Любовь окаянная

      I

      Дорога петляет меж холмов, покрытых редким лесом. Вскоре и вовсе ровной становится, открывая вид на необъятные виноградники Середнянки. Аран в этой стороне никогда не был и впервые видит столь необычную красоту. Всюду, куда глаз ни кинь, — длинные гряды винограда, испускающего пряный мускатный дух. От него голова чуть кружится и приятно на душе становится.       Рядом с омегой личный прислужник едет. Со дня свадьбы Шони с Араном неразлучен, во всём ему прислуживает, больше помогает и подсказывает, потому как в огромном Другетском замке тот словно заблудший котёнок. Хотя для Арана Шони вовсе не прислужник, а друг хороший. По нраву ему пришлись и характер мягкий, и доброта, а уж лучистые карие глаза Шони и вовсе располагают — чувствуется, что омега душевный и верный. — Это мои родимые края, пан Аран… — Я же просил — без пановства! — деланно сердится Аран, поглядывая на друга. — Господь с вами, пан Аран, — мягко улыбается Шони. — Не посмею я панибратством заниматься. Уж простите. Эти земли достались покойному князю в качестве приданного своего рано почившего супруга — омеги Дагмар. Можно сказать, что нынешний князь мой земляк. Видимо, поэтому Его светлость эти края так любит. — Вот как? — Аран удивлён такому открытию, и сам себе обещает узнать об этом побольше. — И давно ты уехал отсюда? — Нет, не более полугода назад. Жил я со своей семьёю в деревушке Яноши близ винокурни, здесь, недалеко. А в замок Другетский отправили, когда совсем худо старому князю стало — лекари нужны были. — Так ты лекарь?! — с восхищением смотрит Аран на друга, покуда едут они рядом друг с дружкой по широкой дороге. — Травник я, пан Аран, — смущённо улыбается Шони. — Но ни мои, ни чьи-либо другие умения не помогли князю Дагмару. Только боль немного облегчили, а смерть неизбежной была. — А к семье своей не хотел бы вернуться? По родным не скучаешь? — сказано участливо, но печаль явная в голосе омеги сквозит. Шони это понимает, чувствует, что молодой господин и сам по своей семье тоскует. — Скучаю непомерно, но рад, что в замке оказался. Там я нужнее и знания мои пригодились. И там я встретил Вас, пан Аран, чему рад более всего. — И я рад этому, Шони. Не знаю, что делал бы без тебя в этом огромном и холодном месте. — То, что замок большой — то хорошо, будет где многочисленной ребятне бегать да резвиться, — с озорной усмешкой намекает Шони. — А то, что холодно в нём… Так это от самого человека зависит: сделает ли он свой дом тёплым и уютным или так и будет стынуть в нём, не прилагая усилий. Я так считаю.       Аран соглашается лёгким кивком головы, а внутри у него дрогнуло что-то. В словах Шони правда есть. Другетский замок теперь его дом, в котором жить ему до скончания своих дней. Но будет ли тот день, когда он сможет назвать его по-настоящему своим домом? С трудом верится. Особливо, когда князь смотрит таким хмурым тёмным взглядом.       С первой ночи, которую и брачной-то не назовёшь, князь внимателен, но строг с ним. С утра его снова мехами да драгоценностями одарил. Модиста самого дорогого из столицы выписал с целым штатом помощников: шляпника, перчаточника, кружевника и даже мастера по омежьим сапожкам. Всем наказ дал обшить, обуть, одеть по моде, шелка да бархата не жалеть и всё самое лучшее молодому супругу предоставить. На самую малую попытку отказаться глядел с таким гневом, что Аран и пискнуть не смел. Вот и сейчас, глядя на свое городское модное одеяние для верховой езды, Аран вздыхал, но признавал — нравится ему всё это. И сам князь всё более по сердцу… Оно трепещет рядом с альфой. Внутри омеги восторгом всё скручивает от силы и властности такой. Но в то же время жалость, схожая с родительской заботой, оживает в нём. На каждый хмурый взгляд хочется ладонями по лицу альфы провести, всю его смурость прогнать, горечь из сердца вытопить. На каждое гневное слово хочется прижать его к себе крепко, обнять ласково, по волосам тёмным мягко провести, чтобы только светлые помысли были в нём. Да как же это сделать? Как подступиться к хмурому князю, когда он оброс своей жестокостью, как терновник шипами? — Пан Аран? — голос Шони вырывает из мыслей. Аран и не заметил за своими раздумьями, как они достигли места.       