Ложка сахара на три щепотки соли и немножко перца

      Кроули старался вести автомобиль как можно более спокойно. Нахождение за рулем не допускает спешки и невнимательности. Даже когда сердце бешено колотилось в предвкушении, а взгляд то и дело пытался скользнуть в сторону пассажирского кресла, в котором сидел по виду абсолютно счастливый Азирафаэль, поглаживающий собственные колени в безнадежном стремлении держать себя в руках и не выдавать очевидной нервозности. Кроули свернул на парковку перед небольшим супермаркетом и остановился на ближайшем свободном месте. Он задержался в салоне всего лишь на мгновение и, повернув голову в сторону, встретился взглядом с уставившимся на него Азирафаэлем. — Что? — выпалил он, вздрогнув от неожиданности. Он не привык видеть кого-то на месте пассажира, тем менее он ожидал, чтобы на него смотрели таким внимательным изучающим взглядом, словно в его лице был сокрыт секрет самой вселенной. — Ничего, — тихо ответил Азирафаэль и отвел глаза, пытаясь рассмотреть свои руки. — Я просто подумал о том, как сильно мне в действительности повезло тебя встретить. — О… — выдохнул Кроули смущенно, неуверенный, что на это ответить. В голове мелькнула мысль о том, что он думал так же, благодарный обстоятельствам за прошедшие два месяца. Вслед за ней последовала другая — никто прежде не говорил ему ничего подобного, он был немного растерян и в то же время польщен. Вслух же он неуверенно произнес: — Наша встреча не была совсем уж случайной. — И все же, столько могло пойти совсем иначе, — сказал Азирафаэль, и в его голосе отчетливо слышалось печальное смятение. — Я мог бы поручить заниматься поиском арендаторов своему секретарю, и тогда в той квартире сейчас жил бы кто-то другой. Ты мог бы не согласиться на мое странное предложение о встрече и мы бы навсегда остались друг другу никем.       Кроули почувствовал внезапную необходимость коснуться его, успокоить и убедить, что все это часть другой истории, другой жизни. Ему захотелось дать ему понять, что с того самого момента, как они впервые по-настоящему встретились, не в маленьком кабинете, едва обменявшись приветствием и полу-взглядом, под гнетом бумажной волокиты и неуютом ситуации, а в радостный момент начала новой жизни, у Кроули не было ни единого шанса, чтобы не влюбиться в него. Даже с учетом его многочисленных сомнений, всего того, что сгущало тучи, пытаясь скрыть от него собственные чувства, он знал, в глубине души, что как бы все не обернулось, Азирафаэль остался бы в его сердце навсегда.       Азирафаэль замер, глядя на то, как ладонь Кроули легла поверх его руки, нервно скользящей по поверхности брюк, и, слегка поглаживая, успокаивала, даря свое тепло и комфорт. Он почувствовал необъяснимую печаль перемешанную с почти чуждым ощущением счастья. Всего одно прикосновение, в котором было так много. Азирафаэль подозревал, что его чувства подогреваются двумя бокалами вина, которые он в спешке опустошил в ресторане, но ему было все равно. Он был бы рад быть вечно навеселе, если бы это позволило ему сохранить это ощущение тепла и заботы. — Но мы здесь и сейчас, — ответил Кроули, пристально всматриваясь в его глаза, все еще держа его руку в своей. — Вместе. Остальное не важно.       Азирафаэль посмотрел на него в ответ и, невольно склонив голову набок, утопая в нежности его взгляда, закивал. — Ты прав, — сказал он смущенно, — глупая мысль. — В ней нет ничего глупого, — серьезно ответил Кроули.       Он не бросил эти слова в качестве утешения, он действительно так считал. Одна из мелочей, которые нравились Азирафаэлю в Кроули, — он говорил что думал, или не говорил ничего вовсе. Черта, которую он ценил едва ли не больше других и которую встречал на удивление редко. — Наверное, — продолжил он, — мне сложно поверить, что все это действительно происходит. Если подумать, это наше первое настоящее свидание.       Он был прав. Первая встреча в ресторане была просто встречей, всего лишь знакомством, не более, чем дружеским разговором, несмотря на то что ее течение указывало на обратное. Потом был ужин, на который его пригласила Мюриэль и который приблизился ближе всего к тому, чтобы называться свиданием, но его смятое горькое завершение все испортило. Кроули все испортил. И сегодняшним первым настоящим свиданием он планировал это исправить. При мысли о его простоватом плане, в который Азирафаэль уже успел привнести не хватающей ему остроты, на лице Кроули заиграла улыбка. И, черт! Они поцеловались! Вдруг щелкнувшее в голове осознание, обагрившее щеки румянцем. Это было так внезапно и так уместно. Так сладко и чувственно. Кроули почти забыл каково ощущать на себе электризующие прикосновения, не осознавал, как сильно ему их не хватало и как еще больше ему не хватало опьяняющего ощущения, что он был любим. — Так и есть, — сказал он мягко, еще больше расплываясь в улыбке. — Поэтому я предлагаю оставить все сомнения на «потом» и продолжить то, зачем мы сюда приехали. Что скажешь?       Азирафаэль улыбнулся в ответ и Кроули был готов забыть обо всем, о чем он только что думал и что только что сказал, приблизиться к нему и запечатлеть поцелуй на его мягких превосходных губах, забыться в их тепле и отдаться во власть необузданных чувств. «Всему свое время» — остудил он себя холодной рациональной мыслью. Они вышли из машины и бодро направились в сторону магазина.

***

      На этот раз Кроули знал, что нужно было купить, он даже составил список, чтобы ничего не забыть. Рецепт на этот вечер был простым, состоял из небольшого количества ингредиентов, которые было несложно найти в любом супермаркете. Он достаточно долго думал над тем, что они могут приготовить и остановился на мысли, что это должно быть что-то несложное и быстрое, в конце концов результат готовки был скорее артефактом запланированного вечера, а не самой целью, и с чем может справиться тот, кто будет делать это едва ли второй раз в жизни. Корзина наполнилась картошкой, упаковкой с шнитт-луком, головкой чеснока, пачкой сливок и приправами. На радость Кроули, в отделе с сыром он отыскал также пачку грюйера, который можно было бы заменить эмменталем, но это было бы не совсем то. Их первое совместное блюдо должно было быть идеальным. Когда Кроули направился в сторону касс, Азирафаэль с разочарованием спросил, глядя в полупустую корзину: — И это все? — Это все, что нам понадобится, — ответил он, пробегая глазами по продуктам, мысленно сверяясь со своим коротким списком, — тебе нужно что-то еще?       Азирафаэль вглядывался в ингредиенты и с трудом представлял себе, как из этого может сложиться что-то интереснее простого пюре, но решил довериться Кроули. В конце концов он убедился на собственном незабываемом опыте, что он умеет готовить, а значит знает, что делает. — Что мы будем пить? — спросил Азирафаэль, озаренный внезапно возникшим вопросом.       Кроули думал о вине, но тот печальный выбор, что предлагал обычный супермаркет, не подходил, по его мнению, для случая. Сначала он решил, что бокала в ресторане может быть вполне достаточно, чтобы растянуть на целый вечер, но, чуть подумав, представив себе в деталях возможные исходы, он все же, на всякий случай, купил в винном магазине бутылку белого вина, решившись на то, чтобы попросить помощи с выбором у продавца, который был на удивление любезен и дал ему попробовать то, что он собирался приобрести. Они немного разговорились, обсудив без подробностей детали мероприятия, которому вино должно было служить комплиментом, и вкусы тех, кому его предполагалось пить. Кроули остался крайне доволен своим выбором и, как он внезапно для себя обнаружил, неожиданно приятным разговором с продавцом, искренним в своем желании помочь. Он оставил бутылку в кармане сидения в машине, не будучи уверенным, стоит ли делать ее частью ужина, и только сейчас, услышав вопрос Азирафаэля, вспомнил о ней и, загадочно улыбнувшись, ответил: — Не беспокойся, я все предусмотрел.       Азирафаэль был окончательно обезоружен. Он совершенно не привык, чтобы кто-то брал какие-либо заботы в свои руки, ему приходилось делать все самому или же давать четкие указания людям, которые получали зарплату за то, чтобы им четко следовать. Чтобы кто-то делал для него что-то из бескорыстных побуждений — он давно забыл каково это. Он думал о том, что попроси у него сейчас Кроули что-то, он дал бы ему это, не задумываясь, и приложил бы свое сердце в придачу. Азирафаэль чувствовал себя почти плохо от того, как просто его было сделать таким мягким и чувствительным. Что-то внутри все еще зудело от старых ран, нанесенных в моменты уязвимости теми, кому он осмелился довериться. Он чувствовал всей душой, что с Кроули он может позволить себе опустить все щиты, что он может наконец перестать бояться того, что рано или поздно счастье сменится на острую боль и сожаление. И все равно не мог избавиться от этой преследующей его повсюду обреченности.       Они вышли из супермаркета и сели в машину. Кроули едва сдерживался, чтобы не потирать руки, как сумасшедший профессор, в предвкушении того, что ждало их впереди. Он думал об этом слишком много в последнюю неделю, чрезмерно размышляя о каждой детали и надеясь на то, что в этот раз все пройдет именно так, как он того хотел. Ужин наедине. Никакой спешки, никаких желчных мыслей, отбрасывающих его с силой в стену сомнений и мрачного самокопания, никаких причин, чтобы останавливаться, если чувства станут брать верх над разумом. Но, главное, Кроули хотел сделать что-то вместе с Азирафаэлем, сделать что-то для него после всего, что сделал для него он, изменив его жизнь к лучшему тогда, когда он перестал верить, что это возможно. Кроули взглянул на него и от него не укрылась тень печали на его лице. — Что-то не так? — спросил он обеспокоенно. Азирафаэль поспешил непринужденно улыбнуться, но Кроули уже успел научиться различать в его улыбке все, что она пыталась собой прятать. — Скажи мне, если ты не хочешь, чтобы мы ехали к тебе, я не обижусь. — О, нет, я хочу этого больше всего на свете, — ответил он искренне, помотав головой.       Слова Кроули на мгновение вызвали крошечный комок в горле. Азирафаэлю было больно даже представить, чтобы он отказал ему, когда он так искренне и тепло пытался сделать что-то простое и между тем прекрасное для него. Для НЕГО. Нечто немыслимое, невозможное. Он не считал себя романтиком, весь его романтизм увял в сухой прохладе давно ушедших времен. Но он осознавал, что для него в действительности означали совершенно простые вещи, в которых легко читались забота и внимание, что-то особенное, что имело смысл только для него, для них двоих. Он был холоден к подаркам — у него было все, что ему было нужно. Он давно перестал обращать внимание на красивые слова, за которыми зачастую ничего не скрывалось. Но стоило только почувствовать заботливое прикосновение, останавливающее его перед светофором, когда он шел вперед, не замечая красного сигнала. Заметить, как его укрывают единственным зонтом, оставаясь под тяжелыми каплями дождя. Позволить поправить свой чуть покосившийся в сторону галстук-бабочку перед выходом на улицу. И он таял, медленно растворяясь в таинственном чувстве, подозрительно похожем на любовь. Сущая ерунда, в которой было все. И все это даровал ему Кроули, даже не осознавая, как много это для него значило, как бережно он собирал эти кусочки в единое целое, что согревало его в моменты, когда он оставался наедине с надеждой и уверенностью, что они смогут увидеться вновь. И все это заставляло думать его о том, о чем он пытался всеми силами не думать, что вселяло в его душу гнилое зерно сомнения и омрачало самые светлые из мгновений. — Просто… Я забыл, когда в последний раз чувствовал то, что чувствую сейчас, — Азирафаэль замялся. Он не любил говорить о прошлом, не любил даже думать о нем, ему было более чем достаточно того, что оно отбрасывало свою холодную тень на каждый день настоящего. Но ради Кроули он хотел быть честным, хотел дать ему понять, почему самые теплые из его чувств взывают к печали, так легко читаемой на его лице. — И с этим оказывается не так просто справиться после стольких лет. Извини, я не думал, что это так бросается в глаза.       Кроули хотелось, чтобы он забыл обо всем, что омрачало его, что смывало лучезарную улыбку с его лица. Ему хотелось, чтобы у него никогда больше не было поводов для грусти. Он хотел, как никогда, крепко обнять его, давая понять, что он будет с ним рядом, чтобы помочь и поддержать. — О, Азирафаэль, — сказал Кроули, проведя рукой по его плечу. — Тебе не за что извиняться. Я понимаю.       Он потянулся ему навстречу, протягивая руки для объятий. Азирафаэль чуть замешкался в сомнении и неуверенно наклонился в его сторону, позволяя себя обнять. Его переполняло желание остаться жить в этих сильных и мягких руках, обвившихся вокруг него, в объятии, которое окутало его заботой и пониманием, в котором он чувствовал себя в безопасности, и не ощущал себя потерянным. Он скучал по объятиям, сам того не подозревая насколько сильно. Еще час назад он впервые поцеловал Кроули, окрыленный его потрясающим планом, счастливый настолько, насколько он только мог позволить себе быть, и мечтательно предвкушающий многообещающий остаток вечера. А теперь он пребывал в полном разладе, на грани того, чтобы разрыдаться, и в то же время все еще ощущал себя счастливым, но совсем иначе: не воздушный юношеский романтический восторг, но тяжелое зрелое спокойствие, ощущение безопасности и уверенности. Азирафаэль подумал, что ему стоит сделать над собой усилие и вернуться к приятному легкомыслию, не отягощенному обветшалыми воспоминаниями, если он не хочет испортить вечер окончательно. Он медленно отстранился, оставив свои руки лежать на предплечьях Кроули. Он внезапно ощутил себя беззащитным и одиноким, оставшись без умиротворяющего тепла чужого тела, и тут же стряхнул с себя эту липкую тоску, цепляясь за мысль о том, что ему хочется думать исключительно о хорошем. Азирафаэль улыбнулся, глядя на Кроули, всматриваясь в его глаза цвета жженого сахара, которые казались совсем черными в тусклом свете парковки возле супермаркета. — Спасибо! — сказал он тихо, едва сдерживаясь от желания обнять его снова, еще крепче и дольше, лишь слегка сжав вместо этого пальцы на его предплечьях.       Кроули кивнул в ответ. — Как насчет обещанного ужина? — спросил он, улыбаясь. — Если ты еще не передумал.       Азирафаэль помотал головой. — Я умираю с голода, — ответил он, не озвучивая собственную мысль, что он был голоден не только до ужина. — Отлично! — сказал Кроули, поворачивая ключ зажигания и выезжая наконец с парковки.       Все шло не совсем так, как он себе представлял, но все еще очень близко к его плану, и он едва сдерживался, чтобы не начать напевать себе под нос в предвкушении.

