Аналгезия

      Стук колес почему-то не убаюкивает. Напротив, монотонный звук словно режет предрассветную тишину, заставляя и без того больную голову дробиться на мелкие осколки.       Сталин без особого интереса смотрит на спящих сопровождающих. К нему самому сон не идет, то и дело прерываемый посторонним скрежетом, неизвестно откуда берущимся. Глаза сухие, воспаленные, прикрываются на пару минут, а после зачем-то сами по себе распахиваются будто от внезапного удара. Не до сна ему сейчас. А позже «до сна» вряд ли будет.       Линия оказывается повреждена, у самого въезда в город поезд останавливается, и в скором времени пассажиры оказываются на улице под пасмурным, затянутым тучами небом.       Участок простреливается, над головой изредка заунывно свистят пули — свои ли, вражеские, не разберешь. В редкие же передышки вокруг становится совсем тихо, не шумят деревья, не поют птицы, и спустя всего километр, пройденный по стареньким рельсам, Иосиф уже начинает скучать по тому многообразию звуков, преследующему пассажиров совсем недавно.       Тишина оставляет наедине со своими мыслями, а уж их точно хотелось бы не слышать вовсе, наглухо заперев где-нибудь в недрах разума. От самого себя за сорок с лишним лет он успел устать весьма ощутимо.       А путь под ногами грязный, измазанный кровавыми каплями и черной землей, и остается разве что надеяться на то, что судьба им благоволит. Глупость, конечно, за одним только Сталиным плетется целый конвой охраны, переживать тут совершенно не о чем. И он не переживает. Но отчего-то с головой накрывает уже сто раз обдуманная за двадцать лет революционной борьбы мысль о том, в каком же уязвимом положении находится каждый из них.       Год назад Ленин был подстрелен. Пули — свинцовые, отравленные — прошли в миллиметре от жизненно важных органов. Извлечь удалось только одну.       Августовский дождь лил на измазанные копотью руки, и так было хорошо, правильно. Он сорвался в Москву под совершенно надуманным предлогом, оставив за собой Царицын с его нераспутанными заговорами и ложью, смрадом изрыгающейся практически из каждой пасти. Сорвался, прекрасно зная, где должен быть и кому нужен на самом деле.       Нужен на самом деле он был Царицыну. И верно поступил бы он в том случае, если бы наплевал на свои светлые душевные порывы, затоптал их с особой, ленинской, жестокостью и продолжил работу над тем, что ему было поручено.       Ленин его не ждал. Не потому что не был предупрежден, не присылал никакого приглашения, а потому что Сталин — в принципе далеко не тот человек, которого ему хотелось бы видеть рядом в момент борьбы с внезапно подступившей смертью. У Владимира была семья: были брат и сестры, была любимая и любящая жена, которую он уважал и ценил невероятно, и Сталин отлично об этом знал.       Знал, и потому старался обдумывать свой поступок как можно меньше, анализировать не так, как привык обычно, действовать с несвойственной самому себе быстротой. Поэтому в тот день, по ощущениям растянувшийся на несколько десятилетий, он пару раз непроизвольно ронял голову в подставленные ладони, внутри себя сгорая от стыда лишь при мысли о том, как отреагирует на его появление Владимир Ильич.       В Москве он оказался уже на следующий вечер.       Крупска встретила его с немым укором, грузно лежавшим на плотно сжатых губах, но глаза ее были плотно затуманены болью и страхом, так что быстро стало понятно, — она не будет препятствовать. Наверное, в глубине души она прекрасно понимала, даже разделяла чувства, призвавшие Сталина сюда, в Москву, но разница между ними была в том, что Надежда Константиновна на эти чувства имела полное право.       Раньше это раздражало, теперь же — забавляло. Забавляло, что всю ту невыносимую горечь, камнем повисшую на крепкой спине Ленина, он позволял себе делить лишь с этой, совершенно не готовой к такой ноше женщиной.       Но то был его осознанный выбор.       Он не сразу решился войти. Не сразу даже понял, действительно ли в Ленина стреляли чуть больше недели назад, или он, обезумев от паники, ненароком пропустил приписку к телеграмме, в которой бы все описанное обернулось простой схемой для отвода глаз вездесущих шпионов.       Да, тот лежал в постели. Но его поза: закинутая за голову рука, небрежно свисающая с кровати нога, глаза, спокойно устремленные в потолок, демонстрировали будто и не тяжело больного человека, а прохлаждающегося от дневных забот заводского рабочего.       И все же он был особенно бледен, лицо нездорово заострилось, а из под расстегнутой практически до живота рубашки отчетливо виднелись недавно поменянные бинты.       Они встретились взглядами, когда вечерние тучи наконец расступились. Ленин взглянул на него — неловкого, мнущегося в дверном проеме и смиренно поникшего — и в каком-то немом отчаянии откинул ослабевшую голову на подушку.       Сталин в ответ только понимающе хмыкнул, пряча виноватую улыбку под густыми усами. Из большого окна один за другим начали пробиваться желтые лучи уходящего солнца, и в свете закатного зарева беспорядочно вьющиеся на голове смоляные кудри словно засветились янтарем.       — Объясните, для чего вы все это устраиваете, — в каком-то полу нервном жесте Ленин приподнялся и повернулся в его сторону, завидев краем глаза, как незваный гость неторопливо прошел ближе к кровати, — с какого черта вы решили, что вам следует примчаться сюда, оставив без контроля вверенные вам под этот самый контроль участки фронта?!       Еще пару часов назад он был уверен, что эти слова ранят его больнее выстрела на поражение. Оказалось, наоборот.       Ленин сказал все это привычным тоном, резким, грубоватым, не терпящим возражений. Ленин сверкнул в полумраке своими темными, до невозможности глубокими глазами, и Сталин невольно спросил себя: а было бы легче, если бы эта встреча прошла по-другому?       — Это ведь ужасно! В вас-то это откуда? Каждый дурак, спокойно занимающийся делом, считает своим долгом после известия о моем ранении приползти ко мне с огромными, наполненными жалостью глазами, и излиться сожалениями, признаниями в том, что я такой чудесный-распрекрасный, наговорить мне кучу глупых пожеланий, будто бы они станут равноценной заменой результативной работе, которую они почему-то раз за разом меняют на эти очные ставки со мной… Как скоро все вы дойдете и до молебнов за мое здоровье?       Было бы легче, если бы Ленин сказал все это голосом разбитым, хриплым и угасшим, — таким, каким Иосиф его никогда не слышал? И пусть бы это были не те бестактные слова, пусть это была бы искренняя радость видеть беспокоящегося за тебя человека, готового бросить все ради того, чтобы в нужный момент оказаться рядом. Но что тогда почувствовал бы этот самый человек, если такую реакцию в тех обстоятельствах, в которых они оказались, мог продемонстрировать кто угодно другой, но точно не Ленин?       Почувствовал бы, что где-то под ногами рушится целая вселенная, постепенно утягивая за собой в бездну все хрупкое, шаткое, что у них пока еще оставалось.       — Наступление увенчалось успехом, — преувеличенно спокойно отозвался Сталин, — противник отброшен за Дон. Нужна подготовка, собираем силы, планируем продолжать.       Ленин остановил свою гневную тираду, удивленно приподнял брови, застыл на мгновение, и между ними повисло напряженное молчание.       — В любом случае, положение Царицына сейчас прочное, — зачем-то уточнил Иосиф, желая хоть как-то развеять эту затянувшуюся неловкость, что сделала воздух вокруг густым, тягучим, как смола, и обезопасить себя от пристального взгляда, упершегося теперь куда-то ему в затылок.       А может, то была просто нелепая попытка оправдать себя, как бы сказать: «Ведь я не зря приехал». Будто теперь, снова нарушив приказ Троцкого и положив к ногам Ленина очередной город, он отделит себя от той толпы «дураков», на которых так негодовал Ильич, явно имея в виду и его самого. Будто своими тактиками, своей работой, своими победами он добивался только разрешения приехать, а, не получив такового, сделал их способом извиниться за то, что этого разрешения не дождался.       Владимир в упор смотрел на него, сделался вновь каменным изваянием, и по его лицу невозможно было прочитать ни одной эмоции.       Хотя Сталин старался. Так старался, что на какой-то короткий миг сам поверил, своими глазами увидел, как Ленин в каком-то полунервном-полурастерянном жесте протянул к нему свою горячую ладонь, приглашая присесть.       Конечно, он не услышал «спасибо». Никто ему этого «спасибо» говорить и не должен был. Он выполнял свою работу во благо их общего деитища, за которое они сражались долгие годы, пройдя тюрьмы, ссылки, эмиграцию, пережив не одну войну. За это не полагаются благодарности, а рассчитывать на них — значит, ставить себя выше остальных. Он не имел права на такое.       А Ленин, в свою очередь, не был ему благодарен. Был раздражен, был растерян, был удивлен, — да, наверное так. Ленин сказал ему:       — И все таки, вы зря устроили этот спектакль. Я не настолько плох, чтобы так переживать.       И, конечно, это было завуалированным приказом убираться отсюда прочь. И он все истолковал правильно, намереваясь уже подняться с края чужой кровати и уверенно зашагать в направлении двери.       Но потом услышал:       — Ну-ну, товарищ Сталин. Может, хотите чаю? И расскажите-ка поподробнее, каков план дальнейшего наступления? Мне, знаете ли, совсем запрещены любые разговоры о работе.       Сталин не сразу поднял глаза, а когда, наконец, решился, увидел на его лице слабую полуулыбку — поощерение за смелость. А может, насмешка над сталинской простотой и песьей верностью. Погони собаку от себя, топни как следует, — она и уйдет, обиженно поскуливая. Но позови ее снова, и она, забыв все старые обиды, снова повиляет перед тобой хвостом, от счастья высунув язык.       Но как бы то ни было на самом деле, тогда Иосиф впервые за долгое время увидел: между ними все еще было что-то, помимо бесконечного недоверия, опасений и вороха взаимных недопониманий. И остался.       А когда пришла пора, его отогнали снова. И сейчас он стоит у самого входа в измученный боями город. Потому что этот город идеологически важен для подкошенного многолетней войной народа. Потому что это — символ того, за что они боролись и что в конечном итоге почти потеряли. И если Ленин считает, что Сталин способен перекроить исход этой борьбы, значит, сомневаться в этом самому Сталину как минимум нелепо. Его задача — оправдывать из раза в раз оказываемое доверие.       И надеяться на то, что доверие — одна из возможных форм благодарности.