Винокурня в Середнянках почти что крепость, уступает Другетскому замку только размерами и отсутствием рва с водой. Телеги, полные золотистого сочного белого делавара, заезжают на винокурню через огромные ворота, громыхая до каменной кладки. Князь выехал сюда ещё с утра, а молодой супруг его со своей свитою к обеду подтянулись. Ждут их уже. Видно, что с нетерпением.       Сандомир руки протягивает к омеге, с кобылы белогривой спешится помогает и в своих объятиях ещё чуток держит, не отпускает. — Не утомила ли дорога, мой ненаглядный? По нраву ли виды середнянские? — Всё по нраву, князь, благодарствую. Путь недолог был, потому как спешил к тебе, встретиться поскорее.       Сандомир от ответа такого глаза щурит, но счастливого блеска ему не скрыть, и потому улыбка расцветает на его бледном лице. — Идём же, идём! — в нетерпении утягивает он омегу к складам. — Покажу всё. Сам страсть как люблю это дело!       Аран лишь бегло смотрит на Шони: всё ли с ним в порядке и уходит безропотно об руку с мужем.       Дух виноградный накрывает их, едва в склады заходят, где в огромных чанах гроздья томятся, времени своего дожидаясь: ароматный чауш с загорелым боком переливается золотом, испуская сладковатый травяной запах; кисти ноа с тонкой кожицей, покрытой налётом белёсым, где каждое прикосновение отпечатывается. И таких чанов невидимо.       Слуги рядом с ним по струнке ходят, без дозволения слова не молвят, приказы господина вмиг выполняют. Перед молодым супругом князя кланяются чуть ли не до земли. Князь от чана к чану омегу водит, с пылом о каждом сорте рассказывает. В широких ладонях сжимает крупные гроздья так, что меж пальцев сок прозрачный стекает. А Арану кажется, что князь вот так любого в кулаке своём сожмёт, всю душу выжав, и сквозь пальцы пропустит. От мысли этой холодок по спине пробегает, тогда как внутри — напротив — огнём всё полыхать начинает. Силён его муж, никто с ним не сравнится!       К давильне Сандомир спешит, где дух ягодный ярче всего. Под прессом виноградинки лопаются, сок по сборнику стекает, через сито в чан попадая. Князю кубки серебряные преподносят и графин с прохладной водою. Тот сам из чана сок виноградный черпает, водой разбавляет, на глаз отмеряя, и супругу своему протягивает. — Отпей, — голосом полным какого-то мальчишеского задора просит князь.       Аран отнекиваться было подумал, да печальный свой опыт вспомнил. Кубок тяжёлый, потому рука чуть сгибается. Сандомир под локоть его подхватывает, сам кубок ко рту омеги подносит. Жадным взглядом смотрит, как Аран глоток делает. И близко так становится, что нет меж них более расстояния никакого. — Каков на вкус? — шепчет альфа, заглядывая в золотистые глаза омеги, да так, что колени у того задрожали. — Сладкий, — выдыхает Аран и ещё более дрожит, когда чувствует сильную руку на своей талии. — Дай, я попробую…       Но вместо кубка тянется к губам омеги, впиваясь жарким поцелуем. Аран стонет в поцелуй от изумления — на глазах у всех, средь бела дня! Да как же так?! Стыд-то какой! Но его лишь крепче прижимают, горячим языком по губам резво проходя и в глубину рта ныряя, так, что ни охнуть, ни вздохнуть. — Сладкий… — урчит альфа, оторвавшись от губ желанных.       Аран ни жив ни мёртв — не шелохнётся в полуобъятии сильном, лишь дышит глубоко и быстро. Кубок серебряный в руке дрожит, но и его князь крепко сжимает. — Отопьёшь ли ещё? — хрипящим от страсти голосом шепчет Сандомир.       