Лабиринт крови

Топот лошадиных копыт был таким размеренным и приглушенным, что превращался в белый шум, если намеренно не обращать на него внимание. Подтаевший на солнце и вновь замерзший за ночь снег хрустел под полозьями саней, наверняка оставлявшими неглубокие борозды на дороге. Иногда раздавался глухой треск — верхушки деревьев лениво покачивались от редких порывов ветра. День обещал быть тихим. Девушка открыла глаза и ровно посмотрела наверх — зимой ночью всегда было светлее благодаря отраженному от снега свету, который порой заставлял его почти светиться на глазах, но небо всегда выдавало время суток. Дело близилось к рассвету, но, хоть лес и скрывал за собой луну, она точно еще не коснулась горизонта. Мерцающие звезды медленно угасали на сизом небосводе, уступая место предрассветному зареву. Сбоку послышался протяжный зевок. — Поменяемся? — Давай, — ответил мягкий мужской голос, и его обладатель подвинулся на облучке, передавая поводья присевшей рядом. Мужчина перебрался в кузов, расположился на его дне, подтянув к себе свои долговязые, как и все остальное тело, ноги и укрывшись еще теплым одеялом. Он посмотрел на ровную, уверенную спину своей дочери, на привычную взгляду темно-каштановую косу, чей конец как всегда выглядывал из-под капюшона, вспомнил свой собственный жидкий хвост уже начавших седеть волос, который он также любил вытаскивать из-под одежды, и, улыбнувшись одними губами, позволил дреме поглотить себя. Вскоре на узкую лесную дорогу опустились тени окружающих ее деревьев. Теплее не становилось. Легкий мороз щипал щеки и нос, заставляя то и дело потирать открытые участки кожи и сильнее кутаться в шаль. Сейчас, когда небо посветлело, можно было увидеть пар, выдыхаемый конем, который маленькими капельками ложился на шерсть и вскоре снова застывал, оставляя на гнедом окрасе тонким слоем изморозь. Но пыткой холод не становился — свежесть воздуха позволяла дышать полной грудью и давала свободу едкому запаху смолы, который сейчас мог беспрепятственно наполнить лес и стать компаньоном всех его обитателей и проходящих мимо путешественников до ближайшего купания или стирки вещей. На небе все также не было ни единого облака, оно казалось кристально голубым, каким никогда не было летом. На мгновение тишину прервали две пролетевшие над дорогой и скрывшиеся за деревьями сороки. Их белые бока всегда отлично сливались со снегом и даже небом в ненастные дни, но черные перья выдавали их. Однако сейчас смотреть на что-либо целенаправленно, не щурясь, было сложно — снег, еще даже не отражая прямой солнечный свет, слепил глаза, привыкшие за ночь к темноте. Но когда поросль деревьев стала реже, а вдалеке показалось темное пятно частокола, взгляд сам собой уцепился за него, уже не обращая внимание ни на какие мешающие факторы. Плечи возницы непроизвольно напряглись и приподнялись, а весь корпус поддался вперед. Сзади послышалось короткое кряхтение и возня, после чего на периферии зрения знакомая фигура присела рядом. Забирать поводья мужчина не стал. — Доброе утро, — он сделал еще один короткий зевок и потянулся, раскинув руки. Аккуратно, чтобы никого и ничто не задеть. — Доброе утро! — Звучишь бодро для человека, проведшего пол ночи без сна, — замечание прозвучало с усмешкой. — Я-то ладно, ты глянь, как Тунип резво идет. Понимает ведь, что скоро отдохнуть сможет и поесть, — рука потянулась было вперед с намерением погладить верного спутника, но замерла, не закончив движение, — не дотянется. — Рада из глухомани выбраться на денек? Та кивнула. Глаза у нее сияли, несмотря на их карий цвет, причем такой темный, что свет в них, казалось, должен утонуть. Но вместо этого он рвался наружу: через глаза, через блеск волос, через порозовевшие на морозе щеки и губы, растянутые сейчас в улыбке от томительного ожидания. Когда солнце миновало половину расстояния на пути к зениту, сани въехали в городские ворота, раскрытые нараспашку, словно зазывая всех проходимцев и простых гуляк внутрь, забывая о том, что случайно натолкнуться в лесу на город, не направляясь туда целенаправленно, сложно. Первая же, и самая главная и широкая улица встретила