***

      Они припарковались рядом с домом, на специально отведенном для того месте. Когда-то Азирафаэль думал сделать из него лужайку, посадить на ней что-то приятное глазу, но у него так и не дошли до того руки и он оставил все как есть, теперь думая, что его лень оказалась хоть раз кстати. Кроули вытащил пакет с покупками из багажника и бутылку вина из кармана на водительском кресле и поспешил в дом, дверь которого для него заботливо придерживали. Он бывал здесь раньше, достаточно часто в последние два месяца, и каждый раз он не ощущал себя гостем, будто само пространство располагало к тому, чтобы чувствовать себя, как дома. Кроули ощущал себя наиболее свободно на кухне, куда он сразу же и проследовал. Она не таила от него никаких секретов, он знал в каких ящиках лежат приборы, где он может найти нужную ему посуду, которой было не так чтобы много, но вполне достаточно для того, что он планировал делать. Она была большой и хорошо организованной, очевидно спроектированной кем-то, кто хорошо понимал, как именно ее предполагалось использовать. И оттого ему было еще более обидно, что Азирафаэль к ней практически не прикасался. Кроули разложил продукты перед собой на стол и в спешке начал доставать из шкафов всякую всячину, что понадобится позже.       Азирафаэль стоял на другом краю кухни и завороженно наблюдал за ним. За тем, как воодушевленно он двигался от ящика к ящику, как свободно заглядывал на полки в поисках чего-то. Он будто бы был частью этой кухни, ее законным хозяином, идеально в нее вписываясь. Эта мысль оказалась неожиданно приятной. Обычно Азирафаэль не любил принимать гостей у себя дома. Его дом не был чем-то запретным или секретным, но он был неотъемлемой частью его личного, которым он редко делился. Азирафаэль и сам не заметил, как позволил Кроули то, что не позволял никому другому, как его неприступная крепость, доступ в которую был строго ограничен, стала снова ощущаться как гостеприимный дом, который хотелось разделить с кем-то еще. Он был приятно удивлен тем, что ему нравилось, как Кроули робко изучал каждый уголок, видел и замечал с каждым визитом все больше, ощущал себя все свободнее. Он был рад его компании, и еще больше его радовало то, что он не казался просто гостем в его доме. Он не только разрешил ему делать все, что ему заблагорассудится, он хотел этого.       Суета на кухне заставила Кроули почувствовать, что пиджак и галстук стесняли его, он чувствовал себя в подобной одежде далеко не так свободно и уютно, как Азирафаэль, костюм которого казался частью его самого. По пути в гостиную, прилегающую к кухне, он избавился от пиджака и небрежно бросил его на ближайшее кресло, следом отправив галстук, душивший его своей официальностью. Кроули расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и, засучивая на ходу рукава, направился обратно на кухню. Азирафаэль невольно следил за каждым его движением, не слишком обращая внимания на то, как его действия отозвались едва ощутимой волной тепла, прокатившейся по всему телу. Его мысли, как ни странно, были заняты совершенно другим. Он с трудом мог вспомнить, когда он вообще приглашал кого-то к себе, не очерчивая никаких рамок, не будучи постоянно в некотором напряжении. Он с трудом мог вспомнить, когда прежде он не чувствовал себя одиноким и потерянным, даже в присутствии кого-то другого. Он силился вспомнить как давно кто-то делал что-то особенное для него, как давно он чувствовал, что о нем действительно заботятся. Чувствовал ли он это когда-либо вовсе? _________________       У его одиночества были причины. Целых три. У каждой свое имя. И каждая оставила свой неповторимый шрам на душе. В молодости он влюблялся едва ли не каждый день. Это было совсем не сложно в окружении таких же ярких и творческих личностей, каким был он сам, в особенности на контрасте с серой и лишенной любви жизни до. Чаще всего это не вело ни к чему серьезному, если вело к чему-либо вообще кроме пары свиданий на выставках и литературных вечерах. Пока он не встретил свою первую настоящую, как ему тогда казалось, любовь.              Они проводили все время вместе, были, как говорят, неразлей вода, словно были связаны невидимой нитью, и никогда не уставали друг от друга. Азирафаэль думал, что это навсегда. Мечтал о том, как когда-нибудь они накопят достаточно денег, чтобы купить свое жилье, и вместе будут планировать как расставить мебель, в какой цвет покрасить стены и все прочие мелочи, над которыми они оба так любили размышлять, каждый живя в съемной квартире, разделенной с друзьями. Его первая любовь был для него другом, которого у него никогда не было, понимающим его без слов, был для него любовником, вместе с которым он открывал себя и учил язык любви, был для него чем-то особенным, в котором он нашел абсолютно все, чего ему не хватало. Они были молоды и многие вещи казались гораздо проще, любые проблемы легко игнорировались, как нечто незначительное. Они были молоды и спешили жить, не обращая внимания на мелочи.       Все было почти идеально до тех пор пока в один прекрасный день Азирафаэль не выиграл литературный конкурс, на который он отправил одну из своих работ и помимо признания, как молодого таланта, получил хорошее денежное вознаграждение и множество встреч с потенциальными издателями. Перед ним открывались двери в неизведанный мир, который виделся ему как некая Нетландия, и он впервые за свою жизнь осознал, что действительно может чего-то добиться. Он был так счастлив и надеялся, что человек, которого он любил и который был для него всем, разделит с ним его радость и надежды на светлое будущее. Но его встретило леденящее душу безразличие и непонятная ему зависть. Будто работа могла стать третьим лишним в их отношениях. Будто деньги, которые он получил, внезапно должны были сделать его другим человеком. Многие годы после, Азирафаэль гадал, действительно ли он незаметно для самого себя изменился в тот самый момент, действительно ли его работа вдруг стала непреодолимым препятствием в их личной жизни. Он не смог найти ответ, но принял, что каким бы он ни был на самом деле, если бы его действительно любили, они вместе нашли бы решение, пришли бы к компромиссу вместо осуждения и игнорирования, будто он и его жизнь были очередной мимолетной проблемой, стоящей на пути.       Все пошло по наклонной с того момента. Разговоры превратились в ссоры. То, что он принимал за любовь, испарилось, будто оно было всего-лишь иллюзией. Из жизни, но не из его сердца. Они неизбежно расстались в тот момент, когда карьера Азирафаэля начала резко идти в гору, и ему как никогда прежде нужна была поддержка. И он остался один, преисполненный страхами и сомнениями, в беспрерывном состоянии тревоги, ступая по неведомой ему дороге, опасаясь каждого шага. Он безуспешно пытался вернуть свою любовь, извиняясь и оправдываясь, сам не зная за что, и только работа и плотный график встреч помогли ему остаться в своем уме, когда он был на грани. Со временем он нашел утешение и для своего сердца, излив боль на бумагу. Со временем он смирился с тем, что в том, что произошло, не было его вины, и что он просто не замечал множество мелочей, разбросанных по пути их отношений, ослепленный своими чувствами и невежественный в своей неопытности. Со временем он нашел в себе силы забыть о нем вовсе, лелея свою душевную рану, усвоив урок.       Его вторая любовь нашла его гораздо позже, когда его имя начало становиться знакомым в определенных кругах, когда он мог в качестве трюка на свидании зайти в книжный, найти одну из своих книг и самодовольно ткнуть пальцем в свою фотографию на обратной стороне обложки. Его вторая любовь осталась не впечатлена этим трюком, сказав ему, что знает с кем имеет дело и прочел все его книги. Азирафаэль был поражен этим заявлением и снова влюбился. Их отношения были совсем не похожими на его первые и ему это нравилось, он находил в этом своего рода умиротворение.       Его партнер не любил выставки, не любил даже литературные встречи, несмотря на то, что он любил читать, но Азирафаэля это ничуть не смущало. Он любил пробовать что-то новое и потому не возражал ходить на концерты, даже если музыка была не в его вкусе, был не против артхаусного кино и шокирующих перформансов. Ему казалось, что каждый день он узнает что-то новое и это наполняло его вдохновением. Его партнер имел специфическую манеру говорить. Все насчет него выходило за рамки «нормального», это восхищало Азирафаэля и заставляло влюбляться только сильнее. Ему казалось, что он был более осторожен со своими чувствами, наученный предыдущим опытом. Он ошибался. Очень сильно ошибался. Через год, прошедший с их знакомства, он был абсолютно потерян в любви и впервые в своей жизни задумался о том, чтобы быть открытым насчет своих отношений и ориентации в целом. Это был большой шаг, оказавшийся слишком большим, чтобы его совершить. Тогда он нашел поддержку и мягкое плечо, подарившее утешение, и он думал, что ему не нужно ничего больше для счастья. Он думал, что его понимают, что они хотят одного и того же и что им обоим достаточно того, что есть.       Следующий год с каждым месяцем, а ближе к концу — каждым днем, все сильнее убеждал его, что он был неправ. У него было невероятно много работы, он буквально утопал в ней и порой едва находил время на то, чтобы поесть и поспать. В то время, как его партнер, умирая со скуки, пытался внушить ему в довесок чувство вины за то, что он не уделял ему внимания. Азирафаэль старался изо всех сил исправиться. Когда время не оставляло ни минуты на что-то еще кроме работы, он откупался билетами на его любимое шоу, поездками на курорт для него и его друзей, и ему, казалось, было этого вполне достаточно, чтобы оставить его в покое. Когда работа позволила Азирафаэлю наконец вздохнуть свободно, требований стало только больше. Он брал его с собой на закрытые вечеринки, на которых он вынужден был находиться по работе, но даже этого было мало. Он просил, требовал, почти со скандалом, чтобы они появлялись вместе и на других мероприятиях, где была пресса и более широкая публика. Азирафаэль просил не заставлять его, пытаясь объяснить, почему он не может этого сделать, едва ли не умолял дать ему время, потому что, как и год назад, он был не готов к слухам, статьям в желтой прессе и еще меньше к тому, чтобы добровольно делать какие-либо заявления насчет своей личной жизни. Он чувствовал себя уставшим, он хотел хотя бы ненадолго отдохнуть от появления на публике и людей в целом, пожить месяц где-нибудь за городом, проводя дни на природе, не делая ничего и не думая ни о чем. Он просил всего лишь месяц. И он получил его.       По возвращению домой он узнал, что его жизнь была если не в руинах, то очень близка к этому. Его телефон разрывался от звонков, автоответчик переполнен, почтовый ящик ломился от писем. Азирафаэль хотел спрятаться от всего и вся, хотел вернуться обратно в тот загородный дом, где ему впервые за долгое время было так хорошо и спокойно. Но он знал, что это будет еще хуже, потому что там он останется наедине с самим собой и своими мыслями. Его вторая любовь оказалась гораздо коварнее первой. Был ли это его изначальный план или нет, Азирафаэлю в конечном счете было все равно, но он получил свою порцию славы. Он выдал журналистам целую историю их личной жизни во всех самых откровенных подробностях. Азирафаэль мог бы смириться с тем, что его интимная жизнь стала достоянием публики, кому, в конце концов, было до этого дело. Но он был совершенно сокрушен тем, что там были и те детали, которые были сказаны в моменты, когда он был наиболее уязвим и до невозможности открыт, детали, которыми он не должен был делиться, не стал бы делиться, если бы допустил даже мысль о том, что его доверие может быть предано самым ужасным образом. Ему повезло, что только два мелких издательства решились напечатать свои статьи, что принесло им больше проблем, чем прибыли. Остальные либо просто сообщили его агенту о том, что они не станут ничего печатать, либо просили деньги за то, чтобы этого не делать.       В конечном итоге, этот случай сыграл для его карьеры роль черного пиара, причем весьма неплохого, о чем его агент любил ему периодически напоминать. Его это никогда не утешало. Если он и хотел прославиться, а он никогда не стремился к этому, то исключительно за счет своей работы. Не так. Этот период стал для него одним из самых мрачных и положил начало многим его вредным привычкам, от которых ему пришлось избавляться годами. Азирафаэлю казалось, что его жизнь никогда не будет прежней. Ему казалось, что он никогда больше не сможет никому доверять и никого не подпустит к себе так близко. Ему казалось, что его сердце никогда не заживет. И в то же время жизнь подкидывала ему все новые и новые знакомства. Он встречал много действительно хороших людей, которые не стали для него друзьями только из-за его страхов и отчужденности. И все же со временем он стал чуть мягче и стал чуть менее категорично относиться к другим. Настолько, что в его жизни появилась его третья любовь.       