The abyss

— 25 декабря 2016 год –

И почему мне так одиноко? И почему я болен, страдаю? Взглянув в родное твоё око, Лишь тихо, устало вздыхаю… Ледяная сталь пронзает организм насквозь, и становится до невозможности холодно, до ужаса страшно. Как капли только что живой разгорячённой крови стекают по лезвию его выточенной катаны, так они и ведут себя в организме, разбегаясь в разные стороны розоватыми пятнами по бледной, как у вампира, коже. И никто ведь не мог объяснить, ввести в курс событий, стать правой рукой и верным помощником, искусственным интеллектом, готовым сгенерировать даже неправильный ответ, чтобы отлегло, ушла вся горечь и невыносимая боль. Стараясь докопаться до сути, люди, порой, забывают о своих целях, о своих мыслях, о своих чувствах, о себе, в целом. Часто я слышала фразу: «Мы боимся того, чего не понимаем». Но кто — мы? Замятин нервно курит в сторонке. Разве когда-либо человечество было объединено ликвидной целью? Может, когда-то и было. Проблематика утопичной жизни как раз заключается в людской природе. Мы деструктивны, трудно сказать, заложено ли это в природном генетическом коде или же такое мировосприятие пришло в наш разум с эволюцией, что было бы крайне странно. В древние времена неандертальцы жили себе спокойно, но всё равно завоёвывали пищу чужих племён и родовых общин, чтобы выжить. А сейчас? За что мы воюем сейчас? Но подождите, прогресс же противоречив, кричу я в лицо маниакальным, бегущим за каждой инновацией учёным. Они ведь совсем забывают о настоящем, на их лицо упало роботизированное забрало, в блеске своего металла отражающее идеализированную картинку будущего мира. И если вдруг в один день их внимание отвлекут вкусный ужин, озорные дети, босиком бегающие по мокрой от капель утренней росы траве, заботливая женщина или сексуальный мужчина, с которыми время протечёт совсем незаметно, раздражение от невыполненного плана накатывает на них практически сразу же, как только их сознанию снова удастся абстрагироваться от лишних, отвлекающих от полезной человечеству цели, чувств. Раздражение, то самое жгучее и смертельное для даже самой маленькой отдушины, приятного хобби, приводящее каждую биологическую клетку в действие в нужном направлении. Возможно, я скачу с мысли на мысль, но никогда такие одержимые благим делом не думали, разве никогда не было и единого упрёка совести в их душе, что надо успеть пожить так, как может хотеться им? Не из слепого чувства долга, не из вины за все преступления мира, а просто для себя, любимого. — Мне жаль, — единственная фраза вырывается из его плотно сжатых губ. Выглядит это так, будто всё моё существование совсем никак не ёкает в его гигантском, но таком отчуждённом сердце. — Лидер должен быть одиночкой, да? — всхлипываю я, усиленно вытирая красные глаза рукавом своего новогоднего пушистого свитера с оленями. Наверняка в моих ужасно расплывшихся глазах уже лопнуло несколько капилляров, поэтому кровавые пятнышки на роговице напоминают красных океанских осьминогов на белой пенке штормовых волн. Какое идиотское сравнение. В действительности, сказывается всего лишь бессонная ночь за вязанием трёхпалых варежек и носков, чтобы во время снегопада, или спасения мира, или сломанного обогревателя в стенах канализации (у Донни ведь уйдёт определённое время на починку) у важного персонажа, появившегося в моей жизни настолько внезапно и настолько вовремя, не замёрзли те участки, которым обычно не хватает количества сосудов для обеспечения тепла. Хотя я даже не прикинула, что если с мутацией у них ушло это черепашье хладнокровие, и их натренированность, подкреплённая крупными габаритами тела, не даёт им дрожать от зимнего холода в Нью-Йорке. Обжигающие солёные капли продолжили стекать по красным от неловкого стыда щекам, и синие, небесные глаза проследили траекторию каждой из них. — Зря я их вязала, — горько усмехаюсь, протягивая бумажный пакет со своими старательными творениями. — Тебе, похоже привычно жить в вечной мерзлоте. И Леонардо молча принимает моё подношение. Точно так же молча он наблюдает, как стремительно я убегаю от того, кто был мне в тот момент так нужен и дорог. Я даже не могла посмотреть в его чистые глаза, потому что боялась, что превращусь в сосульку на том же месте и стану одним из его любимых трофеев. — 1 января 2017 год – Контроль остался без меня. Я ждал, так долго тебя ждал. До воя хочется любимого огня. Но с этим я, похоже, опоздал. Кажется, что это была самая тяжёлая неделя в моей нелепой жизни. Знаете, как проходят апатичные 7 дней после того, как вас отвергли для чего-то, верно, более значимого, чем ваша жалкая попытка искренне любить? В психологии различают 5 волшебных стадий принятия, содержащих в себе не только постоянную слабость и перемалывание до хруста всех предубеждений, что человек уже успел себе настроить в грёзах, но и всё же какой-никакой бенефит для пострадавшего организма. По дороге домой в тот вечер моя везучая задница попробовала на вкус сугроб, который, злобно хохоча, прикрывал белой посыпкой скользкую поверхность, и моя истерика показалась наружу. Я не хотела верить себе, не хотела верить ему, не хотела верить его братьям. Эта идеальная картинка в моей голове просто разрывалась напополам. Состояние напоминало последнюю стадию неизлечимой болезни, когда жалкому созданию, чей укороченный в несколько раз век был всего лишь тонкой швейной ниточкой мироздания, которую с каждой секундой чёрными ржавыми ножницами перерезала смерть в своём фирменном капюшоне. А коса её стояла около