Аналгезия

      Уже зашедшее за горизонт солнце освещает просторную комнату рыжевато-красным огнём. Тяжелые пыльные шторы струятся вниз, приглушают пробивающиеся из каждой щели лучи. Еле-еле к окну плывет сизый смог — посмотришь, словно в комнате и впрямь поднялся настоящий туман.       Но то лишь дотлевает в руке очередная сигарета.       Кресло, кое-как придвинутое к стене, выцветшее и продавленное, едва ли удобнее обычной табуретки. Иосиф горбится на нем, взглядом мутным таращится то на потрескивающую лампу, то на полыхающий горизонт, то на исписанную груду бумаг, монолитно возвышающуюся перед ним на столе. На самом верху, на небольшом желтоватом листочке красуется небрежно только сегодня выданный ему мандат:       «17.05.1919 Совет Рабоче-крестьянской обороны командирует члена Совета Обороны, члена ЦК РСДРП, члена Президиума ВЦИК Совета РККД И.В. Сталина в Петроград и другие районы западного фронта для принятия всех необходимых экстренных мер…».       Сталин хмурится против воли — да и против всякого здравого смысла — стоит только глазу опуститься ниже, туда, где до тошноты ровными, тонкими буквами напечатано в смятом уже кем-то углу:       «Предсовнаркома В. Ульянов (Ленин)»       Из раскрытой на столе записной книжки пялят вопросительно две разверзшиеся на добрых пол страницы кляксы. Рука тянется к листу, на свободном от чернил месте выводит нетвердо: товарищ Троцкий Медленно, задумчиво тянет за собой ровное тире после надоевшего имени. На листок при этом Сталин даже не смотрит, словно сам Бог свыше ему диктует. Потому и косо выходит, конечно.       Вблизи маячит перспектива вовсе не воодушевляющая: в который раз предстоит брать под свое крыло среду, находящуюся под фактической ответственностью товарища Троцкого.       О каком наведении порядка в таких условиях может идти речь?       На маленькой бумажке издевательски зияет: «Все распоряжения т. Сталина обязательны для всех учреждений, всех ведомств, расположенных в районе Западного фронта. т. Сталину предоставляется право действовать именем Совета Обороны, отстранять и предавать суду Военно-революционного трибунала всех виновных под расписку»       Рука с пером замирает на полуслове в размышлении, как окрестить «демона революции» поязвительнее, ядом излиться изощреннее, пусть бы и на бумаге.       Распоряжения товарища Сталина исполняться будут без особых пререканий до тех пор, пока они не нарушают интересов товарища Троцкого. Горькая же правда состоит, однако, в том, что не нарушить интересов Троцкого в решении данного вопроса невозможно. Снова придется бодаться, спорить и трепать себе оставшиеся нервы бесконечными дебатами с неугомонным «товарищем».       С Троцким нужно считаться. Троцкий — изнеженный, упрямый, капризный… И незаменимый. Троцкий — чуть-ли не взаправдашний Апостол. Кобе думается: «Иудушка». И главная его мерзость в том, что он прекрасно свое положение осознает и с лихвой выжимает из него все соки до последней капли.       Перо в третий раз выбрасывает на страницу чернила, скрывая от посторонних глаз свежую запись. Заляпанное кляксами, на краю листа так и остается корявенькое товарищ Троцкий —. Окончательный вывод о том, кем на самом деле является товарищ Троцкий, прячется теперь под расплывшимися чернильными пятнами.       Иосиф устало трет помутневшие от долгой работы глаза.       Если бы еще несколько годиков назад кто-то по дурости сказал бы ему, что армию большевистской партии будет возглавлять Бронштейн — он поднял бы идиота на смех. А что же теперь? Товарищ Троцкий у нас — святоша, который с гордо поднятой головой объезжает в заколоченном вагоне охваченную войной Россию, оценивая результаты своей работы. А товарищ Сталин, в РСДРП пробывший более двадцати лет, — деревенский недоучка, низшая ступенька в кругу партийной элиты. Потому как ни дворянства, ни языков не имеет… Так, семенарист сельский, которого впору лишь только как таран на пути использовать, чтобы вовремя разгребать накапливающиеся (непонятно ведь, по чьей вине) то тут, то там проблемы.       