рядом со мной. Моим! — Буду!.. С тобой и твоим. А более ничего не надо. Не нужно слов других и бравады пустой, когда лишь один только поцелуй может поведать о большем, открыть большее. Аран сам тянется, сам дарует поцелуй с нежностью, какой никому и никогда не дарил. Сон ещё долго не шёл к ним, но всё же сморило их после тихих разговоров меж робких поцелуев.

III

Пробуждение было сладким, хоть и не лишённое неловкости первого пробуждения рядом. И расставались они с волнением, но с нескрываемым счастьем, что вскоре встретятся вновь. За завтраком. Аран ещё долго и звонко смеялся, кружась по комнате, закружив и Шони в водовороте собственных чувств. А тот и рад кружению, ведь его друг так счастлив, что заражает счастьем и других. И что уж говорить, когда Аран выходит в залу, к богато накрытому столу, светясь изнутри этим самым счастьем, порхая, словно летит над мраморным полом. Лёгкая струящаяся ткань цвета утренней зари, белые жемчужинки в ушах, в волосах и улыбка… самая счастливая улыбка на розовых губах — омега восхитителен! Слуги притихли по углам — не верят собственным глазам, хоть и видят, как их князь смеётся и шутит, как подначивает и дразнит своего прекрасного супруга. Никогда доселе не видали князя Дагмара таковым — счастливым. И кормить супруга своего распрекрасного не забывает: пирог яблочный сам разрезает и самую серединку сладкую омеге кладёт, кифлики кручёные мёдом поливает и ближе пододвигает. Персиками ароматными угощает, чаю душистого с сушёными яблочными дольками в чашку фарфоровую наливает. Уж не подменили ли их князя? Сандомир с супругом проститься собирается перед выездом на виноградники, как слуга докладывает о прибытии гостя. Князь велит пустить, тут же становясь привычно холодным и хмурым господином. Аран видит эту перемену в муже, но мягко касается его напряжённой руки. Хоть и открыл свою душу перед ним князь, кто сказал, что ему будет легко открыться другим? Аран сначала не понимает, но потом улыбается широко и радостно, завидев Барта. Тот тоже улыбки скрыть не может при виде названного брата, чуть руки не раскрывает для объятия, но, сталкиваясь с ледяным взглядом князя, сдерживает себя. Барто кланяется почтительно, рывком стягивая войлочную шляпу с кудрявой головы, приветствует хозяев, всё так же с улыбкой, смотря лучистым искрящимся взглядом. — Почтение моё, князь Дагмар. И тебе, Аран. Рад видеть тебя в добром здравии. — Здравствуй, Барто, — Аран радостно тянет руки, всё же обнимая дорогого друга. — Будь гостем нам. — Знакомь с мужем твоим, — хохочет альфа на радостях. — Хоть князя Дагмара все знают, но мне ты зять теперь. Негоже без знакомства ходить. — Отчего же без знакомства? — вдруг заулыбался князь, хоть в чёрных глазах настороженность. — Ты же старостин сын — Чонкаш Барто? — Он самый, — добродушно улыбается Хосок, протягивая руку для пожатия… Которую тут же крепко обхватывают, скрепляя приветствие. — Тогда уж шурина своего я приму с особым почётом, — серьёзным голосом говорит князь. — Будь гостем нам. И уж собрался было Сандомир отдать слугам распоряжение, как слышит неловкий отказ. — В другой раз — непременно. Уж не гневайся, князь, и ты, Аран, не сердись, но я ненадолго. Хотел вас на свадьбу пригласить. — Чью же, Барто? — оживляется Аран, в порыве радости обхватывая руку названному брату. — Мою, — смущается Барто, сжимая тонкие губы, силясь не улыбнуться от распирающей радости. — Буду рад видеть вас на свадьбе нашей, князь Дагмар, уж не откажите. Аран с радостным визгом бросается на шею Барто, обнимая крепко, а потом и в объятия мужа, без умолку поздравляя названного брата. — Будем непременно, — заверяет того Сандомир, снова пожимая руку. — Тогда уж и в другой просьбе моей не откажите, — кланяется Барто перед четой Данмар. — Будьте посажёнными на венчании, окажите честь мне и семье моей. — Это честь прежде всего для нас, — сдержанно улыбается Сандомир, но не в силах скрыть восхищения в глазах, глядя на своего ликующего супруга. — Теперь мы точно не пропустим свадьбу. После всех радостных пожеланий и слов Барто откланивается, оставляя супругов в непривычных, но точно радостных чувствах. Аран смотрит на мужа глазами, полными нежной любви. Он понимает, сколь изменился для него Сандомир, хоть для чужих он всё тот же грозный и гордый господин, хозяин земель и рудников. И то, что князь был столь приветлив с названым братом омеги, ни разу не выразив ни ревности, ни гнева, не означает, что в душе Сандомир не испытывает этих чувств. Но означает то, что рядом со своим омегой столь губительным чувствам нет места. — Отчего бы и тебе не проведать родных? — ошарашивает омегу князь. — На сторонушку свою погляди, с родителями денёк проведи, может, с подругами посидишь за разговорами омежьими. Арану воздуху не хватает от радости, чтоб слова ответные сказать. Сандомир смеётся тихо, к груди прижимая своего такого прекрасного и растерянного супруга. — Да смотри про подарки не забудь! Чтоб всем хватило. Приеду — проверю, не поскупился ли ты, гляди у меня. А ежели узнаю, что пожадничал и подарков дорогих не надарил — ох как накажу!

*

Сверкающая на солнце лакированная карета с серебряными вензелями мчится по дороге во всю прыть запряжённых четверых великолепных гнедых. Внутри омега сидит, от волнения всё прихорашивается, косу длинную поправляет, веером драгоценным обмахивается. На него Шони глядит и улыбки озорной скрыть не может — до чего его господин прекрасен в своём счастье! А Арану этого и не скрыть — глаза выдают его с головой. И сердце… сердце, стучащее на весь мир! — Пан Аран, боюсь сглазить тебя. — Не сглазишь, Шони. Твоя добрая душа на такое не способна. — Но чужой сглаз ох как способен. Ты попридержи чуток счастье своё, не открывайся всем. Не зря говорят: счастье тишину любит. — Не смогу! — хохочет Аран, обхватывая свои пылающие щёки ладонями. — Пусть весь мир знает, сколь добр мой муж, сколь щедр он! Как я счастлив рядом с ним! И как прекрасна душа его! Шони смеётся радостно вместе с другом, а в глубине души червячок крохотный грызётся — уж не последует ли за счастьем несчастье? Но, отбросив все сомнения, сжимает руку друга, на полном ходу несясь по дороге в серебрённой карете.