стены, дожидаясь своего звёздного часа. Меня наполнял шок, я отрицала произошедшее, в немом беспамятстве мотая головой из стороны в сторону. Ведь Лео буквально забрал меня из лап этого кровожадного вечного забвения. Теперь на моём запястье сидел серебряный браслет с маленькой черепашкой — его подарок мне на день рождения. Оказалось, в нём был GPS-маячок и кнопка вызова экстренной помощи, чтобы я снова не уронила свой ингалятор и беспомощно не лежала на грязном асфальте. Видимо, герой сильно перепугался в тот момент, ведь привык драться, а не оказывать медицинскую помощь. Я безысходно пялилась в потолок первый день, вспоминая наши совместные моменты. Его гигантские руки, собирающие мои ужасно спутанные, длинные белёсые волосы в хвост так нежно и бережливо, что я потом без единого возмущения переделывала его работу и завязывала локоны в тугой пучок. Как играл его еловый, чайный запах в комнате, кишащей холодным оружием. Верно, медитации с моей гиперактивной душой не всегда удавались, поэтому, когда я весело скакала вокруг него, как дикий индеец, он специально не обращал никакого внимания. Только раздражённо пыхтел и, как обычно, молчал. А ещё мне безумно нравилось усесться меж его перевязанных бинтами колен, опираясь на стальные мышцы зелёных ног, и упасть спиной на холодный пластрон, чтобы сквозь тонкую футболку ощущать, как ритмично поднимается его грудь при каждом вдохе и опускается при каждом выдохе. Часто сон побеждал меня, и я отрывала глаза в спокойной атмосфере его комнаты под уютным пледом. Леонардо каждый раз заваривал мне разные виды любимого горячего напитка, а, может, это был какой-то обман, просто я слепо верила любому его слову. Я чувствовала себя маленьким плешивым котёнком, которого без нотки сожаления выбросили на улицу, потому что он не приносил никакой пользы и всё выпускал свои коготки. Не могло так получиться, чтобы наши пути разошлись, как в море корабли. Только корабли хотя бы гудят на прощание. Злость накатывала на меня, не проходя на протяжении нескольких дней. Хотя я и пыталась делать, как говорил он. Дыхательные упражнения, концентрация на чём-то другом, сублимация, что угодно. Мне не помогло, совсем не помогло. Истошно я кричала в тёплую от постоянного лежания подушку, молотила кулаками матрас, но они отскакивали, поэтому я даже попробовала полоснуть костяшками по стене. Вследствие ладонь была обвязана кровавым бинтом, прям как у Лео, чёрт подери. Физическая боль, в какой-то степени, заменяла моральную, даря мне облегчение. Желание ринуться обратно, чтобы со всей силы дать оплеуху зелёной роже миксовалось с грубыми высказываниями совету моих мягких игрушек, которые выступали в роли слушателей моего театра одного актёра. Они знали всё о проступках такого идеального лидера: как несправедливо он, порой, поступал не только со мной, но и со своей семьёй. Естественно, мне никто не рассказал о маячке в браслете, что потом выяснилось в счастливой случайности. Понятия не имею, для кого из нас она была счастливой, потому что примирения мутант добивался достаточно долго и упрямо. И ради чего он, собственно, это делал? Ради чего всё это гиперопекающее поведение, скрытая слежка, показательный героизм? Лео так старался уберечь меня от чего-то непонятного, придуманного на ходу. И, в итоге, сам же сломал меня, выкинул, как старую детскую нелюбимую куклу. Помучавшись с застёжкой украшения, я яростно кинула его в стену и оставила лежать в углу тесной комнаты на пару с клубками пыли. Ноги кружили по квартире, пока язык ядовито выбалтывал гадости. Да, может, мутант не так уж сильно мне нравился. Вспомнился жестокий поступок старшего брата, который не рассказал никому о возможности стать людьми с помощью фиолетовой жидкости. Руководствуясь доводами своего рассудка, он, как всегда, подумал обо всём мире, спасение которого так неуклюже возложил на плечи всего лишь четверых никому ненужных черепашек. Как же они без своего двухметрового роста и без своей нечеловеческой силы? И плевать, как страдает пламенное сердце Рафаэля или как ребячливость и позитив Майка постепенно превращаются в глубокую депрессию. А Донни? Сколько он сделал для всех, и как мало они сделали для него… Вечный контроль и властные хотелки держать каждого в ежовых рукавицах, чтобы все следовали его указаниям. Конечно, Лео лучше знать, как правильно. Но, может, что-то можно было ещё вернуть? Может, стоит напомнить этой ледышке, как славно мы проводили время раньше? Вдруг, если загадать желание, как в диснеевском мультфильме про принцессу-лягушку и попросить у Евангелины, чтобы она повернула время вспять, то это сработает? Как назло, заснеженное время года радовало только завывающими вьюгами и катастрофично заоблачным небом. Совсем без звёзд. Позорно, но в глубине сознания мелькала мысль пойти и извиниться за свои грубости, непристойное поведение, инфантильность и иррациональность. Но я же человек. А люди по природе своей не могут убежать от своих чувств в глубины разума. Мы каждый раз совершаем что-то такое, о чём со смехом, горечью, стыдом или гневом вспоминаем в будущем, желая поступить иначе. Я тоже желала поступить совсем иначе. Меня ломало от бушующих в моей голове воспоминаний; как наркозависимые в приступе, я готова была сделать что угодно, лишь бы Леонардо тоже ощутил то, что ощущаю я рядом с ним. Признаться честно, я ужасно скучала. Обнимая толстое зимнее одеяло, я представляла на его месте бесстрашного мужчину, если можно было вообще охарактеризовать громилу таким образом. Конечно, руки