Аран кивает согласно, слово вымолвить не может и сам губами к соку виноградному тянется, словно жажда его измучила. Пьёт жадно, глотками большими, чуть по губам не течёт. С дрожью от кубка отрывается и на мужа смотрит, будто ждёт чего. — Кажись, и я не распробовал…       Аран сам тянется навстречу, едва услышав слова князя, бесстыдно льнёт, принимая жар рук и губ альфы. Кубок из рук падает, со звоном об камень стукаясь и сладкий сок разбрызгивая. Но двоим уже не до чего нет дела, покуда в поцелуе оба тонут.       Омега первым отрывается. От стыда лицо на груди мужа прячет, чувствуя небывалый жар на щеках. Глаз поднять не смеет. — Что же ты лицо своё прекрасное прячешь? — усмехается Сандомир. — Ты мне радость доставил — не печаль. Так что и тебе нечего стыдится. — Не смейся надо мной, князь, — шутливо бранится омега. — А то не посмотрю, что господарь — сам над тобой подшучу! — Идём, идём, мой храбрый омега. Я тебе ещё погреба с бочками дубовыми не показал. Вот где настоящий винный дух обитает!       Аран под собой земли не чует, когда рядом с мужем идёт. Еле глаза свои поднимает, видя, что никто на них и не смотрит — прислуга вокруг стоит, будто ничего и не было, будто не они только что видели, как господа бесстыдно целовались на их глазах. Оттого ничуть не легче и стыдливый румянец на щеках не сходит. В какой-то миг Аран замечает привязанный к бедру альфы знакомый хлыст. Тотчас воспоминания накатывают, как Сандомир с этим хлыстом над ним стоял, как расщепленный конец хлыста по его щеке обжигающе прошёлся. За эти дни в замке Аран и не замечал кнута, но вот снова как напоминание о том, кто его хозяин и на что тот способен.

*

      За ужином, накрытым за широким и длинным столом, князь вина супругу в бокал хрустальный наливает да блюда серебряные ароматным мясом наполняет. Ближе пододвигает и зорко следит, чтоб всё до крошки было съедено. То забота такая. Аран это понимает и с улыбкой довольной всё принимает. Но чувствует он, как вокруг всё натянуто, в воздухе тревога какая-то звенит. За весь день Аран не слышал хоть самого тихого смеха, не видел хоть слабой улыбки, даже разговоры меж работников или прислуги короткие, рваные, будто боятся чего. Но тут и думать не надо — ни чего, а кого! Омега чувствует: всё живое и даже неживое боится его мужа — князя Дагмара! — Господин мой, слыхал я, что эти края тебе родные, — с улыбкой говорит омега и руку к мужу протягивает, накрывая своей ладонью его. — Слыхал? — хмурит брови Сандомир, но от жеста омеги тут же оттаивает. — Это кому ж мне велеть язык укоротить? — Тебе не по нраву этот разговор? — искренне волнуется омега. — Мне стоило умолчать об этом?       Сандомир широко ухмыляется, чувствует подвох в словах супруга. Быстро же учится его прекрасный омега: на вопрос не отвечает, а его своими расспросами подловить хочет. Экий у него молодец омега! Но Сандомир на удочку не попадётся, прямо ему говорит. — Не толкуй о том, что покуда для тебя закрыто. Не забивай свою чудную головку не своими заботами. Лучше расскажи — всё ли тебе по нраву? Без нареканий ли тебе прислуживают? Во всём ли тебя слушаются? — Сандомир руку омежью к лицу поднимает и тыльную сторону целует, в глаза заглядывая. — Всё, что касается тебя, князь — моя забота. Как и то, будут ли твои мысли радостны, а дух здоров. Я твой супруг перед богом и людьми. Но ежели есть для меня запретное, то выпытывать не стану.       Вроде как смиренно и ласково говорит омега, словами, как ручейком, огибая углы острые, а на сердце у альфы вина закрадывается. Снова брови густые хмурит, глубоко дышит да на супруга всё поглядывает. А тот и не обижен вовсе — лицом светел, улыбкой яркой всё вокруг освещает и щебечет нежным голосом о пустом.