Его карьера, можно было сказать с уверенностью, уже состоялась и чувствовала себя замечательно. Азирафаэль наконец мог себе позволить писать в своем темпе, без давления издательств и кого-либо в принципе. Мог бы не писать ничего вовсе, если бы хотел. У него не было больше нужды бороться за свое место в этой жизни, он мог ей просто наслаждаться. Где-то в это время в его жизни появились вечеринки, клубы и знакомства на одну ночь. Это было не совсем то, чего он действительно хотел, и случалось не так часто, но иногда ничего не значащая и ни к чему не обязывающая близость была всем, что ему было нужно в тот момент. В одну из таких ночей он встретил его. Кто-то из знакомых их знакомых мимолетно представил их. Он не имел ни малейшего представления о том, кем был Азирафаэль, не читал и даже не слышал ни об одной из его книг. Слово за слово и они разговорились. Вместе пили дорогие коктейли и танцевали в толпе, не смущаясь того, как неумело они это делали.       Азирафаэль не мог вспомнить, как именно он оказался у него в квартире, кто именно это предложил, но он помнил, как вместо того, чтобы провести ночь «как обычно», они говорили до самого рассвета, который встретили, сидя на балконе, наблюдая за тем, как солнце медленно выползает из-за горизонта, после чего пошли завтракать в кафе с самым ужасным кофе, что он пил в своей жизни, и после которого он решил, что он все же предпочитает чай. Как сильно Азирафаэль не убеждал себя, что никогда больше не втянет себя в отношения, какими бы они ни были, именно это он и сделал — позволил, быстрее, чем когда-либо прежде, своим чувствам закрутить его, оставив сбитым с толку и не понимающим, как он оказался там, где оказался. Он осознал, как был одинок все это время, как ему не хватало того, чтобы было с кем поделиться новостями дня и своими мыслями, чтобы его было кому выслушать и чтобы он мог слушать с неподдельным интересом в ответ. Азирафаэль все еще был осторожен и мало чем делился из своего прошлого, все еще держался за неким барьером, но он позволил себе привязаться, позволил себе вновь почувствовать себя влюбленным.       Его третья любовь была с ярко-зелеными глазами, длинными густыми ресницами, которые сводили его с ума, и ямочками на щеках, ради которых он был готов на все. Он рассказал ему о своей первой и, чуть более осторожно, о второй неудачной любви, оставивших глубокие шрамы. Он признался, что вряд ли сможет когда-либо довериться кому-либо, но попробует постараться ради него. И услышал шутливый ответ, что «не стоит». Азирафаэль никогда не встречал кого-нибудь столь же улыбчивого и столь же располагающего к себе. В то время как он сам в те времена был полной его противоположностью. Именно у него, как ему всегда казалось, он научился улыбаться и внезапно обнаружил, что собственная улыбка делает его счастливее. Они были вместе несколько прекрасных месяцев, когда к нему пришло осознание, что за все это время он не написал ни строчки. Задумываясь над причинами, он заметил, что у него не было ни единой идеи о том, что он мог бы написать. Ни даже мысли, из которой можно было бы что-то вытянуть. Но, что было еще хуже, он не заметил в себе ни зачатка желания даже пытаться. Это напугало его. Ему всегда казалось, что его беспорядочные мысли, воспоминания, фантазии, сплетенные в один спутанный клубок, — его неиссякаемый источник вдохновения. Они всегда были под рукой, стоило только чуть задуматься и иметь перед собой кусок бумаги и ручку. И только тогда, сидя перед своей обожаемой печатной машинкой несколько часов к ряду, до него вдруг дошло, что это было далеко не все, что позволяло ему всю его сознательную жизнь превращать хаос собственного сознания в осмысленные истории. Азирафаэль проводил целыми днями почти без движения, на грани медитативного анабиоза, гипнотизируя пустые страницы, в ответ гипнотизирующие его своей белизной, жаждущие чернил. И оставлял их такими же жаждущими.       В эти дни он не хотел видеть жизнерадостную улыбку, не хотел слышать оптимистичных историй и обещаний, что все будет хорошо. Он хотел разделить свою печаль, хотел не чувствовать себя бесполезным, не чувствовать себя угрюмой обузой. Хотел совета отличного от того, чтобы пойти на очередную вечеринку, чтобы развеяться. И все равно шел, теряя себя на время, все дольше и дальше с каждым разом. Третья любовь Азирафаэля не принадлежала ему одному и он знал об этом, от него это никогда не скрывалось и все же узнать об этом ему было очень странно и немного обидно. Он сказал ему, что они никогда не договаривались о том, чтобы быть только друг с другом, никогда ничего друг другу не обещали, и это было правдой. Разве что Азирафаэлю все это казалось очевидным, но таковым оно являлось только для него. Он много думал над этим и решил для себя, что покуда он — тот, к кому возвращаются, тот, с кем хотят проводить помимо ночей еще и дни, он сможет с этим примириться. С чем он так и не смог примириться, так это с тем, что вечеринки и времяпрепровождение в целом становились все более дикими и все дальше затягивали его на дно. Азирафаэль видел приближение некой черты, за которой лежала совсем иная жизнь, скорее выживание, существование, чем «жизнь», и шел к ней семимильными шагами, не в силах остановиться.       Он очнулся на самом краю, прямо перед чертой, лежа на холодном кафеле ванной комнаты у себя дома в ледяном поту и состоянии, когда он видел себя будто бы со стороны, в полном одиночестве и с четким решением, что с него хватит. Как бы плохо ему не было на душе, как бы сильно он не любил своего «третьего», он не мог продолжать идти вместе с ним по этой дороге. У него еще были надежды на то, что он вернется к прежнему себе, что он снова сможет быть счастливым по-настоящему, без синтетической стимуляции. Азирафаэль лежал тогда, глядя в потолок, чувствуя как глаза жжет, слишком обезвоженный для слез, и думал о том, что он делает со своей жизнью, что он оказался в этом положении, и почему ему так больно даже думать о том, что его «любовь» оказалась очередной зависимостью. Настоящая любовь не может быть однобокой, не может подпитываться только от одной из сторон. Настоящая любовь не может причинять такую боль, не может оставлять такие глубокие шрамы, не давая ничего взамен. Поэтому он решил, что на этот раз со своей зависимостью он должен был покончить сам.       Азирафаэль нашел его в очередном клубе. Он подготовил целую речь с рациональным объяснением, почему им стоит расстаться, хотя бы на время, с извинениями и оправданиями, потому что считал, что так правильно и что он достоин хотя бы этого. Как бы он не готовился, слова не давались ему легко, ему пришлось прерываться и скрывать вставший в горле ком за кашлем. Азирафаэль ожидал обиду, отрицание, возможно даже скандал, был к ним почти готов, вместо чего он увидел столь любимую им улыбку, ощутил на своей щеке легкий поцелуй и пару слов о том, что они отлично провели время. И все. Больше ничего. Будто ему было абсолютно все равно. Будто не было всех тех месяцев, проведенных вместе, чего-то особенного, что было только для них двоих. Будто они расставались после той самой ночи, оставшейся в воспоминаниях горьким вкусом мерзкого кофе, едва зная друг друга. Будто его слова и чувства не значили совсем ничего. Азирафаэль думал, что ничто не сможет ранить его сильнее, чем предательство, и вновь ошибся. Внезапное безразличие от того, кто всегда казался к нему столь внимательным, пусть и по-своему, кто всегда был к нему так добр и от кого он ожидал чего угодно, только не безразличия, ранило не сильно, но так глубоко и больно. От него на сердце остался не шрам, а тонкая дыра, проходящая насквозь, кровоточащая каждый раз, стоило ему только подумать о том, чтобы полюбить вновь. _________________________       Азирафаэль никогда не пытался забыть, что было, наоборот, он возвращался к прошлому вновь и вновь, изучая его, глядя на свою жизнь и самого себя со стороны, всматриваясь в незамеченные ранее детали, учась на собственных ошибках. Он думал, что каждый раз отталкивал его все дальше от будущих попыток найти кого-то, от новой порции душевной боли. Каждый раз делал укромное место, оставленное для любви, все шире и глубже, вырывая из него по кусочку. Азирафаэлю казалось, что он боялся влюбиться, его разум велел ему быть осторожнее и внимательнее, не поддаваться сердцу, в то время как сердце все сильнее желало стать вновь наполненным чем-то светлым и теплым. Чем-то, что было ему незнакомо с самого детства, о чем он столько читал и писал сам. Азирафаэль всегда был любвеобильным, это не было для него самого секретом, но то самое особенное и уязвимое место в своем сердце он всегда хранил для кого-то одного, кого-то, кто сможет там остаться, кто не оставит новый шрам, как вырезанные на дереве инициалы. И сейчас, стоя на кухне, размышляя о том, чувствовал ли он в действительности когда-либо заботу, он начал догадываться, что его сердце медленно, но верно наполняется Кроули.       Кроули проник в каждый аспект его жизни: добрая часть его мыслей была о нем, он проводил с ним едва ли не каждый день, он позволил ему играть на струнах своей души и с нетерпением ждал новых встреч, как не ждал никогда со времен своей молодости. Тем не менее, Азирафаэль не мог избежать сравнения его с теми тремя. Он использовал свой печальный опыт, как лекало, пытаясь понять, как действовать, и Кроули не вписывался ни в один из множества его потрепанных шаблонов. Азирафаэль с первой их встречи ощутил нечто отличное от того, что испытывал раньше. С другой стороны, каждые его отношения были не похожи на другие. Он решил для себя, что уже слишком стар для того, чтобы испытать новую боль, не был уверен, что у него будут силы от нее оправиться. И все же… И все же Кроули был другим. С Кроули все было иначе и казалось таким естественным и умиротворяющим. Но, что радовало Азирафаэля гораздо больше, это то, как изменился сам Кроули. В день их с Мюриэль переезда, он показался ему излишне хмурым, холодным. Он был вежливо учтив, но не более того. И потом, мало-помалу, он становился все мягче, все менее замкнутым, все более собой. Азирафаэль не имел ни малейшего понятия, каким он был на самом деле, но видел в нем, как в отражении в зеркале, те же барьеры, те же защитные стены, что выстроил для себя он сам, и догадывался, что может его за ними ждать.       Теперь Кроули порхал по его кухне, буквально скользя по полу в своего рода танце, отбивая ногой ритм, сам того не замечая, и, Азирафаэль был в этом практически уверен, напевая что-то про себя. Он был совершенно очарователен, настолько, что Азирафаэль время от времени щипал себя, чтобы убедиться, что все это ему не снится, что он не придумал себе Кроули в качестве утешения, потому что поверить, что ему могло так повезти после стольких лет, никак не получалось. Он был абсолютно им сражен и чувствовал, что вряд ли сможет вновь подняться. Он почувствовал на своих глазах внезапно выступившие слезы, выжатые под давлением урагана эмоций, и поспешил устремить свой взгляд вниз прежде, чем их заметили.       Кроули и правда напевал про себя. Напевал бы вслух, если бы много лет назад ему не сказали, что это раздражает и ему не стоит этого делать, поэтому он пел только когда был совершенно один. Даже Мюриэль никогда не слышала его пения. За исключением одного раза, когда она пришла домой раньше, чем должна была, и, еще не зайдя на кухню услышала, как он насвистывал какую-то мелодию, прервавшись пару раз на то, чтобы пропеть пару строчек, но стоило ей ступить за порог, как он тут же прекратил и старательно игнорировал ее вопросы об этом. Для Кроули это было чем-то исключительным и очень личным, он напевал только в моменты, когда был чем-то по-настоящему увлечен или был в особенно хорошем настроении, что случалось крайне редко, но в последние несколько месяцев все чаще. Он закончил раскладывать перед собой ингредиенты и посуду, довольный своей организованностью и тем, что хоть раз в жизни ничего не забыл и следовал плану, который сам же и составил. Он мысленно похлопал себя по плечу за это. Кроули потирал руки, готовый к тому, чтобы перейти к следующему этапу, и обратил свой взор на стоящего на входе Азирафаэля. Улыбка медленно сползла с его лица, когда на короткий миг, прежде чем он успел опустить голову вниз, он заметил слезы в его глазах. — Азирафаэль? — вопросительно обратился он к нему, искренне надеясь, что ему показалось. — Я… Я сейчас вернусь, — быстро бросил в ответ Азирафаэль прежде чем спешно направиться из кухни в сторону ванной комнаты.       