непроизвольно тянулись к устройству, чтобы связаться хотя бы с задумчивым Донни, саркастичным Рафом или смешливым Майки, вот только отдёргивались от него каждый раз, когда приходило осознание, что мне нечего им сказать. Вероятно, меня бы закидали кучей вопросов о том страшном дне, и мой слишком длинный язык выдал бы всю правду. Тогда жалкая любовь косвенно бы посеяла конфликтное семя в тёплых связях семьи, которая стала мне ближе моей собственной. Помимо Лео, в моей голове пролетали моменты с Рафаэлем, где мы периодически доставали друг друга подколами на абсолютно любые темы, а затем смеялись, пихая локтями в бока. Этот здоровяк точно обладал огромной силой, но благодаря своей скрываемой под маской ядовитости доброте, альтруистично её использовал. Не думаю, что кто-то бы узнал, что саеносец ограбил немощную бабушку в ночном переулке, чтобы добыть денег на аппетитную сырную пиццу. И он сам себя останавливал, чувствуя отвращение к тем, кто так поступает. Колкая зависть и нотки умиления покоились в моём сердце, когда я следила за их взаимоотношениями с Алекс, хотя она и твердила, что поначалу всё было не так сказочно. А потом мой взгляд сталкивался с другим, убийственно сосредоточенным, и искры потухали, растворяясь в синем океане. Весельчак Микеланджело, несмотря на то, что сам скульптор эпохи Ренессанса боготворил человеческое тело, с таким же трепетом относился к треугольным кусочкам хрустящего теста с острыми колбасками, несколькими видами тягучего сыра и томатным пахучим соусом. Никто никогда не замечал, чтобы тот падал духом хотя бы на секунду, и такая детская, поистине наивная доброжелательность ко всему живому и неживому создавала воображаемый купол непобедимости вокруг всех его братьев. Они глядели на него с явным раздражением, а в их сломленных душах заживали все раны от неприятных криков людей, спасённых ими, или поражения в бое с общим врагом. Я так любила сражаться с ним в «Mortal Kombat», жадно глотая кока-колу и скрипя трубочкой. А как же славный парень Донателло? Юный гений, самый впечатляющий мозг этой дружной команды. Я всегда подозревала, что фиолетовый явно не тратил время на изобретение велосипеда заново, скорее, он творил что-то такое, немыслимое и непостижимое, отчего перехватывало дух. Трёхпалые руки работали лучше, чем швейцарские часы, ежедневно мастеря очередного робота-помощника, улучшая грузовик «Tartaruga Brothers», приклеивая сигнализацию на входе в логово, переливая из пробирки в пробирку новое чудодейственное лекарство, заживляющее трещины в панцире. Донни был палочкой-выручалочкой своих крепких остолопов, и меня печалило, что его так часто недооценивали. Как говорится, человек может вечно наблюдать за тремя вещами: как горит огонь, льётся вода и как очкарик с шестом Бо увлечённо копается в своей лаборатории и параллельно, как Юлий Цезарь, занимается совсем несопоставимыми делами. Да, я могла с улыбкой слушать его научный лепет ночами, пока давала ему подзатыльники и отправляла спать, чтобы тот не полуночничал. И в какой-то момент ко мне закрадывалась мысль вести переговоры через моих друзей-черепах, ведь они точно знали подход к старшему брату. Это пугало. И снова накатывала тихая печаль, парализующая всё тело: от носочков до темечка. Все планы на выходные были порушены отсутствием сил на их выполнение. Как мертвец в склепе, я обездвиженно лежала на кровати — зыбучие пески мягкого матраса затягивали меня в пучину сновидений всё чаще. И даже полный мочевой пузырь, порой, не мог заставить меня пошевелить пальцем, поэтому я продолжала терпеть, смотреть какое-то дурацкое тв-шоу (название совсем не отпечаталось в моей память) и совсем никак не реагировать на панчлайны. Где-то на подкорках онемевшего сознания бегал мой Лео. Тот самый Лео, который не отверг меня, который без нотки стеснения касался своими изумрудными губами моего лба, словно знал, как сильно мне это нравилось. Речь Сплинтера о важности и невероятной сложности работы лидера, действительно, убеждала, что организационный процесс — это умение сочетать в себе все те навыки, которыми обладали члены команды, но не в полной мере. Именно поэтому, помимо метровых катан, он спокойно мог пользоваться и другим оружием. Дело чести, верности и справедливости, праведное рвение послужить своему отцу, благодаря его за годы обучения, стать идеальным воином, достойным сыном, надёжным братом. Отдавать всего себя на пути к победе, к миру и правде, пусть она и была бы горькой. К сожалению, совсем себя не награждать за достижения, ведь это всего-то обязанность лидера, а лишь медитировать и винить, наказывать своего внутреннего эмпата за сочувствие и тревогу. Такая маленькая, крохотная черепашка с самого детства возложила на себя непосильную ношу, из-за чего не может угодить всем и по сей день. Но Леонардо никак не может понять, что он не должен никому угождать. Перфекционизм играет в его жилах, заставляя метаться из одной социальной роли в другую, чтобы на своём примере показать всему миру, чего он добился. И я снова рыдаю, разбрасывая сопливые салфетки по всему полу, и их становится так много, что образовывается ковёр. Анализируя всё, что я пыталась доказать доблестному воину, скрывающему свои самые тёплые чувства и эмоции, я наматываю круги по порочной тропинке и тону в реке своей давящей совести. Существует обыкновенное доказательство, как у теоремы Пифагора, где можно нарисовать примитивный чертёж, а то, что касается психологии, пусть не человека, а более человечного мутанта, стоит на порядок выше. И