Десерт
28 июля 2024 г., 16:06
*Три года спустя*
Азирафаэль крутился перед зеркалом, дергая галстук-бабочку за края, в который раз завязывая и снова его развязывая.
— Ты уверен, что мне обязательно присутствовать? — громко спросил он куда-то в сторону двери.
— Можешь остаться дома, если хочешь, — донеслось откуда-то снаружи. — Но Мюриэль очень расстроится.
Азирафаэль тяжело вздохнул и обреченно плюхнулся на край кровати. Он очень хотел быть на церемонии, посвященной окончанию школы, но исключительно ради Мюриэль. Он знал, что она действительно расстроится, возможно даже обидится на некоторое время, если он не придет без уважительной на то причины. В то же время он не хотел быть среди множества родителей и родственников, косо глядящих на него. Возможно, ему всего лишь казалось. Возможно, на самом деле никому не было никакого дела до того, что официально он приходился Мюриэль практически никем. Возможно, ему самому стоило бы наплевать на это все, зная гораздо лучше кого-либо, что за последние несколько лет они стали самой настоящей семьей, крепче и дружнее, чем многие другие, включая их собственные, от которых у них остались только имена и травматичные воспоминания. Но он не мог. Азирафаэль не любил школу и не горел желанием находиться практически в самом центре большого и официального празднества, даже если это было последнее, что ему нужно было сделать, чтобы, как и Мюриэль, наконец попрощаться с ней навсегда.
— Азирафаэль? — осторожно позвал его Кроули, стоя на пороге спальни. — Что случилось?
Он видел его выражение лица, догадываясь о чем он думает. Он и сам был не особо счастлив находиться в этом здании, где ему никогда не были рады и всегда только обвиняли в том, что выполнение им родительских обязанностей было весьма сомнительного качества.
— Ничего нового, — с кислой улыбкой ответил Азирафаэль. — Просто немного волнуюсь.
Кроули удивленно выгнул одну бровь.
— Ладно, сильно волнуюсь, — признался он, глядя на собственные руки, нервно теребящие ткань брюк. — Там будет столько народу. Родители, братья, сестры… Я буду чувствовать себя совершенно лишним.
— Да брось! — сказал Кроули, присаживаясь с ним рядом и кладя ему руку на плечо. — Какая разница что там кто будет думать, забудь о них! Представь, что там будем только ты и я. И Мюриэль. Ты же знаешь, она тебя любит наверное даже больше, чем я.
Азирафаэль взглянул на него и улыбнулся уже по-настоящему. Разумеется, он преувеличивал, чтобы заставить его чувствовать себя чуть лучше. Вряд ли существовал на свете хоть один человек, который любил бы его сильнее, чем Кроули. По крайней мере Азирафаэль был в этом абсолютно уверен.
— Я знаю, — сказал он, — и я пойду только ради нее. Но… Другие родители относятся ко мне, будто я лезу не в свое дело, и мне не место среди них. Я знаю, мне должно быть все равно, просто… Помнишь, в прошлом году, когда ты попал в эту чертову аварию, и мне даже не говорили, что именно с тобой случилось, и не хотели пускать к тебе в палату, — я чувствую себя так же, как тогда. Словно меня не должно быть в этой части жизни, словно со мной что-то не так…
— Азирафаэль, — сказал Кроули очень мягко, касаясь его лица, заставляя его взглянуть ему в глаза. — Это не правда! Я знаю, что ты чувствуешь. И то, что произошло тогда… я до сих пор зол.
Кроули был зол. Очень зол. Только по прошествии некоторого времени он немного успокоился и позволил себе взглянуть на ситуацию со стороны. Он попал в аварию по собственной глупости: слишком торопился и, не вписавшись в крутой поворот на пригородной дороге, вылетел на обочину. Его привезли в больницу без сознания. Ничего серьезного, кроме сотрясения и пары сломанных костей. Ему повезло. Мюриэль тогда была за сотни километров от дома в поездке вместе с друзьями. Кто-то из больницы позвонил именно ей, а не Азирафаэлю, несмотря на то, что он был указан на визитке в бумажнике Кроули в качестве контакта на экстренный случай. До смерти перепуганная Мюриэль позвонила Азирафаэлю и сказала то же самое, что сказали ей, а именно, что Кроули был в аварии, доставлен в больницу, помещен в реанимацию, и что кому-то нужно туда приехать. Азирафаэль успокоил ее, как мог, пока она искала возможность вернуться домой в кратчайшие сроки, и первым делом сам рванул в больницу. Он пытался выяснить, что случилось и насколько все плохо, на что ему ответили, что поскольку он не родственник и официально не член семьи, ему не могут ничего сказать, кроме того, что жизни Кроули ничто не угрожало. Азирафаэля, однако, это не сильно успокоило.