Кроули был в полной растерянности. Он что-то не то сделал? Может, что-то не то сказал, хотя он не сказал с тех пор, как они выехали с парковки супермаркета, почти ни слова. Может, для Азирафаэля все это было слишком? Или, возможно, после их поцелуя у ресторана он ожидал чего-то другого, пока Кроули настаивал на своей дурацкой идее идеального, как ему казалось, вечера? Он перебирал в голове все возможные неправильные варианты и решил вместо того, чтобы строить предположения, просто подождать. Прошло пять минут. Десять. Время тянулось мучительно медленно. Кроули чувствовал, как где-то в животе неприятно ворочается предчувствие, что он опять все испортил. Едва он подумал о том, что в худшем случае он просто извинится и уйдет, как Азирафаэль вернулся на кухню. Его глаза и нос были чуть покрасневшими, но в них не было больше той тяжелой печали, которую Кроули заметил, когда они сидели в машине. — Прости, что так внезапно убежал, — сказал Азирафаэль, не дожидаясь не успевшего прозвучать вопроса. — Ты в порядке? — осторожно спросил Кроули, не осмеливаясь подойти ближе, как бы ему не хотелось коснуться его, утешая, что бы его не тревожило. — Я… — Азирафаэль внезапно запнулся, останавливая себя от того, чтобы как обычно улыбнуться и соврать. — Я хотел сказать «да», но это не совсем так. То есть… Я в порядке, но… Черт…       Он прервался, сдавив пальцами переносицу и пытаясь собраться с мыслями, чтобы выдать наконец что-то вразумительное. Кроули подошел к нему, кладя руки на его плечи и чуть сжимая их. — Если ты не хочешь говорить, — произнес он спокойным тоном, — не заставляй себя. Ты мне не должен никаких объяснений. И если… если все это слишком, если я переборщил со своим энтузиазмом, если это не то, чего ты хочешь… — О, Кроули, — прервал его Азирафаэль, коснувшись ладонью его щеки, — конечно нет, все это… это прекрасно и… Я все только порчу.       Брови Кроули сделали неопределенное движение, выражающее что-то между непониманием и несогласием. — Ты не можешь ничего испортить! — ответил Кроули тоном, намекающим на то, что он услышал нечто вздорное. — Этот вечер для тебя. Для нас. Как бы он ни прошел. Если хочешь, мы можем оставить все это и ничего не делать. Или, если хочешь побыть один… — Нет! — резко прервал его Азирафаэль, активно мотая головой. Это совсем не то, чего он хотел и совсем не то, что он пытался сказать. — Я не хочу быть один. Прости, я просто… Я даже не знаю как объяснить…       Он сделал глубокий вдох. Как ему уложить в пару предложений почти тридцать лет своей жизни? Как ему обернуть в осмысленные слова то, что с трудом умещалось в голове, что горело неукротимым огнем в груди, что вопреки всем его ожиданиям он вновь испытывал, сильнее и ярче, чем когда-либо прежде? — Знаешь, — робко произнес он, решив начать издалека, — никто и никогда раньше не делал для меня ничего подобного. — Никто не готовил тебе ужин? — искренне удивился Кроули.       Азирафаэль помотал головой в ответ. Дело было, разумеется, не только в ужине. Но, как ни странно, никто и правда для него не готовил. Ни с кем он не делал что-то по-настоящему вместе. Никто не пытался его научить чему-то не потому что ему не хватало каких-то знаний, а потому что это было нечто простое и в то же время по-особенному сближающее. Никто не видел его настолько насквозь, что каждый жест, каждое слово отзывались в его душе, словно они знали друг друга целую вечность. — Только ты, — на выдохе ответил Азирафаэль, пытаясь совладать с все еще бурлящими эмоциями. Кроули ничуть ему в этом не помогал, своим взглядом проникая под кожу, вызывая мурашки, подходя чуть ближе и беря его за руки, делая его ноги ватными.       Азирафаэль вдруг осознал, что ему не нужно ничего объяснять, заметил где-то в глубине карих глаз понимание всего, что он с непомерным усилием пытался из себя выжать. Кроули приблизился к нему и осторожно коснулся его губ своими. Так легко, так деликатно, так необходимо. Все, что Азирафаэлю было нужно, чтобы смыть из его сознания остатки сомнений, чтобы дать ему понять, что Кроули никогда не войдет в список его «зависимостей», чтобы поддаться окончательно и бесповоротно своему измученному одинокому сердцу так неистово жаждущему любви.       Кроули медленно отстранился, стараясь сделать расставание как можно менее резким. — Их упущение, — сказал он, заставив Азирафаэля задуматься о чем вообще идет речь. — «Путь к сердцу лежит через желудок» или что-то в этом роде…       Кроули сам не знал, что именно он хотел этим сказать. Хотя, конечно он знал. Но вместо того, чтобы признаться, что он готов был приготовить ему что угодно и сколько угодно, если бы это сделало его счастливым, он сказал то, что сказал, чувствуя себя еще более глупо. Сказать что-то пусть незатейливое, пусть звучащее как фраза из дешевого романа в мягкой обложке, но идущее от самого сердца, всегда казалось ему гораздо сложнее, чем неуместно пошутить или сказать что-то нелепое. — Не знаю как ты, а я все еще очень голоден, — сказал Кроули после небольшой неловкой паузы, на что Азирафаэль улыбнулся, а затем и вовсе рассмеялся. — Я тоже, — ответил он, все еще широко улыбаясь. — Может ты наконец расскажешь, что мы собираемся готовить? — Это очень простой рецепт, который потребует минимальных усилий, — сказал Кроули воодушевленно, почти восторженно. — Уверен, тебе понравится.       Азирафаэль посмотрел на него с щепоткой сомнения, но он был готов к чему угодно, и если и был в чем-то уверен, так это в том, что скучать ему точно не придется. — Ты, как никто другой умеешь отвечать на вопрос, не отвечая на него по сути, — отметил он. — Если я скажу тебе название блюда, будет не так интересно. Должен остаться хоть какой-то сюрприз.       Азирафаэль усмехнулся. Ему никогда не хватало терпения ни на то, чтобы делать сюрпризы, ни на то, чтобы их получать. Он всегда хотел знать, что его ждет впереди. То что Кроули пригласил его на свидание, оказалось сюрпризом само по себе. Когда он узнал, где именно им предстояло встретиться, он был крайне заинтригован, прекрасно понимая, что Кроули не мог себе позволить полноценный ужин в роскошном ресторане, и, даже если у него были бы на то деньги, он предпочел бы их потратить на что угодно, но не еду.       Азирафаэль с момента назначения встречи гадал, что его ждет в этот вечер и ни одна из его догадок не оказалась близка к тому, что он в действительности получил. Кроули хотел впечатлить его, у него это получилось гораздо лучше, чем он на то рассчитывал, хотел, чтобы это место, которое оставило в его памяти незабываемое впечатление, как того и добивался Азирафаэль во время их первой встречи, запомнилось чем-то особенным и для него. Он даже не догадывался насколько успешным он окажется в своих усилиях. Азирафаэль был поначалу заинтересован, затем удивлен, видя два бокала вина и внезапную уверенность на лице Кроули, восхищен озвученным им планом на вечер настолько, что осмелился на поцелуй, для которого так долго ждал подходящего случая, и в итоге оказался окончательно поражен осознанием того, что для него значил этот вечер, только начавший набирать обороты. Он был готов к любому сюрпризу, будучи уверенным, что не окажется разочарован. — Как и обещал, я буду учить тебя готовить, — продолжил Кроули, чуть нервно, но с явным энтузиазмом. — Разумеется, одного раза вряд ли достаточно, чтобы научиться всему, но мы начнем с самых основ.       Азирафаэль чувствовал себя учеником, внимательно слушающего своего учителя и следящим за каждым его движением. Слишком внимательно. Настолько, что каждое его слово вызывало ворох фантазий и мыслей, наслаивающихся друг на друга. За своими мыслями он не заметил, как Кроули перестал говорить и протянул ему руку, приглашая к кухонному острову, на котором уже все было подготовлено для того, чтобы приступить к «уроку». Азирафаэль вдруг осознал, что волнуется, будто он и правда ученик, которому нужно продемонстрировать свои знания перед классом. Он вложил свою чуть влажную ладонь в ладонь Кроули и, ощутив как он слегка сжал ее, чуть заметно проведя по ней большим пальцем, сразу же расслабился. Это не школа, ему не о чем переживать, он в надежных руках. Мягких, теплых и таких приятных на ощупь. Они вместе подошли к столу, на котором лежала разделочная доска, нож и все продукты, что они купили ранее, вымытые и аккуратно разложенные по своим тарелкам. — Для начала нам нужно почистить картошку, — сказал Кроули, улыбаясь. Это было слишком просто, почти недостойно внимания, но это нужно было сделать, и он не хотел упускать ни шага в процессе. — У тебя только одна овощечистка, так что ты бери ее, а я использую нож.       Азирафаэль взял в руки предложенную ему овощечистку и неуверенно начал выводить ей спираль по картофелине, стараясь не прерывать линию отделяемой кожуры, делая из нее своего рода гирлянду. В то же время Кроули орудовал небольшим ножиком смело и резко: очистки отлетали, как щепки. Азирафаэль, бросив взгляд на то, что и как он делает, слегка запаниковал, видя, как нож проходит в опасной близости от его пальцев. «Он знает, что делает» — убеждал себя он и старался не обращать на это слишком много внимания, увлеченный своим занятием. К своему удивлению он обнаружил в нем странное удовлетворение. Было в нем нечто медитативное. Кроули закончил со своей половиной и внимательно следил за тем, что делал Азирафаэль. Его педантичность в том, что не требовало никакой осторожности или аккуратности, вызывала у него странное чувство умиления. — Тебе не обязательно так стараться, — сказал он, наблюдая, как третья картофелина медленно в круговом непрерывном движении лишалась своего покрова. — Главное, чтобы не осталось кожуры и глазков. — Я делаю это неправильно? — спросил Азирафаэль и тон его голоса заставил Кроули пожалеть о том, что он сделал это дурацкое замечание. — Нет, вовсе нет, — поспешил ответить он. — Тут нет правильного или неправильного. Делай так, как тебе нравится. Забудь о том, что я сказал. У тебя отлично получается.       Азирафаэль кивнул, улыбнувшись, и вернулся к своей задаче. Кроули вдруг вспомнил, как сам пытался помогать по кухне, будучи еще совсем ребенком, и его попытки встречали только критику. Он ненавидел делать что-то, когда за ним наблюдали, даже спустя многие годы, ему было проще в одиночестве, без давящего со всех сторон надзора и неуместных комментариев. Даже если это было не упрека ради, а чтобы помочь. Последнее, что он хотел — быть тем самым противным голосом, звучащим где-то над ухом, отбивающим желание делать даже то, что ты искренне любишь. Он никогда не думал, что сможет любоваться тем, как кто-то чистит картошку. Азирафаэль делал это по-особенному бережно и по-своему артистично. Кроули задумался, было ли в нем хоть что-то, чем он не мог любоваться, не отрывая взгляда часами. Прежде, чем какой-либо ответ пришел ему в голову, последняя картофелина была почищена. Азирафаэль победно отложил овощечистку в сторону и приготовился к следующему этапу. — Теперь, — сказал Кроули, протирая столешницу после того, как они выбросили все очистки, — когда с самым скучным этапом покончено, мы приступим к самому сложному и важному. — Скучным? — Азирафаэль, казалось, был всерьез удивлен этим заявлением. — Мне было достаточно… хмм… «весело» — не совсем подходящее слово. Но в этом что-то есть. По-крайней мере, мне понравилось. — Ты первый человек, которому нравится чистить картофель, — ответил Кроули с улыбкой. — Подожди, когда мы доберемся до куда более интересных вещей.       Азирафаэль улыбнулся в ответ. Ему действительно пришлась по душе умиротворяющая монотонность работы, позволяющая думать о чем-то отвлеченном. И он заметил, как внимательно на него смотрел Кроули. Он подумал сначала, что он просто следил за тем, что он делал, но одного мимолетного взгляда хватило, чтобы понять, что дело было не в этом. В выражении его лица, расслабленного и обворожительного, проявлялась нескрываемая симпатия, влюбленность. Азирафаэлю хотелось верить, что он именно увидел это все в его лице, его взгляде, а не дорисовал в воображении желаемое. Он всматривался в него сейчас и видел сквозь вновь обретенный налет сдержанности то же тепло и мягкость и понимал, что ему не показалось. Его сердце слегка подскочило, отозвавшись на то, что видели его глаза, на то, что заставляло идти мурашки по коже, то, что он ощущал всей душой и чему его разум так усердно пытался найти рациональное объяснение. — Все хорошо? — спросил Кроули, заметив, как он чуть заметно содрогнулся от пробежавшей по телу дрожи. — Более чем, — ответил Азирафаэль, искренне улыбнувшись так сильно, как только мог. Он чувствовал себя странным образом счастливым и с нетерпением ожидал, что будет дальше. — Что теперь?       Кроули взял в руки картофелину и коснулся большого поварского ножа, лежащего рядом с разделочной доской. — Самое важное — научиться обращаться с ножом, — серьезно заявил Кроули.       Азирафаэль мельком взглянул на свой палец, украшенный тонким шрамом, напоминающим о поистине незабываемом вечере, и слегка коснулся его. Кроули заметил это, но решил ничего не говорить. Он все еще чувствовал себя виноватым за тот небольшой инцидент и решил, что просто обязан показать Азирафаэлю, как правильно держать нож и как ставить вторую руку, чтобы избежать подобного в будущем. Так же, как он когда-то учил тому же самому Мюриэль. — Рукой, которая держит то, что ты собираешься резать должна стоять так, чтобы пальцы были перпендикулярны поверхности стола, — сказал он, демонстрируя. — Вот так. Нож скользит параллельно пальцам, таким образом будет гораздо меньше шансов порезаться.       