путников плотно уставленными прилавками, телегами и санями с самым разным товаром: от простого зерна, мяса и других яств до изделий гончаров, ткачих, кузнецов и других ремесленников. Между зданиями протянулись веревки с подвешенными флажками. Кто-то даже обозначил свое место нарисованной углем или вырезанной из дерева вывеской с изображением сапога, меча или буханки хлеба. И несмотря на все это, покупателей и просто слоняющихся без дела людей не было — наверняка появятся после полудня. Тунип, по команде хозяев, неторопливо доехал почти до центра улицы, и сани идеально вписались в свободное местечко рядом с торговцем зерном. По правую сторону от них дорога пересекалась с гораздо более узкой улочкой, на которой никто лавки ставить не стал, но люди оттуда прийти могли. Мужчина снял с Тунипа оглобли, но дальше распрягать не стал — привязал того к коновязи рядом с выбранным для торговли местом, а сам вернулся к саням. В четыре руки они быстро разложили в кузове все, что привезли: шкуры диких животных, которые так любили некоторые горожане, особенно кто побогаче, взять себе для новой одежды или одеяла домой; мясо этих же самых животных и перья, пользующиеся большой популярностью у торговцев оружием. Хотя торговцами всех здесь присутствующих было назвать сложно, они все — лишь жители близлежащих деревень или самого города, которые в праздничные дни, подобные сегодняшним проводам зимы, собирались в одном месте и организовывали небольшой рынок из всего, что смогли собрать с окончания прошлой ярмарки. — Хаук, сколько лет, сколько зим! — незаметно улица заполонялась людьми, которые уже спешили отхватить свой лакомый кусочек по хорошей цене. Торги — иногда самая сложная часть подобных мероприятий. — И правда давно не виделись, — охотник поспешил натянуть улыбку и отошел вбок, упираясь рукой в бортик саней и открывая доступ к их содержимому. — Ты черепа да костяшки все также не привозишь? — Для меня это все также жутковато, — Хаук показательно посмеялся, взглядом как бы говоря, что все это шутка, что он не хочет оскорблять чужие вкусы, — может лучше для украшения дома шкурку возьмешь? И красиво, и полезно. — Да-да, помню я твое отношение к этому. Это же голова мертвого животного, нашли что на стену вешать! Это перебор! — по-театральному выразительно произнес пришедший, — Ты бы мог лишние деньги на этом заработать, — в голосе чувствовалась снисходительность. Хаук скривил губы. — Мы не бедствуем. — Добрый день! — торжественно произнесла его дочь, появившаяся откуда-то из-за его спины. На лице красовалась доброжелательная улыбка, но глаза не выражали того же. — Боюсь, у нас нет того, что вы ищите. И не думаю, что от ваших слов, среди всех этих шкур магическим образом появится череп куницы или что вы там хотели. — А как Хельга-то выросла! — спешно проговорил пришедший, желая сменить тему разговора. — Да, ей уже шестнадцать, — впервые за диалог Хаук улыбнулся искренне. В голосе чувствовалась нотка гордости. — Да ее уже можно замуж выдавать! И красивая, и здоровая, и хозяйственная, руки-ноги на месте. У меня вот старший сын... — Нет, — отрезал Хаук, — мы не хотим торопиться. Ей еще многому предстоит научиться. — Хорошо-хорошо, понял. Ухожу ни с чем. Хороших вам продаж! — мужчина махнул рукой на прощание и вскоре скрылся из виду в толпе горожан. Взгляд Хаука смягчился. Он обошел их самодельную лавку и прислонился к стене дома, а Хельга присела на бортик саней, упираясь в него руками и слегка покачивая ногами. — Только не говори, что мне стоит быть помягче с людьми, — опередила она отца, который раскрыл рот в намерении что-то сказать. — Ты же знаешь, никогда не собирался. Я хотел попросить тебя побыть тут одной, пока я пробегусь по рынку и куплю все, что нужно нам. Хельга кивнула и вновь повернулась лицом к улице. Хаук подошел к Тунипу, отвязал его, надел седло и пошел вместе с ним к началу улицы. Время летело быстро. Толпы людей ходили туда-сюда, и возникал вопрос, откуда здесь вообще столько человек. Город городом, но он был небольшим. Хотя, признаться, Хельга других городов и не видела, чтобы сравнивать с ними. Но что-то подсказывало ей, что этот