Он провел всю ночь и утро в комнате ожидания, время от времени переписываясь с Мюриэль. Только когда она сама прибыла в больницу, ей сказали, что Кроули в целом в порядке и его продержали ночь в реанимации под наблюдением на всякий случай и разрешили ей навестить его. Но только ей. Азирафаэль наконец смог немного выдохнуть, проведя целые сутки без сна и переживая так, как не переживал никогда в жизни. Он думал о самом худшем и едва сдерживался, чтобы не разрыдаться прямо там от бессилия что-либо сделать или хотя бы узнать, что происходит. На следующий день, когда он практически беспрерывно находился рядом с палатой, тонкой стеной отделяющей его от того, чтобы увидеть Кроули, одна из медсестер сжалилась над ним и разрешила ему зайти на несколько минут, пока никто не заметил. Только убедившись своими глазами, будто заверений Мюриэль ему было недостаточно, что Кроули был в порядке, тяжелый камень наконец свалился с его плеч и он, не сдержавшись, все же расплакался. Кроули утешал его, как мог, не представляя что бы сам делал на его месте и злился на дурацкие правила и тех, кто им подчинялся, за то, что держали Азирафаэля так долго в неведении.
Через пару дней, когда его выписали, Азирафаэль наконец позволил себе отругать его за то, что был неосторожен за рулем, и за то что так сильно напугал его и Мюриэль, и заставил его поклясться, что подобное никогда больше не повторится. Кроули пообещал ему это и пообещал себе, что никогда больше не повторится и то, что с Азирафаэлем будут обращаться так, будто он ему никто. Он понимал, что все это формальность, как и понимал, что будь на их месте кто-то другой, возможно, отношение и понимание в сложившейся ситуации были бы совсем другими.
— Раз уж мы об этом заговорили, — сказал он. — Я думал отложить это до вечера, но… В общем, тот случай заставил меня много о чем задуматься. Ты знаешь, как много ты для меня значишь. Я надеюсь, что знаешь.
— Знаю, — ответил Азирафаэль, положив свою руку поверх его.
— И ты знаешь, как я отношусь ко всему официальному, всем стереотипам и прочему. И, я надеюсь, ты понимаешь, почему за последние три года, я никогда даже не задумывался о том, чтобы сделать тебе предложение.
Азирафаэль замер. Он действительно понимал, что Кроули не то чтобы был противником брака в принципе, скорее ему было не совсем понятно, зачем люди это делают, устраивая пышные свадьбы. Ему всегда казалось достаточным того, чтобы просто быть вместе, без лишних сложностей и бюрократии. Он никогда не видел в этом ничего романтичного и Азирафаэль в целом разделял его точку зрения, за исключением того, что он видел в этом некий символизм: обещание быть вместе, признание того, что это всерьез. Несмотря на то, что, разумеется, это был весьма обратимый процесс, сам факт того, что кто-то хотел сделать тебя частью своей жизни и закрепить это официально, чтобы больше никто не посмел ничего возразить, казался ему чем-то особенным.
— Как раз до того самого случая, — продолжил Кроули, — когда я наконец все понял. Я давно отдал тебе и руку и сердце и гораздо больше. Мне нечего тебе предложить. Я отдал все возможные клятвы, и ты сделал для меня все то же самое. Но я хочу, чтобы все, весь мир знал об этом, хочу чтобы больше никто и никогда не мог заставить тебя чувствовать себя меньше, чем ты есть. И, если ты хочешь того же самого, мы можем быть вместе официально.