Он произвел несколько медленных движений, отрезая от картофеля пару ровных кругов. Азирафаэль внимательно следил за тем, что он делал и еще более внимательно слушал, стараясь всматриваться в изящные руки не слишком пристально. Безуспешно. Он не мог оторвать взгляда. — Теперь попробуй ты, — сказал Кроули, вырывая его из мира прекрасных фантазий обратно в реальность, и уступая ему место перед разделочной доской.       Азирафаэль вновь почувствовал, что волнуется. Будто он делал что-то действительно важное, не допускающее ошибки. Он неуверенно взял в правую руку нож. Левую он положил поверх картофеля так, как это делал Кроули, и, бросив на него взгляд, нашел в его выражении лица подтверждение, что он все делает правильно. Азирафаэль очень медленно и осторожно отрезал два круга, на третьем он поставил нож слишком близко к краю среза и, когда нож резко скользнул, отсекая полукруг, он дрогнул, испугавшись, и одернул руку. — Черт! — вырвалось у него. Он положил нож и встряхнул руки, пытаясь унять мелкую нервную дрожь. — Ничего страшного, — Кроули старался звучать ободряюще и подошел чуть ближе. — Мы можем попробовать вместе, если хочешь.       Азирафаэль вопросительно посмотрел на него, заинтересованный тем, как именно он планировал это сделать, и молча кивнул. — Делай все то же самое, я буду тебя направлять, — сказал Кроули, вставая позади него и выглядывая из-за плеча.       Азирафаэль последовал его указанию и был уже готов предпринять новую попытку, как вдруг почувствовал прикосновение на своих руках, тепло на своей спине от Кроули, подошедшего к нему почти вплотную. Он замер на мгновение, неуверенный, что именно происходит. Его рука осторожно двинулась, поддаваясь повелению другой, более уверенной, медленно ведущей ее. — Я буду помогать, только если понадобится, — произнес Кроули, он почувствовал теплый бриз его дыхания на своем ухе. — Ты не против?       Азирафаэль был не уверен только в том, что ощущал в данный момент. Эти странные объятия сбивали его с толку. В них не было, не предполагалось ничего романтического, но он ощущал их именно такими и хотел, чтобы они длились как можно дольше. — Нет, — ответил он, боясь пошевелиться.       Азирафаэль медленно поднес руку с ножом к картофелине, на которой покоилась другая. Он ожидал ощутить, как тяжесть второй руки сделает его движение более скованным, но все было ровно наоборот. Ладонь Кроули обхватывала его собственную так нежно, так легко, что он ощущал только ее тепло, она была едва осязаемым вдохновляющим присутствием. Азирафаэль медленно провел ножом, отделяя идеально ровный круг. Где-то в конце движения он почувствовал почти незаметную помощь, направление, придающее уверенности. Второй круг, третий, четвертый. Его движения стали приобретать последовательность, стали более определенными, более точными. Он чувствовал, как руки, призванные ему помочь, касались его все легче, оставляя действовать самому. Азирафаэль внезапно подумал, что хотел бы совершить ошибку, чтобы почувствовать, как хватка на его собственной руке становится жестче, исправляя, уберегая. Хотел узнать как это ощущается. Он внезапно осознал насколько близко был Кроули. Чувствовал лопатками тепло его груди, ощущал на своих плечах его руки. Его ноги стояли совсем рядом, ему стоило отклониться назад совсем чуть-чуть и он ощутил бы своим задом… — Азирафаэль, — окликнул его Кроули, не повышая голоса. — Ты отвлекся.       Азирафаэль слегка развернулся, чтобы взглянуть на него. Он улыбался. Негодяй определенно знал, что делает, и ничуть не смущался. Кроули действительно знал, всегда мечтал о том, чтобы ощутить крепкие объятия со спины, пока он занимался чем-то вроде приготовления завтрака, представлял себе приятную тяжесть чужой головы на своем плече, дыхание на шее. Он обнаружил, что ему нравилось быть «по другую сторону» ничуть не меньше: касаться мягких рук, быть почти в объятии, стоя так близко и все же сохраняя немного расстояния, чтобы это не было слишком. Он желал этого «слишком», но не сейчас. Ему требовалось немало самообладания, чтобы не отложить все в сторону, развернуть Азирафаэля к себе, обнять его по-настоящему, поцеловать… Но Кроули не хотел торопиться. Он спешил всю свою жизнь, не тратя времени на сантименты и то, что когда-то считал лишним. С Азирафаэлем он хотел всего того, чего у него не было с другими, и больше всего неторопливой нежности, естественно вырастающей на почве всех их встреч, всех разговоров, всех взглядов и прочего, что в итоге и привело его к идее устроить это свидание. Кроули обратил внимание, как движения Азирафаэля замедлялись, а внимание рассеивалось, почти почувствовал, как его руки стали вдруг горячее, и понял, что он, должно быть думал о том же, о чем думал он сам. — Теперь попробуй сам, — сказал он, отходя в сторону, решив, что так будет лучше. Для них обоих. — Кроули, вернись, — Азирафаэль посмотрел на него почти умоляюще. — Я обещаю, что не буду больше отвлекаться.       Кроули медленно подошел к нему и вернулся к тому, как они были прежде: будто соединенное воедино двухголовое существо, руки лежащие поверх других, готовые в любой момент прийти на помощь. Азирафаэль сдержал обещание и старался сосредоточиться на движениях ножа. С каждым разрезом у него получалось все лучше и лучше, круги выходили ровными и практически идеальными по толщине. Его «учитель» им гордился и искренне улыбался его успеху. Он чувствовал себя так спокойно и хорошо, когда Кроули был так близко, и почувствовал себя покинутым, когда он все же отошел в сторону и встал по другую сторону кухонного острова, позволяя ему закончить свою работу самостоятельно.       Наконец куча целых картофелин превратилась в кучу аккуратных одинаковых по толщине кругов. Кроули одобрительно посмотрел на нее и еще более одобрительно с кивком и улыбкой взглянул на Азирафаэля, не менее него довольным результатами. — Вот видишь, это совсем не сложно, нужно лишь немного практики, — сказал он, обходя остров вокруг и становясь снова рядом с ним. — Теперь самое простое и самое интересное.       Он включил духовку, достал форму для запекания и поставил перед собой мерный стакан. — Нам нужно уложить картофель в форму, залить его соусом и отправить наконец готовиться, — сказал он торжественно. — Я уложу первые пару рядов, остальные — ты.       Кроули взял в руки стопку нарезанных кружочков и относительно быстрыми движениями выложил их наподобие чешуи. — Вот, — сказал он, демонстрируя результат. — Совсем не обязательно укладывать все идеальными рядами, все равно это все не будет видно, главное чтобы слой был относительно ровным и покрывал всю поверхность. — Звучит достаточно сложно, — ответил Азирафаэль неуверенно, на что Кроули махнул рукой. — А, ничего сложного, — сказал он. — Это единственный этап, на котором практически невозможно ошибиться.       Азирафаэль усмехнулся. С его способностями «практически» ему было вполне достаточно, чтобы все испортить. Поэтому, проигнорировав слова Кроули о том, что ему не обязательно стараться, он начал медленно и методично укладывать идеальные круги в не менее идеальные ряды. Когда первый слой был готов, он вопросительно посмотрел на Кроули, который наслаждался тем, с каким вниманием и заботой он выполнял свое поручение. — Что дальше? — спросил Азирафаэль, искренне заинтересованно. — Теперь тебе нужно смешать соус, — ответил Кроули, на что получил удивленный взгляд с толикой паники. — Это несложно. Мы будем строго следовать рецепту. Со временем ты сможешь это делать на глаз.       Азирафаэль кивнул и следовал шаг за шагом его инструкциям. Он налил ровно триста миллилитров сливок в мерный стакан, добавил туда щепотку соли и немного мускатного ореха, а затем выдавил зубчик чеснока, после чего аккуратно смешал все венчиком. Кроули макнул ложку в получившуюся смесь и, попробовав ее на вкус, удовлетворенно закивал. — Отлично! — сказал он. — Теперь мы зальем частью соуса первый слой, затем выложим сверху второй и так далее почти до самого верха формы.       Азирафаэль сделал все в точности, как он сказал. Ему нравилось следовать инструкциям, нравилось укладывать картофель рядами, нравилось делать все, что он делал. Он был практически уверен, что если бы не Кроули рядом, с его одобрением и легкой улыбкой, сглаживающей углы любой проблемы, весь этот процесс не вызвал бы у него и половины того же интереса и энтузиазма. На третьем слое Кроули не выдержал и присоединился к нему, чтобы тоже приложить руку к, у него не было на то сомнений, кулинарному шедевру. Их руки случайно пару раз соприкасались. Каждый раз они мельком смотрели друг на друга и тут же смущенно возвращались к делу. Совместными усилиями они дошли до финального этапа. — Осталось только натереть сыр и отправить все это в духовку готовиться, — объяснил Кроули. — Могу я это сделать? — спросил Азирафаэль. — Разумеется! Это твое детище, я лишь немного помогал. — Пфф, «немного». Без тебя ничего этого не было бы.       Азирафаэль слегка коснулся его руки. Он искал подходящего случая коснуться его еще раз. Убедиться, что новое прикосновение вызовет ту же волну мурашек, что и прежние. От его пальцев пробежал электризующий разряд. Этого должно было быть достаточно, чтобы убедить его, но… — Ты когда-нибудь пользовался теркой? — спросил Кроули, прерывая его мысли, за что он был благодарен. — Кажется, нет, — ответил он, едва краснея. Не потому, что ему было стыдно за это, — его мысли все дальше и дальше уплывали от приготовления ужина, все дальше и дальше они уходили в неизведанные, точнее забытые, просторы, пугающие своей необъятностью и препятствиями, которые они скрывали в тумане. — Не страшно, — сказал Кроули. — Это очень просто, разве что нужно быть немного осторожным.       Он протянул Азирафаэлю кусок сыра, предварительно освободив его из упаковки, и терку. Азирафаэль тут же принялся за дело, прилагая достаточно усердия и чуть спеша, желая поскорее закончить. Монотонные движения заставили его вновь отвлечься на собственные мысли. Он думал о том, что всегда мечтал научиться готовить, завидуя тем, у кого это получалось без особых усилий. Все его попытки, предпринятые в студенческие годы, заканчивались едва ли не катастрофически. Он все еще четко помнил едкий запах дыма, заполонивший кухню и задержавшийся в квартире, которую он делил с двумя сокурсниками, на целый месяц. С тех пор он опасался даже пытаться приготовить что-то серьезнее макарон, которые искренне недолюбливал.              В те годы он выживал за счет столовой, предлагающей приличную еду по более чем доступным ценам. Когда денег не хватало даже на это, он перебивался тем, что водилось на бесконечных вечеринках, и сэндвичами. По мере того, как улучшалось его финансовое положение, он уходил все дальше от того, чтобы предпринимать малейшие попытки готовить. Он любил вкусно поесть, всегда любил. И прекрасно знал, что его кулинарные способности настолько далеки от соответствия его собственным потребностям насколько это вообще возможно. И все же он хотел, чтобы было иначе. Азирафаэль видел в кулинарии особый вид искусства. В по-настоящему запоминающемся блюде заключалась нечто магическое, нечто неуловимое, что невозможно воспроизвести лишь строго следуя инструкциям — любовь того, кто его готовил. Азирафаэль не знал, как и что он должен был делать, чтобы создать нечто похожее на то, что любил сам.       Его «произведения» всегда выходили как минимум странными. Им всегда чего-то не хватало или что-то было в избытке, он никогда не понимал, что именно было не так и готов был поклясться, что всегда четко следовал рецепту. Азирафаэлю было почти стыдно признаться в том, что он находил совершенно потрясающими сцены из романтических фильмов, где пара сидела за ужином дома, при свечах и вине. Он всегда хотел нечто подобное в своей жизни, но этому было не суждено случиться по многим причинам, и он перестал даже мечтать. Когда Мюриэль пригласила его на ужин, он не подозревал, что тот вечер может настолько изменить его жизнь, вернув ей тонкий неповторимый вкус мечтательного ожидания чего-то нового.       Еще меньше он ожидал, что когда-либо будет сидеть на своей кухне и наблюдать за Кроули, готовящим для них двоих, который внезапно написал ему ранним утром, чтобы спросить есть ли у него планы на завтрак, после чего появился у него на пороге с пачкой яиц, овощами, тостами и ярым желанием позавтракать вместе с ним. Азирафаэль подумал тогда, что это было лучшее и едва ли не самое романтичное, что с ним когда-либо происходило, но не осмелился признаться в этом Кроули, лишь расхваливая результаты его труда, не оставив от них на тарелке ни крошки. И наконец сегодня Азирафаэль, лишь услышав о планах Кроули на вечер, готов был упасть к его ногам, осыпая благодарностями. За то, что думал о нем, за то, что воплощает его странные заветные мечты, которыми он никогда не делился, за то, что он стал для него надеждой на светлое будущее, в котором он сможет по-настоящему наслаждаться жизнью и в котором не будет места гнетущему одиночеству. Азирафаэль никогда не думал, что столь простые вещи вызовут в нем такую бурю эмоций, взбаламутят омут воспоминаний, уходящих едва ли не в самое детство, заставят его почувствовать себя молодым и беспечным, с игривыми мыслями в голове, вырисовывающими в детальных подробностях пряные фантазии. — Осторожно! — одернул его Кроули, перехватив его руку прежде, чем она успела соскользнуть на рабочую поверхность терки. Азирафаэль взглянул на свою руку и, осознав, что именно произошло, поднял глаза на Кроули, встретившись с ним взглядом.       