у меня не вышло прыгнуть настолько высоко. Маленький Лео не верил, что мог найти другую перспективу взаимоотношений, которая позволяла ему ошибаться, падать и вставать снова, дурачиться и танцевать под бессмысленную попсу, крепко обнимать близких и учитывать их мнение (без тоталитарного государства, как у Оруэлла), любить и, в конце концов, быть любимым. Казалось, что мои глазные яблоки готовы уже были выкатиться из орбит от сонливости, смешанной с бесконечным потоком солёной жидкости. Время словно замедлило все процессы моей жизнедеятельности, отнимая способность чувствовать хотя бы что-то: боль, гнев, страх, разочарование или тоску. Защитный механизм моего сознания уберегал меня таким образом от самой себя, чтобы дрожащими руками я не причиняла себе вред, чтобы больше не была уверена ни в чём да и не задумывалась об этом. Прости меня, Лео. Таким образом, мой организм постепенно восстанавливался от тяжёлого испытания, перевенувшего все внутренности. Я даже практически смирилась с тем, что, может, действительно не достойна чего-то светлого и хорошего. Да и чем я могла похвастаться в реальности? Тем, что могу докоснуться шершавым языком до носа или тем, что максимум могу пробежать метров 50, пока у меня не появится одышка? Тем, что я действительно беспомощна без верного ингалятора под рукой, и в один момент могу откинуть коньки, задохнуться, потому что не успела его достать из сумки, положила не туда, куда обычно, а после забыла? Тем, что я боюсь каждого таракана и громко верещу при виде крохотного паучка с длинными лапками? Не сказать, что из меня бы вышел достойный шутник или чистый ум, только СДВГ никак не давал мне возможности сосредоточиться на чём-то одном. В целом, подумала я, достаточно справедливо со мной поступила судьба. Теперь мне предстояло стать самым бесстрашным космонавтом, спасти планету от пришельцев (или установить с ними контакт), в зависимости от их намерений, но желательно, чтобы они не пускали намеренно красные ниточки из крови людей, заработать свой первый миллион на акциях, затем на облигациях, затем на обмене ручки на дом с открытым бассейном — и всё это, чтобы я, наконец, стала счастливой. С последней стадией вышла небольшая заминка. Упс, извините, не понимаю, что вы подразумеваете под принятием, но моё сердце всегда будет принадлежать только одному значимому персонажу в моей скучной жизни. Правда, не факт, что я когда-нибудь прощу его. С каждым часом я всё сильнее ощущала, как камень, лежащий на грудной клетке, съезжает в сторону. И в один момент, когда я осторожно систематизировала данные в своих бушующих мыслях и усердно работала над своим эмоциональным фоном, случилась серьёзная помеха. — 1 января 2017 год – Мне стало легче, честно-честно, Побудь со мной ещё немного. Лишь боль твоя совсем не лестна. Я прислонюсь к тебе убого. Стояла чёрная ночь, и, так как все небесные светила закрывали пушистые облака, в радиусе метра ничего не было видно. В окно балкона вдруг звонко постучали, отчего я вздрогнула и повернула голову. С приевшейся моему организму кровати трудно было понять, ударились ли это три вороны в стекло или, действительно, кто-то ко мне пришёл. Это было так похоже на случаи, когда неизвестный упрямо трезвонит несколько раз с незнакомого номера, и ты отсчитываешь 30 секунд, чтобы взять трубку. А если оппонент на другой стороне телефона сдаётся и в надежде ожидает ответного звонка, то приходит в голову заманчивая мысль: «Надо будет — перезвонит.» И никто так и не перезванивает, а дело, с которым долбился этот инкогнито в чёрной шляпе, так и останется неизвестным; возможно, это был корреспондент «The Times», отчаянно желавший взять у меня интервью, или Дамблдор, чья великолепная чуйка сработала на мой волшебный потенциал стать могущественным магом, или моя сестра попала в аварию, и я срочно должна была скинуть ПИН-код от своей дебетовой карты, чтобы списались все деньги на её лечение, и плевать, что у меня нет сестры, или, может, мне хотели предложить покупку инновационного шампуня, который бы заволосил мою лысину (у меня нет никакой лысины). Так и я подумала, что если дятлу надо будет, то он постучит ещё разок, и тогда моя задница точно поднимется с постели. Но было похоже, что дятел разозлился на мою недоброжелательность. Раздался звонкий треск пластмассы от сильного удара, отчего стальной замок балконной двери по инерции вылетел на середину тёмной комнаты. Я подскочила с места, в ужасе хватаясь руками за голову и визжа от неожиданного проникновения в мой дом. Сломанная вещица оказалась в моих пальцах, когда я шокировано подняла её с пола. Ручка опустилась вниз, и с каким-то безумным рвением ко мне вломились три угорелые, с широко распахнутыми глазищами, как у мультяшных персонажей, гигантские черепахи. Они были запыханными, будто торопились на отправляющийся поезд, и увлечённо спорили, перебивая своими громкими репликами друг друга. — Придурки, вы хоть понимаете, сколько денег стоит починка двери?! — со скрещенными на груди руками закричала я. Все внезапно замолчали и выстроились в шеренгу перед моими ногами с виноватым видом. — Оливка, это не самое страшное, что тебе предстоит узнать…– прохрипел Раф, и замок выпал из моих рук. Братья явно нервничали и мялись, переступая с ноги на ногу, но никто из них не решался рассказать, в чём же всё-таки состояло дело. Что им так резко понадобилось посреди ночи от меня, и почему они все так возбуждены, как будто сидели на раскалённых углях. Воцарилось молчание, прерываемое нашими вздохами в