*

      Ночью, после купальни горячей, в опочивальню князь идёт. Видит Арана перед очагом каминным. Тот сидит, волосы после купания сушит. Ему прислужник помогает и радостно с ним говорит, красоту своего господина восхваляя. Но едва князя завидели — вскакивают оба и умолкают вмиг, испуганно смотря на него. — Оставь нас, — голосом нетерпящим велит Сандомир. Прислужник не шелохнулся, хоть и побледнел видимо. — Ты свободен, Бэки. Благодарю за помощь, — мягко говорит другу Аран и лишь после его слов тот удаляется. — Хорошего я тебе выбрал прислужника, — ухмыляется альфа. — Верен тебе. Даже меня не побоялся. — Шони — добрая и чистая душа. Я прикипел к нему всем сердцем. Благодарю за него, князь.       Сандомир медленно к омеге подходит, его обратно на табурет мягкий сажает спиной к себе, боком к огню. Пальцы в густые длинные волосы запускает, меж них перебирает, любуется, восхищается… Заместо прислужника своему омеге волосы сушит, а больше ласкает. Аран от рук альфьих млеет, глаза довольно прикрывает, улыбка блаженная на лице расплывается… — Ты про сторону мою родную спрашивал.       Голос альфы из неги вырывает и сердце омежье до горла допрыгивает. Неужто князь всё это время над его словами думал, не забыл? — Я не хотел про то говорить, поскольку эта родная сторона моего покойного родителя… Которого я никогда не видел. Он умер при моём рождении.       Аран от услышанного вздрагивает, к альфе оборачивается, стремительно за предплечье его хватаясь. В руках Сандомира всё ещё длинные светлые пряди находятся, он их и не выпускает, пока Аран к груди его жмётся. — Мне так жаль, мой господин. Не знал я об этом, прости! — Не проси прощения за то, в чём вины твоей нет. Много лет с той поры прошло. Я уже об этом позабыл.       Не позабыл — Аран чувствует это. Перед ним — взрослый альфа с недолюбленным, недоласканным детским сердечком. Не думал не гадал омега, что Сандомир столь рано родителя своего лишился. А ведь он чувствовал… Чуял омежьим нутром своим, что муж его в родительской ласке нуждается. Не было у князя детства радостного, юности задорной, чего уж говорить о взрослой жизни, полной обиды на весь белый мир? — Хоть и не помню я его, а место, откуда он родом был, полюбил. И дедушек своих, покуда живы были, навещал. Эта винокурня и крепость, холмы с виноградниками, лес рядом — всё от родителя моего покойного. Отец мой потом и ближние земли под виноградники отвёл, и вторую винокурню построил. Но всё это родом отсюда. Я потому тебя сюда привёз, что хотел первым тебе всё это показать. — Ценю твою заботу, князь. Но всё же жаль, что столь прекрасное место тебе о печальных днях далёких напоминает. — С этого дня я только хорошее буду помнить, потому как саму красоту в воплощении видел. По нраву тебе место это? От слов таких Аран щеками рдеет и сердце счастливо стучит. — По нраву, князь. И я только хорошие мысли о стороне Середнянской иметь буду. Нечаянно о своей сторонушке подумал: скучаю я по дому и родным своим, и вот не знаю — свижусь ли когда с ними?       Думал Арани — заговорит он мужа речами ласковыми, даст он с родными повидаться, отпустит. Да только в ответ Сандомир волосы светлые крепко в кулак сжимает и голову к себе рывком разворачивает. Омега смотрит испуганно, не понимая, чем гнев альфы вызвал, а тот склоняется низко, в самое лицо шепчет: — Другетский замок теперь твой дом, твоя сторона родная! А я — твоя единственная родня! Я один и никто более! Чем быстрее ты это уразумеешь, тем лучше для тебя!       