Он ощутил очередной разряд, вызвавший мурашки, пробежавшие от предплечья к плечу, выше по шее и снова вниз по самому позвоночнику. Он не понимал, чем и как заслужил эту заботу. Не понимал, что ему делать с вихрем чувств, которые она вызывала. Азирафаэль почувствовал, как щипнуло нос и, прежде чем его глаза снова заслезились, он сказал неловкое «Спасибо» и уже более осторожно довел дело с сыром до конца. Кроули, наблюдая за тем, как медленно, излишне скрупулезно и равномерно он рассыпал сыр поверх блюда, схватил горсть и отправил ее прямиком в рот, наблюдая за его реакцией. Азирафаэль, не успев возмутиться, улыбнулся и сделал то же самое. — Ммм, — промычал он, пережевывая тающий на языке сыр. Кроули только кивнул головой в ответ, довольный тем, что он тоже оценил тонкий пикантный вкус.       Закончив с последним шагом, Азирафаэль открыл духовку и аккуратно погрузил форму внутрь. Он бросил на нее последний взгляд, ощущая, как текут слюнки при одной мысли о том, как будет выглядеть и пахнуть блюдо, когда будет готово снова вернуться наружу. Азирафаэль отвернулся от завораживающего теплого света и столкнулся взглядом с Кроули, который смотрел на него так же, как секунду назад он сам смотрел на содержимое духовки. Все мысли, едва ли отошедшие на задний план, накрыли его сбивающей с ног волной. Он думал о том, что ему стоило бы сказать что-то банальное и подобающее, что-то простое, возможно смешное, чтобы разбить эту неловкую паузу, что-то откровенное, пока смелость не оставила его. Вместо тысячи слов в воздухе повисла густая томительная тишина.       Вместо слов он шагнул навстречу Кроули и, прежде чем успел хоть ненадолго задуматься над тем, что он делает, обвил вокруг него руки и крепко поцеловал его. Он мечтал об этом весь вечер, еще сильнее с того самого момента, как поцеловал его впервые рядом с рестораном. Еще сильнее после того, как ему пришлось сбежать в ванную, чтобы привести себя и свои чувства в порядок. Азирафаэль не спешил и ждал пока Кроули ответит. Или оттолкнет его. Или… Никаких «или» не последовало. Ответ не заставил себя ждать и секунды, которой хватило на то, чтобы склизские пальцы сомнений успели коснуться его мыслей. Кроули положил руку ему на шею, притягивая еще ближе, делая поцелуй чувственным, углубляя его, горячими губами скользя по его, нежно и неторопливо лаская языком. Его вторая рука легла между его лопаток и осторожно продвигалась ниже, мимолетно возвращаясь обратно наверх.       Азирафаэль млел, отдаваясь во власть давно забытых ощущений. Наслаждался каждым касанием, терпким вкусом, которым он не мог насытиться, тяжелыми вздохами на грани стона. Его руки, будто обладая собственной волей, скользили вниз по такой приятной на ощупь рубашке, обводя контуры упругого тела, которое она скрывала, остановившись на поясе аккурат на линии брюк. Кроули в то же время терял остатки самообладания, сгорающие в жаре поцелуя, разлетающиеся на осколки от малейшего прикосновения. Он торопливо расстегивал пуговицы на жилете Азирафаэля, когда его губы, влажные и припухшие от длительного поцелуя, плавно переместились в сторону шеи, заслуживая томный звучный выдох. Кроули помог Азирафаэлю освободиться от жилета и, едва отбросив его в сторону, еще более спешно приступил к развязыванию бабочки и пуговицам на рубашке.       Он сдерживался как мог, привыкший к совершенно другому. Он обещал себе не торопится, обещал не давить и просто плыть по течению, только чтобы обнаружить себя посреди бурного потока, неконтролируемо закручивающего его и уносящего все дальше и быстрее от рациональности. Кроули никогда не имел опыта серьезных отношений. Даже с Диа его отношения были крайне далеки от серьезности. Тем не менее, он желал всей душой и разумом, чтобы с Азирафаэлем все было по-настоящему, «по-взрослому». Даже если из этого ничего не выйдет, он решил, что так будет лучше и справедливее для них обоих. Вся его решимость растворилась, расплавилась в страсти, все сильнее и ярче разгоравшейся в нем с каждым мгновением, когда он чувствовал на кончиках пальцев и на своих губах тепло нежной кожи, ощущал аромат парфюма, дразнящий обоняние, осязал едва ощутимую шершавость щетины и нерешительные прикосновения рук, расстегивающих пуговицы его рубашки, легко касаясь шеи. Кроули был абсолютно потерян в происходящем, он хотел Азирафаэля так, как не хотел никого и никогда в своей жизни, сгорая от желания. Его рука решительно скользнула по груди, игнорируя оставшиеся пуговицы, на миг задержалась на упругом чуть округлом животе, наслаждаясь ощущениями, медленно стала опускаться к брюкам, спотыкаясь о ремень, и осторожно касаясь области ниже.       Азирафаэль дернулся. В его затуманенной голове взорвалось, как воздушный шар, целое облако мыслей, заполняя собой все пространство, вызывая мимолетную панику. — Кроули… Кроули, подожди, — пробормотал он, отстраняясь, делая шаг назад, невольно отталкивая его от себя. — Прости, — ответил он, уставившись в пол, не решаясь взглянуть на Азирафаэля. Что-то оборвалось в нем в момент, когда он почувствовал, как рука, нежно касавшаяся его груди, вдруг резко и жестко вклинилась между ними, отталкивая. Он подумал, что на этот раз он действительно все испортил. — Я не должен был… — Нет, нет, нет, Кроули, дело не в этом, — быстро проговорил Азирафаэль в попытках объясниться. — Дело не в тебе. Это мне стоит извиниться. Я… Я не хотел так резко прерываться, тем более оттолкнуть. Прости.       Он прервался ненадолго, давая им обоим немного времени, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. — Ты не сделал ничего, чего бы я не хотел, — продолжил он медленно, взвешивая каждое слово. Кроули посмотрел на него, смятение промелькнуло в его взгляде. — Дело во мне. У меня никого не было очень давно.       Азирафаэль задумался над собственными словами. Как давно в действительности он был один? Как давно он испытывал с кем-то близость? Пять лет? Семь? Почти десять. Таков был ответ. В то самое мгновение, когда он осознал, как далеко он уже зашел впервые за все это время, и как сильно он хотел зайти еще дальше, он также осознал, что достиг некой точки невозврата. Если бы он позволил себе поддаться своим желаниям, у него не было бы шанса все обдумать в последний раз, он не смог бы больше остановиться. Азирафаэль знал себя слишком хорошо, чтобы понять, что это был его последний шанс на то, чтобы повернуть назад, не рискуя разбить свое сердце так, что его невозможно будет собрать обратно. Он уже был достаточно потерян в своих чувствах, впустив Кроули в свои мысли и жизнь, он уже перешел множество границ, которые сам же тщательно выстраивал для себя, чтобы никогда не повторять прошлого, он уже был по уши влюблен и не знал, что с этим делать. — Я никогда тебе не рассказывал о своей личной жизни, — продолжил Азирафаэль. — Я не думал, что когда-либо захочу вспоминать о том, что было, но прошлое внезапно стало отравлять мое настоящее и, мне кажется, будет несправедливо держать тебя в неведении почему я веду себя так, как веду.       Азирафаэль рассказал ему о своей первой любви, о предательстве второй и о опустошающем разочаровании в третьей. Он старался быть краток и емок в своей истории, достаточно, чтобы послужить объяснением, но не слишком детально. Кроули слушал его очень внимательно и, чем больше он рассказывал, тем больше ему хотелось подойти к Азирафаэлю и обнять его, запоздало утешая. Кроули не догадывался, что за теплой милой улыбкой и добрыми глазами, которые ему так нравились, скрывалось так много. Он знал, догадывался по их многочисленным разговорам на всевозможные темы, что очарование и дружелюбие Азирафаэля были результатом работы над собой, что его жизнь была отнюдь не такой простой и безоблачной, как могло показаться при первой встрече с ним. Кроули был почти в ярости, услышав о том, как поступил с ним его второй партнер. Он был уверен, что окажись он на его месте, он бы окончательно потерял веру в людей и тем более забыл бы дорогу в сторону отношений. Он вдруг понял, что для Азирафаэля их встречи были не менее сложными, чем для него самого, разве что по совершенно другим причинам, и не менее желаемыми, раз они раз за разом возвращались друг к другу и в итоге оказались здесь. — После всего, что было, после многих лет, проведенных в одиночестве, — сказал Азирафаэль, завершая свою историю, — я был уверен, что никогда больше не захочу быть с кем-то всерьез, до тех пор пока не встретил тебя. Я не искал ничего кроме новых знакомств, дружбы, если повезет. После нашей первой встречи я почувствовал нечто давно забытое, что привело меня в тот дурацкий бар на той улице, мы встретились снова, и я только убедился в том, что мне не показалось. После того самого вечера я наконец понял, что я хочу большего, хочу хотя бы попробовать. И сегодня… Боже, ты даже не представляешь, как сильно я хотел бы…       Ему понадобилось мгновение, чтобы перевести дыхание. Кроули осторожно подошёл к нему и положил свою руку поверх его. Азирафаэль ощутил безмерную благодарность за этот небольшой жест поддержки, который только убедил его в правильности принятого им решения рассказать ему все, что он рассказал. — Я бы не стал говорить все это, — продолжил он, — если бы не считал, что ты заслуживаешь от меня честности. Правда в том, что… Мне страшно, Кроули. Я знаю, что могу тебе доверять, уже доверяю больше, чем кому либо. Я знаю, что ты не причинишь мне той боли, что причиняли другие. Я знаю все это, но где-то в глубине души я все еще боюсь сделать следующий шаг. Боюсь, что если я ошибаюсь, то… У меня больше нет тех друзей, что помогали мне прежде пройти через любые трудности, моя работа давно перестала быть активной настолько, чтобы в ней можно было забыться. Я не уверен, что смогу справиться с новой порцией душевной боли, если мне придется через нее пройти. И это пугает меня так же сильно, как и мысль, что я могу упустить единственную возможность на счастье. Я не думал, что смогу вновь не просто влюбиться, но привязаться к кому-то настолько сильно. И я боюсь, что если я поддамся своему сердцу сейчас, то у меня не останется другого выбора, кроме как идти до самого конца, даже если это уничтожит меня.       Кроули внезапно ощутил ком в горле. Он слышал в этих словах признание. Чувствовал, как свои собственные, сомнения, разрывающие между тем, что велит разум и тем, что велит сердце. Он знал все это слишком хорошо, он стоял на пороге похожего выбора и принял для себя решение. Кроули легко провел пальцами по руке Азирафаэля, успокаивая. — Мне так жаль, — сказал он, прокашлявшись, — что твоя личная жизнь сложилась именно так. Ты этого не заслужил. — Я в этом не уверен, — тихо вставил Азирафаэль. — Я уверен, — ответил Кроули. — Я встречал достаточно не самых лучших людей, чтобы знать наверняка, что ты не один из них. Я понимаю твои страхи, и теперь я гораздо лучше понимаю почему ты сомневаешься. Я далеко не идеален, бываю совершенно невыносим и все прочее. Я не обещаю тебе, что, если мы будем вместе, наши отношения будут без изъянов. По правде говоря, я не имею ни малейшего понятия какими они могут быть, у меня никогда не было ничего подобного. Я не обещаю, что мы никогда не будем ссориться по мелочам, не обещаю, что мы никогда не дойдем до того, чтобы на дух не переносить друг друга. Но я обещаю тебе, что как бы все не обернулось, я никогда не причиню тебе боли, даже если я стану тебя ненавидеть, я никогда не предам тебя. И, если ты решишь, что нам лучше остаться друзьями, я пойму.       Азирафаэлю не нужно было принимать никакого решения, его сердце решило все за него. С каждым словом он только сильнее убеждался в том, что оно было единственным правильным. С каждой фразой и тем, как они были произнесены, он ощущал все отчетливее, как по его груди разливается тепло, представлял все ярче поистине светлое будущее, в котором они будут вместе. Не идеальное, ему не нужен был идеал, но такое, в котором не будет места ни лжи, ни секретам, ни разочарованию. — Я не хочу остаться друзьями, никогда не хотел, — сказал он, подходя ближе к Кроули. — Ты сделал для меня столько, что это просто невозможно. Мне кажется, что я безнадежно влюблен в тебя.       