унисон; мы переглядывались, и каждый думал о чём-то своём. Волнение кипело в моих жилах, отчего мои пальцы усиленно вцепились в голубой ингалятор, лежащий в кармане рождественских шорт. Он выступал как поплавок, удерживающий меня от очередного срыва. — Ну, рассказывайте, — потребовала я с опаской наблюдая за напуганными мутантами. — Мы… Он… Просто своей катаной. Мы давай спасаться, Сплинтер ему говорит, мол, ты что, а он, как злодей какой-то… Точил, точил, уже на наше родненькое покосился. А потом как сел и после вообще никак и ничего. Хоть пальцами около уха щёлкай, хоть пиццу перед носом держи, — первым заговорил Майк. С прерывистым дыханием он тараторил невнятные и несвязанные между собой предложения, отчего не мог никак донести то, что хотел сказать. — Раф потыкал, мы с Донни тоже пару раз, вообще нет реакции никакой. Сенсей сказал, что ему надо, а мы… Мы не знаем, что нам делать! — воскликнул неожиданно он, схватив сильными пальцами мои плечи. — Я ничего не поня-я-яла, — протянула я, пока он тряс меня взад и вперёд. — Оли, я переведу на человеческий. Ты помнишь события 25 декабря на Рождество? Мы тогда не поняли, почему ты так быстро ушла домой, но потом начало происходить что-то максимально необъяснимое. Лео схватился за свою катану, и — мы никогда его таким не видели — начал рубить всё, что вставало перед его глазами, — продолжил Донни, поправив леопардовые очки. — Я врезал ему по коленям и взял ладонью за заднюю часть шеи, чтобы посмотреть в его глаза. Они были словно в пелене какой-то. Тогда братец разозлился ещё сильнее, как бык на красную тряпку. Он оттолкнул меня и успел даже рубануть катаной. Вот, глянь-ка, — красный протянул к моему лицу перевязанную бинтами ладонь. Меня будто холодной водой окатило, побежали мурашки по восковой коже. Моя голова растерянно поворачивалась от одного ниндзя к другому, и я молча внимала всему, что мне готовы были поведать. — Да-да-да! — закивал Микеланджело. — А потом он… — Давай я лучше расскажу, — перебил его Дон. — С чего это? — обиженно возмутился младший. — А ну заткнулись, — Рафаэль развёл их в стороны, чтобы избежать назревающей ссоры. — В общем, мы старались спрятать всё самое ценное, потому что он совсем неконтролируемо бушевал и кромсал всё подряд. — Что интересно, перед определёнными вещами он останавливался и о чём-то думал несколько секунд, как будто сомневался, что ли, стоит ли ломать и их. — У Леонардо какой-то приступ случился. Его прорвало настолько, что его ярость отражалась в любых его действиях. — В этом он, кстати, даже превзошёл Рафа! — прозвучал смешок. — И я подумал, что эти вещи связаны с тобой. Например, ты, конечно, посмеёшься, но твоё излюбленное местечко на диване осталось нетронутым. А всё остальное… — В поролоне. — Нахер раздробленно. — Раф! — Мы все знаем, что, когда Лео переполняет стресс, он начинает затачивать катаны. Всё бы ничего: такой способ вполне подходит, чтобы успокоиться и прийти в себя. — Но он каким-то образом заточил ложки, из-за чего поцарапалась моя кружка, пока я размешивал сахар в чае! — Сплинтер говорил всегда, что каждый должен ухаживать за своим оружием сам, так как это позволяет стать с ним единым целым. Но какого чёрта он переточил мои саи?! — И клинок на моём посохе? — И цепь на нунчаках? Снова завелась шарманка, и мутанты увлечённо уже дополняли друг друга, чтобы мой мозг смог полноценно представить и вообразить себе масштаб катастрофы. В повествовании превышала детализация, поэтому их сиюминутные фразы, которые трое считали нужным вкинуть в свой монолог, превратились в бесперебойный галдёж. Ситуация очень напоминала летний рынок, полный назревшего урожая, где продавцы с настоянием рекламируют товар, перекрикивая друг друга комплиментами выращенным ими лично фруктам и овощам. Я неловко почесала локоть, а затем рассеянно направилась на кухню, из-за чего шум снова стих. — Ты куда? — спросил Донни. — Поставлю чайник. Садитесь, это, видимо, долгий разговор. Три громилы неуклюже прошли за мной, постоянно натыкаясь на какой-нибудь угол и шипя от этого, и уселись на пол, так как однажды Рафаэль сломал своим весом один из моих деревянных стульев. Уголки губ поднялись вверх, когда перед глазами всплыло изображение саеносца, выкрикивающего грубые ругательства и потирающего задницу от крайне неприятного падения на плитку. Какие же они всё-таки потрясающие, как любит говорить Майки, «awesome dudes». — Давайте всё разложим по полочкам, — я жевала уже третью шоколадную конфету и смотрела, как накормленные парни довольно кивают. — На Рождество я ушла от вас, не будем вспоминать, какой диалог у меня там был с Лео, но потом он слетел с катушек и начал громить ваше логово с помощью своих гиперострых катан, поранил Рафа, но при этом не трогал те места и вещи, которые ассоциировались у него со мной, — мой взгляд снова упал на них, но возражений не последовало, поэтому я продолжила: — Вы его никогда таким не видели, потому что он мастер самоконтроля и тому подобное. И в таком бешеном состоянии, как в фильме «Убить Билла», Леонардо слонялся из комнаты в комнату, продолжая вымещать свою агрессию на различных предметах, так? Вы меня, конечно, извините за такой нескромный вопрос… Но хрена вы, три дылдака, не навалились на него, и по какой причине Сплинтер, который, на минуточку, мог каждого из вас посадить в 12-часовое Ха-ши, ничего не сделал? — пустая кружка стукнула по столешнице, и без того треснутой в нескольких местах. — Ну, понимаешь…– младший почесал затылок в небольшом замешательстве. — Мы