Вечер неприятностей

Игривый ветер колыхал спящие цветы на вычурном подоконнике, маленькие светлячки осторожно и медленно подлетали к экзотичным и колким кактусам, садились на ядовитые иголки и тускло освещали незначительный участок не шибко обширного кабинета. Воздух пропитался тошнотворным ароматом ванили и хвои. Голова раскалывалась от любого шороха, а чересчур громкие разговоры за, казалось бы, картонной дверью и мерзкое тиканье настенных часов раздражало до дрожи и подливали масло в огонь. Кавех, с трудом борясь со сном и нависая над незаконченным чертежом, погрузился в невообразимо далёкие, но до приятного тёплые воспоминания. Которые больше не вернуть. Никогда. Была ли их встреча чем-то ужасным, кошмарным? Непростительной ошибкой, которую теперь никак не исправить и она навсегда останется самой глубокой раной на сердце? Возможно. Всё в столь дрянном мире возможно. От изучения микробактерий в навороченных лабораториях с невозможно проработанными микроскопами до полёта на другую планету на построенной из говна и палок ракете.  На кончике языка вдруг почувствовался противно-кислый привкус тошноты. Ком из сегодняшнего завтрака встал поперёк горла, мешая дышать, стоило только вспомнить до деталей и вернуться в тот октябрьский день, как в глубокий и беспробудный сон. В очередной раз за двадцать лет парень снова канул в колодец памяти так быстро и совершенно неосознанно, что даже не почуял облака, рвущегося к нему и состоявшего не из слов, мыслей, криков, а только из его же чёрно-золотистой сущности «я», у которого впереди ещё много дел и мест, куда нужно идти. В полном одиночестве… Солнце, словно восторженный художник, медленно поднималось над горизонтом, окутывая мир мягким золотым светом и греющим душу теплом. День встретил прозрачным небесным сводом, что потерял летнюю жару, но не надел ещё холодную броню беспощадной зимы. Легкий ветерок перебирал опавшие листья, что кружились под ногами и уплывали в неизвестность, наполняя воздух сладковатым ароматом корицы и яблок. На извилистых улицах и рядом с местным базаром беззаботно играли дети, хохоча и догоняя друг друга. У пожилой пары, сидящей на скамейке, светились глаза, полные воспоминаний, пока они, потянувшись к друг другу, делились кусочком свежевыпеченного пирога.  — Так мило и романтично, — сказал Кавех и сложил руки на груди, слегка улыбнувшись уголками губ. — Как думаешь, мы будем такими же, когда состаримся?  Со стороны тишина. Тупое молчание, что бьёт по голове, из-за чего жгучие сомнения без трудностей прокрадываются в самое сердце.  — Хайтам?  Кавех медленно разворачивается, словно за спиной сейчас разлагается труп человека, что сумел показать, что значит любить по-настоящему, — без сомнений, проблем и идиотских расставаний через день-другой, с одной лишь трепетной заботой и искренностью, — сглатывает вставший поперёк горла ком и встречается с пустой улицей. Ясное солнце закрыли облака, в лицо безжалостно ударил ледяной ветер, а с недавно чисто-голубого неба посыпались, словно через сито, хлопья первого снега. На душе вдруг стало мерзко. От привычного мира, от самого себя. От своей любви к тому, кто смог впустить в скудный и потерявший все яркие краски мир хоть малую каплю безграничного и слепого счастья. Закрыл от всех проблем и показал, что настоящая любовь вечна и не требует ничего взамен. Ни денег, ни купленного на базаре редкого кофе, ни вычурной одежды, на которую стоит потратить все свои кровные сбережения. Буквально ничего. Только взаимные чувства и любовь, что теперь скрылась за тенью загадки и неподвластной тайны.  Перед алыми глазами вспыхнул знакомый силуэт. Некогда искрящиеся светло-бирюзовые глаза пропитаны душащей пустотой и мраком. Серые пряди спадали и неприятно прилипали ко вспотевшему лбу. Губы открылись, казалось бы, на мгновение, но его было достаточно, чтобы навсегда разбить вдребезги сердце и пустить внушающие страх трещины по розовым очкам. А мир теперь сохранил только три оттенка: тёмно-серый неба, тёмно-зелёный хвои и идеально нетронутую белизну выпавшего снега. И всё притихло, оставив лишь тихий и холодный голос, который, словно гром средь белого дня, ударил со всей силы в беззащитное и открытое нараспашку сердце:  — Я женюсь, Кавех. Теперь больше не будет «нас»… Никогда. Прощай.  