Сердце Кроули пропустило удар. Еще одно признание, более явное и открытое. Он увидел перед собой совсем другого Азирафаэля: нежного и ранимого. Его голубые глаза светились ярче, чем когда-либо прежде. Кроули не верил в любовь. Он всегда считал, что большинство путает с ней влюбленность и мимолетную страсть. Он всегда считал, что настоящая любовь не возникает из ниоткуда, она взращивается совместными усилиями, тяжелой работой и компромиссами. Когда он встретил Азирафаэля, всего лишь на мгновение ему показалось, что он ошибался. Но лишь на мгновение. Кроули был влюблен, так сильно и отчаянно, что готов был пожертвовать своими привычками и принципами, только чтобы дать этой влюбленности вырасти в нечто большее. Он смотрел на Азирафаэля со всей нежностью и признательностью. Он ожидал от этого вечера чего угодно, только не такой чистосердечной искренности, не слов, которые обещали больше, чем он позволял себе мечтать.       Азирафаэль был единственным человеком, который признался ему, что влюблен в него, единственным, от которого он хотел это услышать, и, услышав, почувствовал себя окрыленным. Кроули притянул его в объятия и ощутил, как он осторожно обвивает его руками, утыкаясь лицом в плечо. Он провел по его светлым волосам, шелковистым и мягким, как пух, и почувствовал себя счастливым. Он никогда не думал, что может испытывать нечто подобное просто находясь рядом с кем-то. Нечто особенное и совершенно бесценное.       Кроули вдруг обратил внимание на аппетитный запах, медленно плывущий по кухне со стороны духовки. За всем, что произошло в последние полчаса он почти забыл о детище их кулинарного опыта. В столько короткое время оно перестало быть чем-то хоть немного значительным, хотя, как ему казалось, оно должно было быть главным событием вечера. Все вдруг стало неважно после всех слов, прикосновений, объятий, поцелуев и признаний. Когда Азирафаэль нерешительно отстранился через некоторое время, чтобы взглянуть на него своими дивными ярко-голубыми глазами, он тоже почувствовал в воздухе совершенно волшебный аромат запекающегося в духовке блюда. Кроули почти одновременно с ним потянул носом и сглотнул подступившую слюну. Неожиданно зазвенел таймер, который он поставил, будучи абсолютно уверенным, что без него они забудут обо всем и вспомнят только тогда, когда будут тлеть одни угли. Он подошел к духовке и, заглянув внутрь, улыбнулся. — Я думаю, что оно уже готово. Хочешь достать его сам, — спросил он Азирафаэля, — или предоставишь эту честь мне?       Азирафаэль пожал плечами в ответ и Кроули, вооружившись кухонным полотенцем в качестве прихваток, выключил духовку, открыл дверцу, ощутив на своем лице волну горячего воздуха, осторожно вытащил форму с шипящим от жара содержимым, и поставил ее на подставку, лежащую на столешнице. Азирафаэль подошёл ближе, чтобы взглянуть на то, что получилось. — Выглядит идеально, — заявил Кроули, явно довольный результатом, — лучше чем в кулинарной книге. Что скажешь? — Выглядит замечательно, — ответил Азирафаэль, улыбаясь тому, как воодушевленно Кроули говорил об этом, и тут же ощутив недовольное урчание в животе. — Надеюсь, что оно еще и съедобно. — Уверен, что на вкус ничуть не хуже, чем на вид. По рецепту нам стоит подождать еще двадцать минут перед подачей. — Двадцать?! — воскликнул Азирафаэль. Он был достаточно голоден еще два часа назад, час назад он умирал с голоду и, если бы не отвлечение на все, что произошло за этот час, он бы определенно высказал свое возмущение раньше. — Это настоящая пытка — быть так близко к тому, что утолит голод, без возможности даже попробовать, и просто ждать.       Кроули нашел его высказывание ироничным. Он чувствовал последние два месяца примерно так же по отношению к нему самому. — Тогда мы не будем ждать, — ответил он, доставая тарелки из шкафа.       Азирафаэль помог ему накрыть на стол, расставляя посуду и аккуратно раскладывая приборы. Он достал из шкафчика в гостиной свечи на изысканных подставках и расположил их посреди стола. Кроули суетился на кухне, делая последние приготовления перед сервировкой. — Можешь подойти на минутку? — позвал он его. — Остался последний штрих.       Он отделил два идеальных по форме квадрата и разместил их на тарелках, после чего протянул Азирафаэлю пучок шнит-лука. — Небольшое, но важное украшение, — сказал он. — Твое произведение и тебе его завершать.       Азирафаэль принял лук и ножницы, мысленно радуясь тому, что ему не придется снова орудовать ножом. Он аккуратно рассыпал зелень вокруг порций и небольшую горку в художественном беспорядке сверху. Удовлетворенный результатом он взглянул на сияющего Кроули. — Превосходно! — услышал он в ответ. — Теперь, наконец, мы можем приступить к ужину.       Кроули подхватил тарелки и отнес их в гостиную, в то время как Азирафаэль достал из холодильника вино и тут же последовал за ним. — Ооо, свечи, — послышалось из гостиной. — Ты не против? — спросил Азирафаэль встревожено. — Вовсе нет. Я очень даже за, — ответил Кроули с улыбкой.       Все было готово. Еда лежала на тарелках, распространяя легкий сливочный аромат, прохладное вино было разлито по бокалам, пламя свечей легко колебалось в приглушенном свете комнаты, и двое сидели друг напротив друга в неловком молчании и нерешительности начать. Кроули вспомнил последний раз, когда он ужинал при свечах, пропустив несколько платежей по электричеству. Мюриэль была тогда совсем ребенком и была в абсолютном восторге. Азирафаэль думал о том, что для него этот вечер, несмотря на все неровности по пути, на все неожиданные повороты и эмоции, был практически идеальным. Кроули первым решил прервать неловкую паузу и приступить к еде. Он не сомневался, что получится что-то более, чем просто съедобное, на это он и рассчитывал, выбирая рецепт, но результат превзошел все его ожидания. Блюдо вышло идеальным во всем: по текстуре, позволяющей картофелю буквально таять во рту без того, чтобы быть разваристым, с оптимальным количеством соуса, равномерно распределенным и достаточно загустевшим между слоями, и с нежным, чуть пряным из-за сыра и специй, вкусом медленно оседающем на языке. Кроули взглянул на Азирафаэля, ожидая его реакции. Он отделил ножом скромный кусочек, отправил его в рот и, чуть прожевав, замер на мгновение, бросив взгляд напротив. — Ммм, — промычал он, одобрительно кивая. — Я не думал, что получится так хорошо. Ты так и не сказал мне, как называется это блюдо. — Ах, да. Прости, — ответил Кроули и усмехнулся. — «Гратен дофинуа». Мне всегда казалось немного забавным, что название этого блюда звучит гораздо серьезнее и сложнее, чем само блюдо. И то, что оно вышло изумительно — все твоя заслуга. — У меня ничего не получилось бы без тебя, — смущенно парировал Азирафаэль. — Если честно, я всегда мечтал о таком вечере. Без суеты, без необходимости следовать правилам и следить за временем, без нарочитости и притворства, чтобы угодить, где есть только двое и… все это.       Он обвел пространство перед собой рукой, не найдя способа лучше уложить в слова все, что он чувствовал в густой атмосфере полумрака. Удовольствие, которое вызывал каждый элемент этого необычного для него свидания. Ему было странно признаться как много счастья производили совершенно обычные вещи. — В таком случае, — сказал Кроули, поднимая бокал, — я предлагаю тост за то, чтобы этот вечер и это блюдо стали первыми из многих других, которые будут у тебя в будущем. — У нас, — уверенно ответил Азирафаэль. — Пусть «у нас» будет еще много таких ужинов и вечеров.       Кроули широко улыбнулся, стараясь сдерживать нахлынувшие эмоции. Он сознательно сформулировал свой тост таким образом, все еще оставляя немного места для обоюдных сомнений, после всего того, о чем они говорили сегодня и до этого, все еще неуверенный в том, что Азирафаэль действительно хочет и готов к чему-то большему. Радость от того, что его собственные сомнения были напрасны, переполняла его. Бокалы соприкоснулись с тонким звоном, ставя своего рода точку в не озвученном решении.       Азирафаэль вытер губы салфеткой, думая о том, что не отказался бы от еще одной порции, только что завершив первую, смакуя каждый кусочек и оставив тарелку практически сияюще-чистой, как в его голове внезапно загорелась идея. Он бросил взгляд на Кроули, который расправился со своей едой раньше него и теперь наблюдал за ним украдкой поверх бокала вина. Пламя свечей отбрасывало ярко-желтые блики на его глаза, что Азирафаэль нашел странным образом обворожительным и что внезапно побудило его выпалить: — Потанцуешь со мной?       Кроули медлил с ответом, мучительно долго допивая вино со дна своего бокала. — Я был бы рад, — наконец выдал он, — но, честно говоря, я не умею. — Это не проблема, — спокойно ответил Азирафаэль, поднимаясь из-за стола и протягивая ему руку, — я тоже не умею. Если ты не против попытаться… — С удовольствием, — прервал его Кроули на полуслове, принимая его руку и вставая.       Азирафаэль сам не понимал, что именно он делает, поддавшись спонтанной мысли. Он чувствовал, как сердце трепещет в груди от волнения. Он танцевал прежде, очень давно и совсем не так: во мраке клуба с ритмичной музыкой, позволяющей любое чуть более энергичное движение сойти за «танец». Теперь он был в полной тишине один на один с Кроули и все отчетливее осознавал, что не знает, что делать дальше. Азирафаэль почувствовал руку на своей пояснице, ненавязчиво притягивающую чуть ближе, вторая, все еще держащая его ладонь, всплыла вверх и в сторону. Он положил свою руку Кроули на плечо и впился обеспокоенным взглядом в его глаза. Он, в отличии от него, казался совершенно спокоен и уверен, его ответный мягкий взгляд заставил панику уступить место взволнованному ожиданию, почувствовать тепло, проникающее в сердце. Ему не нужно переживать, ему не о чем волноваться — он рядом с человеком, который никогда не станет смеяться над его неловкостью и ошибками, который поддержит и утешит, который примет его таким, какой он есть, со всеми нюансами и недостатками. Азирафаэль не заметил, как они начали плавно двигаться, делая крошечные шаги, медленно кружась вокруг. Так естественно и просто. Он чувствовал твердые и нежные руки, ненавязчиво ведущие его, и неотрывно смотрел в чарующие карие глаза. — Ты соврал, что не умеешь танцевать, — сказал он с напускным обвинением. — Как и с готовкой, я знаю только основы, — ответил Кроули. — Я никогда не танцевал раньше. — И все равно лучше меня, — сказал Азирафаэль почти обиженно. — Ерунда, у тебя отлично получается. И твой «гратен» определенно один из лучших, что я когда-либо ел. Возможно, самый лучший.       Азирафаэль пытался разглядеть в его выражении лица намек на сарказм, или сладкую ложь, но его улыбка была самой настоящей и искренней, ему хотелось верить. — Правда? — спросил он неуверенно. — Честное слово.       Азирафаэль крепко обнял его, прошептав «Спасибо». Как много он хотел ему сказать и не мог, потому что он мог написать целое эссе, мини-роман, рассказывая о том, что чувствовал, но произнести хотя бы пару слов, особенно находясь во власти эмоций, было совершенно невозможно. — Мне кажется, — произнес Кроули, осторожно отстраняясь, почувствовав, как Азирафаэль ослабил хватку, — чего-то не хватает в этом танце. Как насчет музыки?       Азирафаэль усмехнулся. Он был готов кружиться в абсолютной тишине, или просто неловко переваливаться с ноги на ногу в том же объятии, входя в состояние блаженного транса. Ничто не было важно с ним рядом. — Ты прав, — сказал он, доставая телефон из кармана. Он сосредоточенно смотрел в экран, водя по нему пальцем и тут же его лицо просветлело, озаренное улыбкой. — Есть одна песня… Каждый раз, когда я ее слышу, я думаю о том, что она была бы идеальной для медленного танца.       Щелкнула аудиосистема и из колонок полилась спокойная приятная мелодия. Азирафаэль положил руку Кроули на плечо, позволив ему обхватить себя за талию, как и прежде держа его ладонь в своей второй руке. Кроули прислушивался, начиная медленно двигаться вместе с ним, легко и непринужденно, позволяя такту песни подхватить их на своих волнах. Вступление начало играть чуть громче, вызывая внезапное озарение. — Я знаю эту песню, — сказал он, улыбаясь одним уголком рта. — Надеюсь, она тебе нравится? — спросил Азирафаэль. — О, да.       Кроули прижал его к себе чуть ближе, чему он совсем не возражал, и начал вести его более уверенно в движениях, куда больше напоминающих танец, чем их нерешительные покачивания до этого. Азирафаэль ощущал, как сквозь его спину прорезаются крылья, поднимающие их вместе над полом, позволяющие парить над поверхностью, кружась. Его рука сползла с плеча чуть ниже и расположилась на груди Кроули. Он ощутил под своей ладонью едва различимую вибрацию. Он напевал эту песню, не открывая рта. Азирафаэль смотрел на него и видел в его глазах и улыбке то же счастье, то же наслаждение моментом, какие испытывал сам. Он прижался к нему еще ближе, рукой скользя от груди к спине, чуть ниже, оставляя ладонь чуть выше поясницы. Они были так близко, еще ближе, чем в объятии — будто сами их души сплелись воедино, подхваченные музыкой и уносимые вдаль, прочь от всей суеты и тревог, там где существуют только они двое. Азирафаэль чувствовал своей грудью тепло Кроули, то, как билось его сердце, как он все громче и увереннее напевал его любимую песню, задевающую что-то таящееся глубоко внутри.