Политику такую, что не мудрено, придумал Ленин. Коба аккуратен, исполнителен, точен — обладает всеми отличительными чертами первоклассной секретарши — а смотрит на Ильича преданным псом, потому возмущаться не посмеет. Французские романы на заседаниях читать не будет, что не поручи — исполнит. Владимиру только того и нужно. Интеллектуальные труды — интеллектуалам. Их задача — придумать. Задача таких, как Иосиф — сделать, а остальное — дело не его уровня. Так было решено, теперь это уже совершенно ясно, еще задолго до всего происходящего теперь. Взять хотя бы тот факт, что прочитав его работу: «Марксизм и национальный вопрос», Ленин счел своим долгом с совершенно несвойственной ему бестактностью поинтересоваться: «Неужели вы это сами написали?»       И этот вопрос, по понятным причинам накрепко засевший в голове, о многом говорил лучше любых объяснений.       Бычок, брошенный прямо в граненый стакан, продолжает еле заметно дымиться на фоне давно уже угасшего заката. Начинать подготовку к предстоящей поездке нужно уже сегодня. Тянуть нельзя. Дорога дальняя, работы явно будет предостаточно. До отправления в Питер нужно успеть доделать все оставшиеся отчеты. Потом будет не до них.       Он уже думает над тем, чтобы сегодня остаться ночевать прямо в кремлевском кабинете, когда слышит приближающиеся из полумрака первого этажа тяжелые шаги, выдаваемые громким скрипом половиц.       Ленин заходит в кабинет обыкновенно без стука. Является вот так, лавирует меж мебелью плавной походкой, спокойный и внушительный. Только взгляд, искрящийся, холерический, из раза в раз выдает, что холодной сдержанностью на деле и не пахнет.       — Вы ознакомились с решением ЦК? — твердо интересуется с порога, не тратя лишнего времени на пустую болтовню, — Мы не имеем права отдавать Петроград белым ни на одну секунду.       Поглядывает на него холодно-серьезно, проходит вглубь комнаты и опускается на скромно стоящий в противоположном углу стул. Бегло осматривает разложенные по стопкам бумаги, наспех закрытую записную книжку (которую Сталин в каком-то полунервном жесте придвигает ближе к себе, едва завидев посетителя) и граненый стакан, стоящий на самом краю стола — еще немного, и сорвется вниз.       — Сделаю все, что в моих силах.       — Мы надеемся на вас, — Сталин инстинктивно кивает, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на лежащей перед ним кипой документов.       Визит Ленина его удивил несказанно. Обычно сам он заходил только если имелся вопрос крайне срочный, буквально заставляющий его подскакивать на месте и отправляться на поиски Сталина самостоятельно. В остальных случаях Владимир Ильич звонил секретарю, просил передать: «Вы нужны товарищу Ленину», — и оставался терпеливо ждать.       Но нуждался в личном общении он нечасто, и потому каждая такая просьба всегда означала одно: дело отлагательств не требует, и, как правило, влекла за собой долгие изнурительные обсуждения и споры за плотными стенами чужого кабинета.       Но сейчас никаких дискуссий, вероятнее всего, не предвиделось. Задача изложена на бумаге, мандат выдан, — дело только за тем, чтобы добраться до Питера и уж на месте начать разбираться с волнующей проблемой. Владимир Ильич вряд ли имел острую необходимость в свидании с ним.       Однако, пришел, и теперь сидит здесь, взглядом поблескивающим таращится ему в висок…       «Справиться пришел», — отчего-то всплывает в сознании ядовитая до хрипотцы в горле ирония.       — Если у вас есть какие-то вопросы ко мне, — вдруг произносит Ленин непривычно мягко, осторожно, точно уличную собаку пытается задобрить, боясь нелепой кончины, — выскажите все сейчас.       Иосиф оборачивается, тупо смотрит на чужое, освященное желтоватым светом лампы, лицо. Безжизненные черные глаза прорезает невыразимое удивление от столь внезапного предложения. Густые брови слегка хмурятся, бескровные губы непроизвольно сжимаются в тонкую полосу, да в таком положении и замирают.       