Сандомир резко руку свою убирает так, что Аран пошатывается на табурете. Быстрым шагом альфа уходит из комнаты, бросив напоследок: — Отдыхай. Завтра к рудникам поедем. Трудной дорога будет.       А Аран и не знает, что думать. Каков же собственник его муж, ежели от родителей родных супруга своего укрыть хочет? Не знал он, что с ревнивцем таким живёт, который не то, что к людям — к земле чужой ревнует!       С мыслями безутешными он в постель прогретую ложится и долго ещё сон к нему не идёт. Уж какую ночь князь одного его оставляет. Изредка рядом лежит, дышит им, сжимает всего его, да дальше целомудренного поцелуя в лоб не заходит. Щедр князь на слова красивые, на поцелуи жгучие и объятия крепкие, но всё вокруг да около ходит, в глаза заглядывает, будто ответ какой ищет. И совсем невдомёк омеге молодому, что муж его ждёт, когда омега сам потянется к ласке. Что насильничать над возлюбленным своим претит всему его существу. Всему своё время. Особливо любви.

II

      Этих мест Аран совсем не помнит, хоть день, когда его сюда привезли, стал для него судьбоносным. Нет никакой красоты в рудниках. За хвойным лесом, меж двух высоких холмов, словно ворота в ад, разинула пасть огромная скала, уходящая своими острыми тёмными пиками в небо. Проход тот огромен. Из него по рельсам выезжают телеги, гружённые доверху серой рудой. Оттуда сразу к реке, на смыв. Берега реки усыпаны кучами пустой руды. И меж всего этого снуют люди: грязные, серые, хмурые, в колпаках с прорезью для глаз и шарфах, обмотанных до носа. Вокруг не затихающий шум: стук колёс и молотков, скрип лопастей водяной мельницы и людской гомон. От всего этого голова омеги гудит и раскалывается.       Нечему Арану здесь восхититься, кроме как испугаться да пожалеть несчастных людей. Но больше пугает странное вожделение в глазах мужа, когда тот смотрит на чистую сияющую серебряную руду. Работники колпаки перед князем снимают, кланяются до земли, а смотрящий ему корзину с огромным самородком преподносит. — Смотри! Смотри, супруг мой, каков самородок! Больше и чище ни на одном руднике не сыскивали!       Аран глядит, хоть восторга мужа не разделяет, но улыбается оттого, что тот так доволен. — Именем твоим назову! — пылко шепчет князь. — На площади выставлю, чтоб каждый — и стар и млад — смотрел и удивлялся! Пусть все знают, каков подарок я тебе преподнёс! — Щедрость твоя не знает границ, князь. Благодарю тебя. Я приму этот подарок.       Впервые омега не отказывается, не выказывает смущения и робости. От того Сандомир глядит недоверчиво, за руку берёт и в глаза заглядывает. — От чего ж тогда не весел? Может, не по нраву дар такой? Ты только скажи — вмиг велю переплавить, во что только пожелаешь! — Оставь, князь. Всё мне по нраву, только… голова кружится и воздуха будто не хватает. — В прошлый раз ты в руках моих сознания лишился, — ухмыляется альфа, но глядит с беспокойством. — Не буду тебя более пытать — в замок воротимся. — И вправду — домой поедем, мой господин, — слабая улыбка касается бледного красивого лица, совсем не замечая, как назвал замок князя домом. И пусть пока не своим, но домом, куда сердце попросилось.       Ближе к вечеру до замка доехали. Аран в сопровождении слуг удалился в свои покои, где слёг от усталости и головной боли. Шони над ним поколдовал своими волшебными травами и к ночи омега заснул спокойным безмятежным сном. Привиделся ему во сне дом родной с калиткой, настежь распахнутой. И глядит он во сне своём на двор, на хату побеленную с синими ставнями. В хлеву в стогу сена собака дворовая прикорнула. Куры под ногами его суетливо пронеслись, а петух красногривый с изогнутым пышным хвостом так громко кукарекнул, что проснулся омега с тихим вскриком. Вмиг опечалился он, что слёзы на глаза набежали. Ругает он петуха того из сна своего, что разбудил, так и не дав с татой да батькой своими повидаться. Ругает и плачет, как дитя несмышлёное, хоть и понимает Аран, сколь глупо это.       