хотели что-то с этим сделать, естественно. Раф же и сказал, что вначале попытался его остановить. Просто потом сенсей собрал нас троих и… — Вежливо потребовал, чтобы мы отвалили от Лео, — перебил его красный, усмехнувшись. — В общем, как-то так и было, — подтвердили остальные одновременно. — Почему? — я совсем не поняла действий старого крыса. Казалось, тот был мудрее даже Конфуция или же они просто были схожи благодаря седым усам. Однако по какой-то причине отец позволял старшему сыну медленно сходить с ума, закрывая глаза на весь ущерб, причинённый им в порыве ярости. С моим лидером происходило что-то странное. В глубине души вспыхнул огонёк надежды и корыстного удовлетворения при мысли о том, что Леонардо явно пожалел о том, что наговорил мне в тот день. — Мы точно этого не знаем, но, как он нам сказал, Леонардо якобы сам должен прийти к своему дзену, без помощи посторонних, — покачав головой, ответил гений. — Я слышал, как он разговаривал с ним о чём-то, вроде, связанном с саморепрессией, — последнее слово любитель пиццы произнёс с сомнением. — Саморепрессией? — я весело подняла брови вверх, глядя на смущённого Майка. — Саморефлексией, — поправил его Донателло и потыкал зелёным пальцем в черепную коробку глуповатого брата. — Эй! — Ладно, — посмеялась я. — Саморепрессия тоже подходит под его случай. Рафаэль хохотнул и поудобнее расположился около стены, громадный, как Джомолунгма. — Так, хорошо. Потом он начал часами точить всё оружие в логове, чтобы таким образом себя успокоить. Но, я так понимаю, это не помогло? — Нет. –Неа. — Ни черта. — А потом он ушёл в додзё, и никто из вас больше не видел, чтобы тот выходил оттуда? — Помнишь, я рассказывал тебе про случай, где Сплинтер медитировал около 24 часов? — Ну? — Лео поставил новый рекорд, он не выходил оттуда уже несколько дней. Отец говорит, что он борется сам с собой и пытается не думать о том, что вызвало такой жёсткий триггер… — Но мы, если честно, совсем не знаем, что нам делать. — Брат не реагирует ни на какой шум, запах, даже на прикосновения. Выглядит это так, будто он застрял в своём сознании и не может оттуда выбраться. — Я проверил его всеми приборами, что у меня были. Пульс практически, как у мертвеца. Дыхание редеет. Энцефалограмма показала активную деятельность полушарий мозга, хотя нет никакой реакции на яркий свет, нашатырный спирт, пинок Рафа и тому подобное. — Ну, то есть, по сути, он засиживает сейчас в каком-то своём мирке и занимается эскапизмом? — я склонила голову набок, из-под опущенных век наблюдая за тремя зелёными друзьями. — Что такое эскапизм? — спросил Майк. — Оливия, так и есть. Я не шучу, — подтвердил учёный. Между нами повисло достаточно продолжительное молчание. Похоже, Леонардо и вправду был в отчаянии, но по какой причине? Пожалел ли он о своём выборе или же, наоборот, сам проходил стадии принятия? Но что он он пытается принять, если никогда не испытывал ко мне сильных чувств, если я совсем была ему безразлична? Меня бросило в пот, на кухне вдруг стало слишком душно, как бывает в период сильной жары летом после проливного дождя. Горлышко футболки сдавливало тонкую шею всё сильнее. Конечно, я волновалась. Моя голова, словно в невесомости, падала на успевшую вспотеть ладонь, перевязанную кровавым бинтом на уровне жгучих костяшек, а потом снова вздымалась, дабы не пропустить что-то ещё важное, уловить ещё какую-нибудь мелочь о нём. — И что вы от меня хотите? — осторожно уточнила я. — Раз я предположил, что это может быть связано с тобой, то, вероятно, твоё присутствие повлияло бы на реверсивный ход. — Просто дай ему подзатыльник, чтобы он пришёл в себя. — Помиритесь, Оли! Я так не люблю, когда мои близкие ссорятся! Уставшие, Раф, Майк и Донни уже не с таким возбуждением говорили. И устали они не только из-за дневной подвижности, но и играло немалую роль их переживание за старшего брата, который всегда был рядом. Хотя лишь в момент его отсутствия трое вечно недовольных критиков методики Леонардо стали ценить то, что он для них старался делать. Черепахи пытались не показывать, насколько глубоко они находились во фрустрации. Я наблюдала за ними и прослеживала, как менялись их черты лица при упоминании того, за кого братья так неистово волновались. Их глаза время от времени краснели то ли от наступающих слёз, то ли от недосыпа. Некому было их опекать, некому было раздавать им приказы, и даже Раф, который каждый раз возмущался из-за этого, покорно просил вернуть члена его семьи обратно, чтобы всё стало, как прежде. Любой из них готов был отдать всё, встать на колени, лишь бы лидеру, такому заносчивому, бесчувственному, властному, стало чуть-чуть, совсем на капельку легче. Мне казалось, что я испытывала то же самое, но в эту ночь вина снова тяжёлым грузом упала на мои кривые плечи. Мои щёки всё краснели, и стыд уже беспрепятственно залезал в мою кровь, вместе с эритроцитами циркулируя по всему моему организму. Я хорошо понимала, на чьей совести лежало состояние рухнувшей эмоциональной крепости лидера. Ведь это явно был не мой промах. — Ладно, давайте взглянем на него хотя бы, — тяжёлый вздох после трёхчасовых посиделок стал лучом солнца в период страшной грозы. Ведь как же стало тепло на сердце при виде трёх искренних, благодарных и таких родных улыбок, светящихся глаз совсем разных цветов, в бликах которых отражался мой как будто бы геройский плащ. — 2 января 2017 год – И как же признаться В любви столь жестокой? Я буду стараться, Как грешник в молитвах, в тебе забываться. Нам больше не будет