«But I

I love it when you read to me.

And you

You can read me anything.»

      Кроули тихо пропел эти строчки рядом с его ухом. Он был зачарован и растроган настолько, что боялся пошевелиться, боялся взглянуть на него. Ему так хотелось, чтобы он продолжал петь для него, его голос был неожиданно мягким и приятным, с небольшой хрипотцой от неопытности и с непривычки, которая ничего не портила. Азирафаэль думал, что не может быть еще счастливее, и с каждым мгновением взмывал на своих крыльях все выше и выше.

«The book of love has music in it

In fact that's where music comes from

Some of it is just transcendental

Some of it is just really dumb»

      Кроули подхватил его, будто он совсем ничего не весил, не прерывая пения, и, сделав круг вокруг себя, поставил его обратно на пол, продолжая вести в танце, и глядя на него глаза в глаза. «But I…» — на припеве Азирафаэль почувствовал, что хочет присоединиться к нему, даже если это будет звучать ужасно. «I love it when you sing to me» — слова, берущие за самое сердце, будто говорящие с ним. С ними обоими, когда их голоса, на удивление гармонично звучащие вместе, пропели эту строчку. «And you…» — Азирафаэль ощутил, как шквал эмоций выбивает предательские слезы. «You can sing me anything» — они допели вместе. Голос Азирафаэля окончательно сорвался на последнем слове вместе со слезами, катящимися по его щекам. Он видел, что глаза Кроули тоже блестят, увидел тонкую мокрую линию, пересекающую его лицо, и коснулся ее ладонью, стирая. — Кроули, — сказал он тихо, — Ты — лучшее, что со мной случалось за последние… возможно, за всю жизнь. Все, что ты для меня сделал и продолжаешь делать — самое ценное, что у меня когда-либо было.       Азирафаэль чувствовал, что, возможно, говорит лишнее, что-то слишком большое и серьезное, о чем он может в будущем пожалеть. И в то же время, он плевать хотел на то, что «возможно» «когда-то» могло быть, он хотел сказать именно это и прямо сейчас, находясь на самом пике эмоций, хлещущих через край. — Анг… Азирафаэль, — Кроули внезапно проговорился. — Как ты меня назвал? — к его сожалению, он заметил и решил не игнорировать. — «Ангел». Прости, — ответил он виновато. — Мюриэль как-то сказала, что ты не умеешь злиться и что ты — «настоящий ангел».       Азирафаэль удивленно поднял брови и усмехнулся. «Ангел» звучало так ласково и мило, что он мог бы к этому привыкнуть. Даже если он себя таковым не считал. — Мне это показалось достаточно подходящим сравнением, и я, наверное, мысленно возвращался к этой фразе, думая о тебе, и… Я не думал, что действительно произнесу…       Он не успел договорить, как Азирафаэль заставил его замолчать поцелуем, не в силах больше сдерживаться. Эмоции все же взяли верх. Внезапный сюрприз, его забота, ужин с самого его начала и до конца, их поцелуи и объятия, их слова и слезы, музыка и танец, песня, попавшая в самую точку и ставшая последней каплей. Азирафаэль больше не мог думать ни о чем, кроме того, как сильно он хотел поцеловать Кроули, как он хотел касаться его везде, где ему только будет позволено. Его руки начали свой путь со спины, ведя кругами по лопаткам, сжимая упругие рельефные плечи, возвращаясь назад и забираясь все ниже, скромно останавливаясь на ямочках на пояснице, которые ощущались даже сквозь рубашку. Он тонул в ощущениях от поцелуя, жадный до большего, выжидающий ответа, разрешения. Кроули ответил ему, лишь немного задержавшись, застанный врасплох внезапностью его страстного порыва. После предыдущего раза он подумал, что, возможно, ему стоит быть внимательнее и не спешить, но он чувствовал, как руки на его спине скользили вниз, ощущал волну тепла, разливающуюся по телу от тех мест, где они касались его особенно чувственно, и понял, что на этот раз все по-другому.              Все сомнения отброшены и забыты, хотя бы на время, все мысли увязли в чувствах и ощущениях. Азирафаэль коснулся его ягодиц, слегка сжимая, выдавливая из него тихий стон, который был так сладок для слуха, и набросился на рубашку, расстегивая не подчиняющимися пальцами пуговицы. Кроули казалось, что он ждал этого момента целую вечность, впитывая его без остатка, запечатывая его навсегда в памяти. Когда он почувствовал, как Азирафаэль спешно пытается избавить его от рубашки, он помог ему справиться с пуговицами, и принялся за его жилет, снова застегнутый после их прошлой попытки, отбросил его в сторону стола, не заботясь ни о чем. Ощущая, как Азирафаэль целует его шею, скользя языком вниз, по ключицам, к его груди, он, ослепленный искрами, рассыпающимися по коже от каждого прикосновения, почти вслепую расстегнул его рубашку и, вытащив ее из брюк, стянул с него.       Кроули остановился на мгновение, переводя дыхание и в то же время любуясь открывшимся перед ним видом. Он положил ладони на его живот и бросил на него взгляд, убеждаясь, что ему это приносит не меньше удовольствия. Они поцеловались вновь, соприкасаясь обнаженными телами, ощущая кожей жар и бешеное биение сердца, позволяя рукам чуть больше, чем раньше. Азирафаэль нащупал ремень на поясе брюк Кроули и начал спешно его расстегивать, скользнув рукой чуть ниже и в сторону, ведя ей по бедру, обратно вверх, касаясь ощутимо твердой плоти, растягивающей ткань. Кроули звучно выдохнул, вздрогнув. — Ты играешь с огнем, — прошептал он, запыхавшись. — Еще немного и я не смогу себя сдерживать. — Может, я не хочу, чтобы ты сдерживался, — игриво ответил Азирафаэль, сжимая руку и проводя ей по тому же месту чуть быстрее, вырвав из горла Кроули громкий стон. — Я тебя предупреждал, — сказал он, — я за себя не ручаюсь.       С этими словами и полу-счастливой, полу-безумной улыбкой, он подхватил Азирафаэля на руки и понес его из гостиной по коридору в сторону спальни. — Кроули! — воскликнул Азирафаэль, испытывая смесь страха и восторга. — Кроули, поставь меня на пол! Кроули!!! Ты надорвешься! — Я еще не настолько стар, — ответил он, стремительно шагая в сторону своей цели. — Кроули! Опусти меня, — Азирафаэль вцепился в него, почти паникуя, — пожалуйста.       Кроули осторожно поставил его на пол. И тут же страстно поцеловал, прижимая к ближайшей стенке. Азирафаэль сходил с ума и изнемогал в нетерпении, собственное тело казалось ему слишком тесным для всех чувств, что бурлили в нем. Он никогда не ощущал такой необходимости в близости с другим человеком. Никогда не ощущал на себе столько ласки, никогда не ощущал себя столь желанным и при этом не обделенным вниманием. Кроули медленно пробирался вниз, по его шее, к груди, скользил горячими влажными губами по животу, гладя его по бокам. Все дальше. Все более невыносимо. Азирафаэль чувствовал кровь, бьющую в ушах, как бой барабанов. Он зарылся руками в волосах Кроули, таких густых и мягких, и почувствовал, как его брюки сползают вниз, оставаясь лежать в районе щиколоток. Он ощутил жаркое дыхание, проходящее сквозь ткань его белья, и осторожные поцелуи. — Кроули… О боже, — тяжело выдохнул он. — Все в порядке? — спросил его Кроули серьезно, поднимаясь с колен и возвращаясь ближе к уровню его глаз.       Азирафаэль вдруг осознал, что сжал кулаки, упираясь ими в стену, с такой силой, что у него начало сводить пальцы. Он испытывал слишком много и слишком сразу. После многих лет пустоты, почти абсолютного ничего, ни в плане событий, ни в плане собственных чувств, к чему он успел привыкнуть, все, с чем он имел дело сейчас буквально набросилось на него, выбивая почву из-под ног. — Более чем, — ответил он, едва расслабившись. — Только… мы можем немного притормозить? Прости. Все это… это замечательно, но я чувствую, будто меня вот-вот разорвет на части все то, что я испытываю. Мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть. Чтобы осознать, что это реально. — Извини, — сказал Кроули, делая полшага назад и тут же останавливаясь, почувствовав руку, обхватившую его предплечье. — Я честно пытался не спешить, но… Мне просто снесло крышу и я не смог, потому что ты… ты такой…       Красивый. Чарующий. Чуткий. Чувственный. Отзывчивый. Ласковый. Очаровательный. Остроумный. Понимащий. Внимательный. Обходительный. Милый. Добродушный. Честный. Открытый. Эмоциональный. Живой. Страстный.       Слова и мысли собирались в бесформенную массу, невыразимую, едва ли понятную, в которой прослеживались знакомые черты лица. — Ты потрясающий, — выдал наконец Кроули. — Мне так повезло быть с тобой. И я дам тебе столько времени, сколько нужно.       Азирафаэль улыбнулся и коснулся рукой его щеки прежде чем шагнуть ему навстречу, мягко целуя. Он не мог быть более благодарным за понимание. За терпеливость, зная, что так же, как ему самому было непросто справляться с заново обретенными, практически новыми, чувствами, так же и Кроули было нелегко оставить привычные ему легкомыслие и импульсивность в угоду медленного романа. И судьбе за то, что то письмо не потерялось в папке со спамом, что было прочтено им лично и что оно обратило на себя его внимание. За вновь ощутимый вкус к жизни, за то, что мир вокруг стал чуть ярче, за то, что он снова стал улавливать тончайшие нити вдохновения, скользящие сквозь материю реальности. За то, что он снова хотел и мог верить в любовь. Азирафаэль потянул Кроули за руку в сторону спальни, восторженно улыбаясь, слизывая с губ сладкий привкус поцелуя со сливочным оттенком их незабываемого ужина. Кроули переступил порог единственной комнаты, в которой никогда раньше не бывал, и по привычке закрыл за собой дверь.