Голоса… Бесчисленные и топящие целой толпой в океане ненависти голоса так измотали, что до ушей не сразу доползли чересчур громкие крики со стороны, откуда-то из реального мира:  — Кавех! Эй, всё хорошо, Кавех?!  Парень нехотя и слишком медленно поднимает голову, словно новорождённый котёнок, хлопает глазами и не сразу ориентируется. Молодая девушка с тёмными волосами, небрежно завязанными в пучок, в академической форме и тёмно-бирюзовым беретом на голове вместе с мисс Фарузан, которая, наоборот, была одета в выглаженную идеально белую рубашку с не шибко широкими брюками, парой браслетов с серебряными цепочками и небесно-голубыми или светло-бирюзовыми камнями на запястьях и высоким хвостом, нависли над архитектором. В глазах читалось неподдельное беспокойство и тупая жалость к тому, кто просидел над одним из миллионов проектом около недели без сна.  — Кавех…  Фарузан жестом попросила студентку уйти из комнаты, бросив слегка укоризненный взгляд вслед. Тяжело вздохнув, исследовательница обошла рабочий стол, за которым Кавех протирал глаза и старался отойти ото сна, облокотилась бедром об угол и, скрестив руки на груди, с долей ненавистной жалости сказала:  — Иди домой, Кавех. Рабочее время уже закончилось как часа два назад. Твой проект никуда не убежит, да и… сегодня, кстати, наконец-то выдача зарплаты.  Девушка вытянула из заднего кармана небольшой пожелтевший непонятно от чего конверт и протянула парню, улыбнувшись уголком губ. Уже без сострадания или чего-то ещё, что могло снова потрепать и без того закопанную в могилу гордость. Блондин скорее на автомате, нежели из-за желания принял запакованные деньги, встал, устало потянулся, из-за чего кости заныли, зевнул, подобрал сумку с пола и, перекинув её через плечо, поплёлся молча к выходу. Ключи звонко зазвенели в подрагивающей не пойми от чего руке, пока перед глазами мир превращался медленно, но верно в мешанину из разных красок, переливаясь иногда то в пугающий чёрный, то весёлый радужный. — Ты огромный молодец, Кави, — вдруг раздаётся отдалённый голос Фарузан, что отошла от стола к окну и невесомо прошлась пальцами по цветам и кактусам. — Проделал много работы, даже больше остальных, не спал сутками напролёт…  «И всё ради того, чтобы забыться к чёрту и не контактировать с этой дрянной реальностью.»  — …ты в самом деле заслужил эту премию.  Парня вдруг передёрнуло. Внезапные силы сокрушительной волной обрушились на него и снесли с ног груз проблем, что бессовестно давили на плечи. Остановившись, архитектор судорожно заглянул в сумку, достал конверт, раскрыл его и на миг подумал, что сбрендил. Сошёл окончательно с ума и всё вокруг сейчас окажешься не более, чем сном. Дурным сном.  — Премия?..  — Да, премия, Кавех. Она самая.  Девушка подошла сзади, легонько положила мягкую и гладкую ладонь на широкое плечо и, точно родная сестра в трудную минуту, что оказалась в нужное время и в нужном месте, продолжила:  — Ты заслужил, и не думай этого отрицать. Вместо тупых сомнений и терзаний совести лучше сходи и отдохни сегодня, тебе на пользу пойдёт.  Кавех, не веря своим глазам, молча кивнул. Тихо усмехнувшись с не шибко бурной реакции, исследовательница кинула на прощание пару фраз и вышла прочь из комнаты, пока парень находился словно в прострации.   Внезапно на плечи наваливается безумный припадок веселья. Столь неуместный и до невозможного странный… Мрачные воспоминания как рукой сняло. Глаза хитро и живо блеснули, будто бы внутри загорелся очередной пожар, но не любви, а чего-то более… родного и забытого, без которого образ привычного лучшего-во-всём-Сумеру-архитектора с огромным багажом знаний за спиной не мог бы попросту состояться.  — И вправду… почему бы не выпить? 