город, который, как она знала, назывался Скальм, ничем не отличался от других: такие же бревенчатые стены, такие же деревянные и изредка каменные дома, плотно понастроенные друг к другу, узкие улочки, главная мощеная дорога. "Один неосторожный шаг — и случится пожар", — мелькало в голове, но мысль о том, что этот шаг нужно еще сделать, успокаивала. К их саням то и дело подходили люди: кто-то покупал, кто-то просто смотрел и любовался — но кузов постепенно пустел, что радовало Хельгу. Вскоре вернулся и отец с Тунипом, увешанным перекинутыми через седло мешками. Девушка помогла сложить их на место распроданного и прикрыла одеялом. Солнце постепенно опускалось, холодало. Стоять на одном месте было все сложнее, но даже ходьба из стороны в сторону, которой занималась сейчас Хельга и многие другие лавочники, не помогала замерзающим ступням. Распродать осталось совсем немного, поэтому мысль о том, чтобы сдаться и уехать была отброшена почти сразу же. Небо стремительно темнело и, несмотря на то, что на ночное оно еще не походило, первые звезды уже показали себя. Сейчас они маленькие, но когда сумерки сменятся полностью вступившей в свои права ночью, эти огоньки будут самыми яркими на небосводе, выделяющимися из россыпи других мелких звезд. В конце улицы виднелся огонь и пляшущие по стенам тени. Слышались отголоски народных песнопений и ритмичного хлопанья в ладони. На рынке не осталось ни то что покупателей, вообще людей. В домах тусклых огней тоже не было видно — все собрались на площади. Хаук посмотрел на пару оставшихся кусков мяса и заключил: — Ничего, засушим, — он завернул их в мешковину и убрал в угол саней, под лавку. Затем посмотрел на потирающую от холода плечи Хельгу. — Хочешь у костра погреться? — Нет, это я с непривычки. На прошлой неделе так потеплело, а сейчас снова холод. Поехали домой, — она отвязала Тунипа и подвела к саням, помогла отцу запрячь его. Вскоре они двинулись с места. Ворота все также были открыты, но охраняющих их стражников видно не было — на празднике видимо действительно собрался весь город. Путники спокойно выехали за огороженную территорию и скрылись в лесу. Ехали быстрее, чем утром — мороз подгонял коня, тоже желающего быстрее добраться до дома и отдохнуть. Хельга сначала было легла поспать на мешки, но не пролежала так и четверти часа. Встав, она накинула одеяло на спину и села рядом с отцом, укрыв и его и прислонившись к его плечу, которое было таким же холодным и скорее всего замерзшим. — Доброй ночи, пап, — голос был утомленным и уже едва слышным. — Хочешь на Равноденствие вы сами с Сигурдом съездите? Продадите то, что мы засушим, пару десятков яиц и может еще что наберется, — он чувствовал ее ровное дыхание, но знал, что она не спит. — Было бы здорово, — сказала она после некоторой паузы, — когда-нибудь и Норри с собой возьмем. И маму. И всей семьей будем танцевать на празднике до самого рассвета, а потом надеяться, что Тунип сам найдет дорогу и отвезет нас домой. — Нам нужна будет телега побольше, — усмехнулся Хаук. — Ага, — Хельга тоже улыбнулась. Глаза ее уже были закрыты. Мужчина наклонился и оставил легкий поцелуй на лбу. — Доброй ночи, Хельга. Сани ехали ровно, не как телега, но такое размеренное движение все равно укачивало и усыпляло. Лес был тихим, даже деревья не качались на порывистом ветру — время будто остановилось, заставляя обратить внимание на этот момент времени, на то, что происходит здесь и сейчас и отбросить все мысли о прошедших или предстоящих ненастьях и невзгодах. Но Хауку это и не было нужно. Он знал, что через пару часов они свернут на невзрачную лесную тропу, в конце которой будет их небольшая избушка, знал, что на столе их ждет догорающая свеча и остывший, но все такой же вкусный ужин, приготовленный его горячо любимой женой, Гердой, знал, что будить дочь он точно не будет, а просто возьмет ее на руки и отнесет к кровати, даже если на утро она будет возмущаться такому поступку. Он знал, что ему не нужно думать о проблемах сейчас, потому что когда его окружает семья, они вместе со всем справятся. И в такие тихие моменты, как этот, Хаук мог уверенно сказать, что он счастлив.