с тобой одиноко. Не прождав ни секунды, мы дружной командой самоотверженных психологов отправились в логово. Взглянув мимоходом на время, я осознала, что уже было ближе к трём, поэтому, вероятно, поэтому меня всё сильнее клонило в сон. Но мои ноги продолжали уверенно вышагивать в направлении к месту назначения, чтобы выполнить миссию. В канализации привычно воняло чем-то протухшим, отвыкший нос сморщился от резкого запаха гнили. Что ж, подумала я, надо потерпеть ради Лео. В их обиталище было удивительно тихо; сама атмосфера заставляла волосы на задней стороне шеи вставать дыбом, хотя, на самом деле, не только там. Почудилось, что даже дыхание отражалось от стен злым эхом, не говоря уже и о шёпоте между нами. Я ощутила себя в библиотеке, где рьяная старуха окидывает презрительным взглядом за повышение голоса на один децибел, или в историческом музее, старинной картинной галерее, когда посетители боятся и набрать в лёгкие чуть больше величественного воздуха, чем надо, и, не дай Бог, сдунуть пылинку, доказывающую древность и мировое значение экспонатов. — А и ещё… Мы забыли сказать, что Лео напялил на себя кое-что… — пробормотал Донни, пока мы всей гурьбой на носочках продвигались к комнате медитаций. — Что? — прошептала я. — Да я не помню, чтобы я это вязал! — шикнул на брата Раф, видя, как искринки смеха отражаются в его леопардовых, перемотанных синей изолентой, очках. — Оли, постарайся не смеяться, вдруг ты его обидишь, — сказал мне младший и приглушённо хихикнул в свою широкую трёхпалую ладонь. — Он в этом всю неделю ходил, мы держались, как могли, — Рафаэль продолжал саркастично потешаться над старшим, который и не подозревал об этом. В голове расплылся туман, как в книге Стивена Кинга. И совсем никто не подозревал, даже я сама, какие мысли с цепляющими тентаклями пролетали в нём. Честно сказать, мне не удалось вначале понять, о чём с весёлым выражением лица говорили мне эти три немного инфантильные по своей квинтэссенции существа, но я предвкушала хотя бы глазком взглянуть на это. Стоит признаться, масштаб разрушений очень впечатлял. На бетоне периодически можно было встретить крупный кусок древесины с отёсанными краями, который напоминал часть столешницы или ножку стула. Из и без того потрёпанного дивана торчали ржавые пружины, и я с широко распахнутыми глазами взирала на своё любимое целёхонькое место с краю, слыша протяжное ржание за спиной и представляя, как Раф с Микеланджело хватаются за животы и падают на пол. На каменных стенах виднелись пугающе глубокие царапины, и мой палец осторожно, будто в неконтролируемом порыве, провёл кончиком по ним. — Ну, мы в процессе реабилитации нашего дома… — буркнул Донни, видя моё ошеломлённое лицо, поднятые вверх светлые брови и приоткрытые влажные губы. — Вот это он развлекался! Место уже больше походило на пережившее бушующий смерч, который коснулся любого невинного уголка. — Сплинтер сказал, что пока мы тут всё не починим, он не вернётся. — Не вернётся? — растерянно уточнила я, думая, куда бы могла уйти пожилая полутораметровая крыса. — Мне кажется, он учится выживать в диких условиях или типа того. Сенсей же должен уметь всё, — задумчиво отозвался гений, я хмыкнула. — Ну, вы же взрослые мальчики… Оу, — мы успели добраться до додзё. Бумажная, цвета слоновой кости, поверхность стен этого помещения практически вся была дырявой, но не то, чтобы эти дыры открывали её внутреннее устройство. Тонкие скважины от чётких ударов катаны устилали натянутую плоскость, создавая причудливый узор из просветов. С неловкой улыбкой, Майк отворил бамбуковую дверь. Пока я не успела сообразить и решиться на определённые действия, сильные руки красного мутанта буквально затолкнули моё маленькое, трясущееся тело вовнутрь, без замедлений захлопывая за мной вход, чтобы не было пути назад. Тяжёлый ком встал в горле, и я нервно сглотнула. Посередине на хлопковом матрасе в позе лотоса, как Будда, сидел Леонардо. Светодиодная лента, заботливо прикреплённая к потолку фиолетовым мастером на все руки, пускала мягких зайчиков, переливающихся на бумаге. Из тех дыр тоже проникал свет жёлтыми лучами, как из грозовых туч, которые выплакали всё горе. Однако такое сочетание фотонов и тени гармонировало и действовало успокаивающе на того, кто приходил туда. Повсюду витал аромат жжёных веточек ели, засушенных шишек, каких-то пахнущих свеч, у которых уже полностью растаял весь воск и сгорел фитиль. От крупного мутанта исходили волны полной сосредоточенности на мыслях. И всё равно ощущался металлический привкус на губах, будто бы от горячей крови, текущей после неосторожного давления зубов. В этот момент я поняла, о чём мне говорили братья, когда упоминали смешные вязаные вещи, — мой подарок Лео на рождество. Шерстяные трёхпалые, невероятно тёплые перчатки и носки с оленями так нелепо сидели на его конечностях, что я тоже по-дурацки улыбнулась. Не подозревая, как зимние вещи будут смотреться на моём лидере, я, похоже, не только согрела его лапы, но и сердца членов его семьи. Моя ступня опустилась на полметра ближе к мутанту; скрипнула половица, заставляя меня в испуге вздрогнуть и остановиться. Но синева и в этот раз не встретила меня своей жестокостью. В один момент я внезапно ощутила прилив решительности и уверенности в пришедшем в голову, как вихрь, плане. Шустро дёрнувшись в сторону Леонардо и очутившись рядом с ним, я, как велела традиция, уселась в небольшое пространство между его скрещенными ногами и твёрдым пластроном. На инстинктивном уровне всё моё существо