***

Единственная огромная комната, — нечто вроде гибрида кухни, гостиной и столовой, — что была вырезана из чистой адхигамы, от стульев до сервантов, навесных ящиков с посудой и другой всячиной и столешницы, пропиталась приятным ароматом сосны и жареной курицы. От стен шло мягкое желтоватое свечение, пол устилал ковёр навахо, стену украшало покрывало племени микмак с изображением бравых охотников, окруживших вставшего на задние лапы тигра Ришполанда. Нилу, расхаживая по кухне взад-вперёд, иногда заглядывала на ковры и погружалась в воспоминания. Далёкие, но такие тёплые и родные, словно всё происходило не с ней. А с другим человеком, что смог найти родственную душу, по-настоящему полюбить и стать счастливой со столь непоколебимым и сложным человеком. Надев рукавицы и вытащив из духовки, которую совсем недавно подарил кто-то из студентов в Академии, свежую курицу, что покрылась золотистой коркой, девушка поставила блюдо на большую тарелку на середине дубового стола, убрала всё ненужное в ящики, повесила «перчатки» на крючок над плитой, потянулась и, сняв фартук, крикнула: — Милый! Я всё приготовила, иди… — Я ухожу, Нилу, прости, — вдруг, появившись в коридоре, словно из воздуха, говорит Хайтам, на ходу надевает кожаные перчатки и поправляет тёмно-зелёную рубашку. — По работе срочно вызвали, говорят, каких-то там документов не хватает и я как всегда должен вмешаться и надавать оболтусам по шапке. Он подходит ближе, слегка притягивает к себе за талию танцовщицу, невесомо целует в висок, небрежно извиняется и шагает к выходу. — Что же, раз такое дело, — шепчет Нилу, смутившись, и провожает необычайно спокойным, но с долей щемящей досады взглядом мужчину, что бегло надел ботинки, подхватил ключи и скрылся за входной дверью, не издав ни звука. Уголки немного накрашенных губ сползли вниз, а голова отчего-то вдруг стала лёгкой и пустой. И впервые за шестнадцать лет их жизнь она ощутила себя до боли одинокой, смотря на только что приготовленную курицу рядом с его любимым красным вином.

***

Морозный ветер мерзко и безжалостно ударил по лицу, когда секретарь с тяжёлой и нагруженной головой вышел из душного кабинета. С добрый миллион голосов и криков беспрерывно гудели в ушах, словно кто-то подкрался и врубил плейер на полную мощность. Все эти бесчисленные работники, жалующиеся то друг на друга, то на начальство, то на банальные цены на алкоголь в местном баре, преследовали мужчину даже на улице, в приятной тишине и звёздной ночи. А Хайтам, великий из великих, молодой бог, как однажды назвал его только пришедший в их отдел по продажам новенький с растопыренными в разные стороны волосами и большими голубыми глазами, кивал, словно понимая, о чём эти оболтусы толкуют. Да что там, верил, что понимает их. Но, может быть, по-настоящему понял только сейчас? Пустынную улицу, где уже спавшие беспробудным снов цветы колыхались на ветру, а в окнах встречных домов стояла лишь тьма, освещали пара-тройка фонарей с тусклым жёлтым свечением, сразу перебрасывая Хайтама через весь город обратно в дом, что стал чужим. Вечные разговоры по вечерам за совместным ужином с Нилу, тихая любовь, что окутывала их вдвоём почти каждую ночь, нежные касания и трепещущие взгляды… «Всё стало слишком скучным.» Тяжело вздохнув и выпустив клуб дыма, он остановился, огляделся и бездумно зациклился на яркой вывеске: «Таверна Ламбада». Пошарив в карманах, мужчина нащупал тряпочный — как раньше выражался Кавех, — кошелёк, пораскинул мозгами с минуту и, прикрыв глаза, двинулся ко входу. В нос резко ударил приторный, с примесью не то мяты, не то горьких ягод из леса, аромат алкоголя. Вокруг пустовали столы, накрытые чересчур вычурными скатертями с непонятными рисунками. Тусклый свет ламп приятно гладил кожу, отдаваясь согревающим теплом и отталкивающим холодом одновременно. Поздоровавшись с владельцем за барной стойкой, Хайтам попросил простые виски на овсе, сразу же протянул деньги и стал ждать, пока не услышал близкий стук бокала о стол и до нестерпимой боли знакомый голос, что сохранил в себе те же горячую нахальность и светлую доброту: — Можно счёт? Повернувшись, словно в закадровой съёмке в кино, мужчина встретился — спустя долгих и мучительных двадцать лет жизни, улетевшей в никуда, — с тем, кто заменил ясное солнце над головой и стал всем и одновременно ничем. Мягкие волосы, что переливались в сусально-золотой и вздымались от чересчур резких движений вверх, белоснежная рубашка слегка помялась, подаренный когда-то в далёкий выпускной Лизой браслет с фиолетовым камнем до сих пор красовался на запястье, золотые серьги с красным и зелёным минералами запутались в локонах, а загорелые и тонкие пальцы легко сжимали бокал с излюбленным и залечивающим старые раны алкоголем. «Всё такой же прекрасный и неизменный…» Хайтам поднялся