Солнце за окном давно встало. Поди уж, день на дворе. А омега так и лежит пластом, печали предаваясь. Ничто ему не нужно, ничто не в радость. Не нужно ему ни богатство это, ни наряды модные, ни серебро, ни драгоценности. Ему бы достаточно ласки малой, улыбки искренней, и чтоб рука родительская мягко по косе длинной прошлась… — Пан Аран! Пан Аран!..       Шони вбегает в комнату стремительно, кланяется наспех. От бега кудри белые из-под чепца выбились и дыхание ни к чёрту. Аран от такого вида друга испуганно привстаёт с постели. — Пан Аран, велено вниз спуститься. Князь желает Вас видеть. Тотчас же! — Отчего же? Что случилось? — Не говорили о том. Велено только позвать Вас немедля, — выдыхает прислужник, дух переводя.       Перед мужем нечёсаным да неумытым встать — стыд и срам. И потому Аран велит платье, пошитое из голубого шёлка, доставать, сам косу заплетает с голубою лентой и гребнем с самоцветами украшает. В зеркало глядит на себя, прежде чем за дверь выйти. Не нравится ему его бледность, глаза опухшие, нос покрасневший, но каков уж есть. Шони на него глядит подбадривающе, но и он не может скрыть жалости в глазах. Дождавшись, берет крепко за руку и ведёт рядом с собой, шепча, что всё будет хорошо.       Уж зачем его князь позвал, какую блажь новую выдумал — Аран не знает, но чуть обидно, что муж сам к нему не пришёл. Омега был бы рад услышать голос его глубокий и рокочущий, ласку нашептывающую. Рад был бы его кривой улыбке, почти уже родной… Но, видимо, и он охладел к нему, раз прислугу к нему подсылает за визитом. Ох, глупый омега, не о том думаешь! Не тем сердце бередишь! Не таков вовсе твой муж! А Аран уже и не знает, что думать — застывает как вкопанный посреди залы, видя, как муж его гостей встречает. Видит и глазам своим не верит! Батька его, Добран, перед князем кланяется, а тот перехватывает его, руку ему жмёт. Рядом тата с взволнованным лицом и заплаканными очами, так князь ему кланяется наперёд опешившего омеги. Уж не во сне ли он? Может петух красногривый и не разбудил его вовсе? — Сынок!.. — Тата!..       Бежит Аран по мрамору, каблучками отстукивая навстречу родителю своему. Падает в пухлые мягкие объятия Жельки и в слёзы пускается. Стискивают его в руках, будто год не видели, хоть со свадьбы едва седмица прошла. — Родной мой, уж думал не свидеться нам теперь никогда! Думал — умру, так и не повидав тебя, сыночек! — Ну что ты, тата? Я лишь замуж вышел, а не в могилу сошёл. Здесь я! У всё у меня хорошо!       Насилу папа и сын отрываются друг от друга, глазами полными слёз смотрят, улыбаясь, и снова обнимаются. — Вот же ж омеги — сразу в слёзы, будто хоронят кого, — усмехается Добран, а у самого глаза на мокром месте. — Батька! — Аран кидается к отцу с объятиями, расцеловывая в обе щеки по сторонам от его пышных и длинных усов. — Не ожидал я вас здесь увидеть, но счастлив так! — Так и мы не ожидали! — Добран выдыхает громко, то на сына, то на зятя глядит. — Переполошились более, когда спозаранку князь посыльного прислал — в замок позвал. О чём толковать, не сказал. Только упомянул, чтоб оба пришли, поторопиться просил. Вот и в путь пустились сразу.       