Владимир улыбается настараживающе-загадочно. Ехидного довольства от того, как легко удалось растормошить несговорчивого собеседника, скрыть даже не пытается.       — Ну вот, на вашем лице уже отразились хоть какие-то эмоции, — Ленин ловким движением руки отодвигает его стакан от края, — приятно видеть. А то сидите здесь совсем уж бледный, поникший… Прям как покойник какой-то. Нехорошо.       Сталин растеряно усмехается, не понимая совершенно, к чему он клонит и для чего вообще ведет эти странные переговоры.       — Товарищ Ленин, — говорит совсем уж понуро, смущается почему-то сам себя, — к Вам у меня нет никаких вопросов.       Владимир хмурится в ответ, руку с прохладной поверхности стола отчего-то переносит на чужую, слегка сжимает широкую ладонь, — Иосиф едва сдерживает себя, дабы не дернуться в сторону и не свалить ненароком со стола и бумаги, и записную книжку, измазанную чернилами, и злосчастный граненый стакан.       — С каких пор Вы осторожничаете в общении со мной? — брови едва заметно приподнимает, открывая взору россыпь морщин, и глядит так проницательно, что против воли душу наизнанку выворачивает, карябает, — Советская власть — власть серьезная, а вы… В интеллигента играть вздумали? Ну-ну… Не первый день ведь знакомы.       — Бросьте, — хрипит совсем уж глухо, беззлобно, — все мои «вопросы» Вам известны. Меня беспокоит — и я неоднократно говорил об этом — та политика распределения кадров, которую проводит товарищ Троцкий, и последствия которой снова и снова приходится разгребать мне.       — Не будьте столь категоричны, — примирительно отозывается Ильич тоном, не терпящим возражений, крепче сжимая его руку, — нам важно, чтобы в решающий момент с нами были такие люди, как Троцкий. Он совершает ошибки, но пользы от него ничуть не меньше, и это глупо отрицать…        Ленин задумчиво окидывает взглядом истлевший бычком, покоившийся в горке пепла, но все еще слабо горящий.       — …потому пусть он мыслит себя заправилой, создателем Октября и кем угодно другим. Это неважно. И не делайте на этот счет никаких замечаний. Нам важен исход.       Сталин неопределенно кивает, даже не пытаясь начать бесполезного спора. Изможденный неизвестно какими по счету сутками без сна разум совершенно раскалывается, и он в полудреме вновь трет раскрасневшиеся глаза, стараясь согнать навождение и собрать воедино медленно разбредающиеся мысли.       — Бросали бы вы эту дрянь, — вдруг раздается спустя всего секунду убаюкивающей тишины.       Он снова поднимает голову, совершенно потеряв нить разговора, и с удивлением оглядывается по сторонам. Ленин одним только кивком указывает на затухающий окурок.       — Вид мне ваш не нравится. Совершенно серьезно говорю, в гроб краше кладут. А вы мало того, что не пойми какой образ жизни ведете, у врачей не бываете, так еще и гадостью этой себя травите…       Иосиф откидывается на кресло, с поникшим видом свободную от цепкой хватки руку топит во вьющихся волосах, — вторую освободить не решается, ждет терпеливо, про себя отмечая, что постоянно озябшие пальцы медленно начинают согреваться, окруженные чужим теплом.       — Уж за меня вы можете не беспокоиться, — на выдохе произносит, совершенно не выражая никаких эмоций на застывшем от усталости лице, — сейчас существуют проблемы, заслуживающие более пристального внимания, чем мое здоровье.       Ленин в ответ только вздыхает не то горестно, не то раздраженно, нахмурившись. Встает со стула все так же резко, каблуком скрипит по паркету, быстро двигаясь к выходу, не оборачиваясь.       Собираясь уже уйти, только бросает через плечо:       — Будьте осторожны.       Иосиф, заслышав хлопок за спиной, тянется к карману, дабы выудить из него смятую уже пачку сигарет. Руку, лежащую неподвижно все это время, сжимает в кулак, стараясь дольше сохранить в тепле. Не выходит вовсе.