— Кроули, это, наверное, самое странное предложение, какое я только мог себе представить, — сказал Азирафаэль, сглатывая предательский ком в горле. — И самое лучшее. Конечно я хочу! Только… как к этому отнесется Мюриэль?
Кроули усмехнулся.
— Ты шутишь? С того момента, когда я поделился с ней одной только мыслью, она только и спрашивала о том, когда я наконец скажу тебе.
— Кроули… Я не знаю, что сказать, — тихо произнес Азирафаэль, с трудом сдерживая эмоции. Ему не нужно было ни секунды на размышления, лишь несколько минут, чтобы осознать. — С тех пор, когда я впервые встретил вас обоих, я всегда по-хорошему завидовал, что вы есть друг у друга и всегда будете. Я не смел даже мечтать о том, чтобы стать частью даже твоей жизни, не говоря уже о том, чтобы быть членом семьи. Я никогда не чувствовал себя таким любимым. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь отплатить вам хотя бы частично той же заботой и теплом…
— Ты дал мне шанс на жизнь, настоящую жизнь, совершенно ничего обо мне не зная, только потому, что тебя растрогало мое письмо. Ты мог бы быть с кем угодно, если бы захотел, но ты выбрал меня. Если кто кому и «должен», то это я.
Азирафаэль всматривался в его лицо, не понимая, как они жили прежде, не зная друг друга. Будто это «прежде» было лишь репетицией к настоящей жизни во всех ее красках, со всеми сложностями и прелестями. Как сильно он ошибался, думая, что когда-либо любил раньше. Нет, раньше то была лишь тень, блеклый набросок того, что он чувствовал сейчас, вглядываясь в эти медово-карие глаза, смотрящие на него в ответ, легко касаясь подушечками пальцев мягкой кожи, осязая столь же нежные прикосновения на себе.
— Мы определенно стоим друг друга, — заключил Азирафаэль. — И насчет твоего предложения… Я согласен. Когда угодно. Как угодно. Что угодно. Лишь бы это было с тобой.
Кроули улыбнулся мысли о том, что ответил бы точно так же, будь он на его месте. Он потянулся к Азирафаэлю и поцеловал его, так же искренне и страстно, как в самый первый раз. Так же, как хотел целовать его всегда.
— Прости, я не купил кольцо и не встал на колено, — сказал он шутливо после того, как его губы отлучились от губ Азирафаэля. — Совсем не так, как в фильмах. Зато я заполнил все бумаги, так что мы можем начать процесс в любое время.
Азирафаэль рассмеялся и чмокнул его в ответ. Кроули слишком хорошо знал его, чтобы знать также и то, насколько сильно он ненавидел бумажную волокиту.
— Это самое романтичное, что ты мог сделать, — ответил он. — Я тебя не заслуживаю.
Кроули улыбнулся. Они могли спорить об этом бесконечно, обмениваясь доводами, подкрепленными примерами. И спорили до тех пор, пока их «спор» неотвратимо не превращался во взаимный обмен любезностями, нередко продолжающийся и заканчивающийся в постели. Кроули мельком взглянул на часы и резко вскочил на ноги.
— Черт, мы уже опаздываем, — сообщил он.
— Я почти готов, — ответил Азирафаэль, поднимаясь с края кровати и принимаясь в очередной раз за свой галстук-бабочку. Кроули перехватил его руки и ловкими движениями завязал ее сам.
— Вот, — сказал он, уступая ему место перед зеркалом, демонстрируя результат. — Ты выглядишь отлично. Как и всегда.
Он снова взглянул на часы и хотел уже выйти из комнаты, чтобы направиться на улицу и подготовить машину, как Азирафаэль остановил его.
— Кроули, — позвал он его.
— Да?
— Обещай мне, что если что-то пойдет не так, ты не оставишь меня одного.
Азирафаэль говорил о мероприятии, но Кроули услышал в его словах нечто большее. Последняя капля сомнений из целого моря, которое они вместе осушали мало по малу, стараясь, чтобы оно бесследно испарилось, оставшись разве что как воспоминание. Он ни за что не оставил бы его одного, что бы ни случилось. И знал, что ни за что не был бы брошен сам. В радости и горе. В богатстве и в бедности. В болезни и здравии.
— Никогда. Обещаю.