Аран к мужу оборачивается, смотрит неверящими, но счастливыми глазами. А тот и сам глядит тёмным тёплым взглядом и едва заметно кивает, мол, так всё и есть. Омега порыв свой едва сдерживает — кинуться с объятиями и к мужу, но понимает — не место и не время сейчас. Он в сердце замысел бережно откладывает — отблагодарить князя непременно. — Гостям в Другетском замке рады. Особенно Вам, пан наместник. — Ну что Вы, князь. Не чужие же — обращайтесь запросто. И позвольте отблагодарить Вас, Ваша светлость, за приглашение и за гостеприимство. — Не стоит благодарностей, пан Добран, — едва заметно кланяется Сандомир. — А гостеприимства моего Вы ещё не опробовали. Рано благодарить.       За словами дело следует — князь в зал их приглашает, где к обеду стол широкий богато накрыт. Слуги суетятся, усаживая хозяев и гостей, пока те, особливо альфы, переговариваются меж собой о новостях, хозяйстве, погоде и о всяком разном.       Желька на сына молча глядит, только глазами вопрошает, всё ли хорошо у его дитятки. Не укрылись от него ни покрасневшие глаза, ни бледная кожа. Но счастливый блеск в нежно-карих глазах чуть успокаивает. Он ближе к сыну садится, когда от обеда сытного переходят к чаю душистому. Вопросов не задаёт, но мягко гладит по волосам, по рукам, косу светлую с голубою лентою поправляет и одним своим видом только говорит: «Что бы ни случилось — я рядом! Ничего не бойся!». Так безмолвно, но громко может разговаривать только родитель со своим ребёнком. А Аран глазами отвечает: «Знаю, что всё будет хорошо. Не волнуйся!», но говорит про совсем другое: — Есть ли вести какие от Тиварда? Как там бедный Милан?       В странной тишине, наставшей после его слов, молодой омега более всего чувствует молчание мужа. Хоть князь и не взглянул на него, лицом не дрогнул и бровью не повёл, а умолк так… громко, что, казалось, стены задрожали. — Весточку только прислал, что до части добрался, что жив-здоров, и ни слова более. Милан весь измаялся. Насилу его удержали — всё к сыну порывается уехать в неведомые дали. Добран через кума своего знакомства в столице нашёл, чтоб поспособствовали — Тиварда в части оставили и не гнали через всю империю по горам и долам. — Так не чужой ведь нам, — тихо откликается Добран. — Поди, как сын родной — сызмальства его вместе растили. — И мне как брат, — сникает Арани, опуская печальный взгляд. — Волнуюсь о нём, как о друге дорогом.       Более о Тиварде омега не говорит, да и другие не вспоминают — помнят, где и у кого находятся. Лишь к вечеру гости покинули замок с радостными улыбками и чуть влажными от счастливых слёз глазами. Долго им вслед машет Аран, стоя у ворот замка, чувствуя за спиной прожигающий взгляд чёрных глаз. Когда же телега скрывается за поворотом, он оборачивается к мужу немного растерянный, не зная, как выразить свою благодарность. Ему до стиснутых пальцев хотелось кинуться к нему на шею, прижаться к его груди, шепча ласковые благодарные слова. Но как решиться на такое? Как воспримет его пылкий порыв строгий муж? Аран подходит медленно, заглядывая в лучистые чёрные глаза и, кажется, в них он видит, что альфа совсем не против объятий и ласки. — Благодарю, князь, — шепчет Аран. — Ты доставил моему сердцу невыразимое счастье. — А ты — моему, — так же тихо говорит Сандомир и, видя недоумевающий взгляд омеги, поясняет: — Видеть твоё довольство и радость в твоих глазах — счастье для меня. — Ты же против был, чтоб я к родным навестить поехал? — широко улыбается омега, подступая ближе. — Я и сейчас против. — Но как же?..       