со стула и, словно в бессознательном бреду, зашагал к парню, что получил счёт, положил туда деньги и залпом выпил остатки рубиново-красного, полусухого вина. — Кавех? — Голос оставался ровным и спокойным, хотя внутри разгорелся целый ураган забытых и спрятанных под амбарным замком в глубине души чувств и эмоций. Архитектор поднял затуманенный сладким алкоголем взгляд на пришедшего, отложил счёт подальше, давая немой знак, что можно его забрать, сжал губы в тонкую линию и поднялся с дивана, слегка пошатываясь. — Эй, Кавех, — скорее инстинктивно, нежели специально, повторил Хайтам с напором и сцепился в чужое запястье. Блондин заторможенно, но всё же отпрянул, опустил голову, вышел изо стола и поплёлся на выход, бегло попрощавшись с хозяином бара и надевая тёплую кофту поверх помявшейся рубашки. Тяжело вздохнув, секретарь сжимает ладони в кулаки и выбегает следом, позабыв о купленном виски, движимый неудовлетворённым желанием наконец расставить все точки над «i» и больше никогда не просыпаться в холодном поту, вспоминая тот холодный октябрьский день. Ветер снова ударил в лицо, заставляя волосы подняться дыбом. Знакомый силуэт медленно растворялся во мраке и тьме, немо крича и отталкивая от себя с чересчур громкой и пронзающей насквозь больное сердце фразой: «Оставь меня, забудь навсегда!». Но жизнь не продолжиться, если они будут бегать друг от друга. Постоянно прятаться в закоулках, избегать случайных взглядов и полностью растворяться в толпе серой массы. «Значит, такое наказание ты придумал для нас?» Догнав архитектора с небольшим трудом, секретарь снова вцепился в тонкое запястье и силой развернул парня лицом в себе. — Кавех, твою мать, — сквозь зубы прошипел мужчина, с наигранной злостью смотря прямо в алые глаза, что застелены невидимой дымкой алкоголя. Излюбленные глаза, без игривых искорок, которые, кроме живой ненависти и душащей тоски, больше не выражали той слепой радости и искренней любви. — Отстань от меня, — прошептал наконец блондин, постаравшись вырваться, и опустил голову, не желая больше видеть лицо того, кто заменил когда-то целый мир. И сам же его разрушил. — Вали к чёртовой матери от сюда, пока я не ударил тебя. — Ты сейчас пьяный в дрызг, — в ответ запротестовал Хайтам, прижал к себе ближе брыкающееся из последних сил тело и заставил взглянуть на себя. — Я хочу поговорить. Насчёт нас… Сердце точно удар хватил. Только начавшие заживать раны с новой силой заныли. Тысяча спрятанных на глубине чувств взорвались не просто судорогой, а белым слепящим клубом боли, пронзая всё тело острием катаны. — Нет никаких нас. И больше никогда не будет. — Кавех, пожалуйста… — Отвали от меня! — Архитектор высвобождает одну руку и с силой проходится по чужой щеке. Тишину пронзил звонкий удар и пронзительный крик, что рвался наружу из закромов души: — Ты сам меня бросил! Оставил одного, словно какую-то дворнягу, и свалил хер пойми куда к другой! Женился, построил семейную, наверняка, счастливую жизнь… и теперь что? Спустя почти двадцать лет хочешь наконец со мной поговорить и обсудить всё, что ты натворил? Попросить совета, как затащить горячо-любимую жёнушку в кровать? Что ты от меня хочешь теперь?! — По щекам медленно начали скатываться ледяные слёзы, обжигая кожу. — Я тебя ненавижу! Всем, мать его, сердцем! Ты сначала заставил себя полюбить, поверить до отвала бошки в наше счастливое будущее, а потом бросил, разбив все мои надежды и мечты! Ты эгоист. Самовлюблённый ублюдок, что думает только о себе и своём благополучии, и ни о ком, ни о чём больше. Отстранившись, Кавех слегка толкает оторопевшего парня в грудь, облизывается, вытирает тыльной стороной ладони солёные слёзы и, бегло глянув на блеснувшее при свете фонаря обручальное кольцо, с гордо поднятой головой говорит:  — Больше не пытайся меня найти и заговорить. Забудь дорогу к моему дому, работе и друзьям. Просто… сдохни. Умри самой мучительной смертью где-нибудь в глубинах леса. Уйди из моей жизнь раз и навсегда, как сделал уже двадцать лет назад. Прощай, Хайтам.  Развернувшись и, казалось бы, протрезвев, блондин скрывается во мраке улиц и душной ночи. Секретарь сжал слегка подрагивающие губы в тонкую линию, опустил голову и, нехотя глянув на обручальное кольцо, почувствовал, как по холодной щеке скатывается горячая слеза тупой ненависти и слабого отчаяния. Сердце пронзила жгучая боль, оставляя кровоточащую и слишком глубокую рану. Слыша болезненно-оглушающий стук мёртвого сердца, Кавех сжал до щемящей боли ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, завернул в ближайший переулок, устало облокотился о стену и, почувствовав лёгкое головокружение с горькими и холодными слезами, что беспрерывно начали скатываться по щекам, прижал колени к груди.  Впервые на душе стало до невозможного чёрство и приятно одновременно.