Аран не успевает договорить, как его притягивают ближе, обхватив за руки, и сжимают в таких желанных для обоих объятиях. В тот момент все звуки меркнут, и лишь стук сердца, так отчётливо слышимого омегой, оглашает всё вокруг! Так стучит сердце альфы, к чьей груди он прижимается крепко. Но странно и в тоже время прекрасно то, что его собственное сердце стучит так же, в унисон. — Я ради тебя через многое могу перешагнуть. Ты — мой омега, дарованный мне самой природой, а я — создан, чтобы заботиться о тебе, оберегать и защищать от невзгод и бед. Но всё моё существо вопит от одной только мысли, что ты исчезнешь, уйдёшь к другому. И не важно, кто это будет — родитель твой или чужой альфа. Для меня всё одно! Все одинаково ненавистны, стоит только тебе посмотреть на кого-то! — Могущественный князь Дагмар боится? — тихо смеётся Аран, уткнувшись в грудь альфе. — Боится, что я уйду?       Аран смеётся вовсе не от того, что муж его слабость может проявить, а от того, что тот допустил саму такую мысль. Власть князя в этих землях безгранична — от него ни уйти, ни скрыться! Но всё веселье схлынивает вмиг, когда Сандомир медленно отодвигает его от себя. Альфа смотрит на него тёмным прожигающим взглядом, в котором бездна из холода и ярости. — Не смейся над признанием моим, — хрипит альфа низким рокочущим голосом. — И думать, что чувство моё — слабость — большая ошибка. Моя любовь к тебе — моя погибель. — Отчего же погибель? — мягко улыбается омега. — Любовь же к жизни, не к смерти. — Любовь разная, у всякого своя. Я знаю одну, от которой обоим худо. Знаю другую, от которой один в огне горит, а другой мёрзнет в холоде. Знаю и третью, от которой один в гроб полёг, а друг век мучился… Выходит, не всегда она к жизни, больше к страданиям и мучениям, сомнениям глубоким. — А я доселе любви не знал, — шепчет омега так же мягко улыбаясь и руками к бледному лицу тянется. — Но знаю, что она одна у меня будет… Навеки. — Навеки, — эхом повторяет Сандомир, крепче сжимая в руках омегу. — Уж я постараюсь, чтобы так оно и было. А на счёт твоего… братца названного, — и кривая ухмылка трогает тонкие губы: — Я сделаю так, чтобы тебе не пришлось о нём никогда более волноваться.       Широкие ладони альфы чувствуют, как дрожь пробежалась по спине омеги, а нежные глаза смотрят с испугом. Ревность затапливает Сандомир с головою, не может он ей противостоять. Но ещё сильнее — глупая обида, что не так слова его омега понял. Ещё днём, за обедом, после слов тестя задумал князь и самому подсобить Тиварду, облегчить ему незавидную солдатскую жизнь, чуть ли не чин какой купить. О том и супругу своему прекрасному поведать хотел. Но видя страх неподдельный и волнение неприкрытое — от ревности укрыться не может. Видать не братские у него чувства, а что поболее, глубокое. — Ежели хоть слово о нём ещё скажешь — сгною «братца» твоего в яме острожной! Да так, что и следа от него не останется! Так, что ни одна живая душа о нём не узнает! Запомни это!       А Аран и запомнил. Навек запомнил, как и другие слова, сказанные другим альфой: «…князя под грудами серебра схороню!». Смотрит он с мукой глазами огромными в спину удаляющемуся мужу, замечая тревожно бегущего к нему Шони. — Пан Аран? Неужто ударил Вас князь? Видел я, как он оттолкнул Вас! Ударил? Нет! Может, только в самое сердце. Подозрением своим и ревностью. Молчит Аран, всё так же глядя в широкую спину, облачённую в чёрный камзол. Вовек не растопить ему ледяного сердца альфы, сколько тепла не дари.