чувствовало эйфорическое удовлетворение тем, как идеально наши несовместимые тела соединяются в этой позиции, будто наши души находятся в продолжительном вальсе, кружась из одного торса в другой. С прикрытыми глазами я медленно отпустила всё напряжение и опустилась разгорячённой спиной на холодную сталь его пластрона, дотрагиваясь пушистой макушкой до широких выделяющихся вен на его шее. Мои руки копотливо вытянулись, чтобы бархатная кожа моих ладоней соприкоснулась с мозолистым прохладным эпителием мускулистых бёдер лидера, лишённых и капли жира. Мои ноги точно так же скрестились, и я стала миниатюрной копией гиганта. Лёгкие набрали больше пахучего воздуха, расширяя грудную клетку под тонкой тканью футболки: мы дышали практически в унисон, что создавало мощную вентиляцию кислорода и углекислого газа. Я, автоматически подстроившись под ритм Леонардо, была продолжением его умиротворённого духа. Какое-то время мои пальчики выводили узоры на зелёной поверхности, пока полностью обездвиженно не упали без последующих импульсов. Я растворилась в нём и чувствовала любой клеточкой тела то, как глухо бьётся его кровавое сердце. И с каждой секундой оно наращивало свой темп… Понятия не имею, насколько долго мы так сидели, возможно, меня в очередной раз одолел сон, отправляя в царство Морфия. Но наше положение изменилось в одно мгновение: мёртвое, по словам братьев, туловище зашевелилось. Кинестетически я осязала движение упругих участков существа Лео, осторожно касающихся моих оголённых предплечьев. Расслабленные пальцы испытывали усиленную прочность напрягающихся мышц Леонардо. И вдруг он замер. Я уже не слышала ни его дыхание, ни звуки какой-то подвижности — лишь частое биение его чувствительного сердца. Мои небесные глаза распахнулись с примесью испуга и обоснованной радости из-за того, что у меня вышло вернуть Лео обратно. Без единого слова подбородок хладнокровного парня обессиленно упал на моё шаткое плечо, опаляя жарким дыханием нежную шею. По рукам и ногам побежали многочисленные мурашки, сопровождаемые трепетом в пустом желудке. Я совсем не понимала, как мне следовало себя вести с ним, ведь в той реальности, из которой так старательно убегал Леонардо, он со всей присущей ему жестокостью отверг меня. — Оливия…– прохрипел он, и тут я вспомнила, что все эти дни никто не давал ему воды. — Давай я принесу попить, — взволнованно сказала ему я. Но не успели мои руки опереться о твёрдые голени, чтобы встать, как сильная рука с каким-то диким остервенением обхватила мою мягкую талию; ни под каким предлогом её защищающий механизм не давал мне подняться на ноги, прижимая меня спиной всё ближе, будто я была наивысшей ценностью. — Что с твоей рукой? — слова лидера напомнили о моей неудачной попытке выместить злость на несчастной стене. — Да так, –отмахнулась я. На некоторое время в додзё стало настолько тихо, что были слышны наши краткие вздохи. — Почему ты сняла браслет? Голова Лео всё ещё лежала на мне, да и весь он словно обернулся вокруг каким-то сверхпрочным коконом. Ни капли не ослаблялась хватка изумрудных пальцев. Его вибрирующий голос разливался опьяняющей жидкостью, пересчитывая мои косточки и хрящи. Кровь снова прилила к моим жилам, из-за чего пухлые щёки раскраснелись. А где-то в потайном закоулке моего разума гордо вышагивал огнедышащий дракон, готовящийся с минуты на минуту опалить пламенем мои внутренности. Такой, казалось бы, обыкновенный вопрос вызвал бурю злости в системе моих сосудов. — Ты ещё смеешь меня об этом спрашивать? Да, похоже, я балансировала на ниточке над бездонной пропастью, рискуя снова сорваться. Мне показалось, что стадии, старательно проходимые мною, обесценились. Всё было тщетно. Абсолютно тщетно. — Лео, ты бросил меня к чёртовой матери! Я ведь совсем ничего для тебя не значила. Так что за показательное волнение, м? Ты не бойся, Лео, с тебя не причитается. Я скоро уйду, ты же очнулся, — ядовитая ярость так и сочилась из моих губ, пока ногти усиленно впивались в жёсткую кожу его мощных рук, чтобы тот отпустил меня на волю. — Отпусти же меня! — крикнула я и сильно шлёпнула по нему, это место немного потемнело, но лидер даже не дёрнулся. Он словно выжидал, пока я слегка успокоюсь, и сдержанно терпел все те муки, которые причиняли ему мои грозные удары. — Нет. — Что значит «нет»? — Это значит, что не отпущу. — Но… Почему? Мутант испытывал явный когнитивный диссонанс, говоря с перерывами на формулирование мыслей и размышления. — Ты нужна мне, Оли. Я, похоже, не справился сам с собой. — Что? — в ошеломлении прошептала я, поворачивая голову к лицу мутанта и заглядывая в бушующий океан. Океан чувств. В моих глазах снова скопились слёзы. — Не плачь. Мне так больно смотреть, как ты плачешь, — Лео нежно поцеловал мою красную щёку и потёрся о неё голым лбом. — Я не понимаю… — Оливия…– лидеру с тяжестью давались слова, которые описывали хотя бы часть того, что он чувствовал. Никогда не показывая себя таким раненым душевно посторонним, он не мог подобрать нужные выражения. — Больно тут, понимаешь? — проронил старший, а его толстый палец потыкал ему в пластрон туда, где должно было находиться сердце. Я прикрыла сочившиеся солёной жидкостью глаза. Моя обида рассеивалась в потоке теплого ветра его дыхания и печальных, неуклюже брошенных фраз. Становилось всё легче. И пока моё сознание работало над тем, чтобы принять сложившиеся обстоятельства, как профессионально он обвёл меня вокруг пальца с нарочитой грубостью и отвратительной индиффирентностью, моих влажных от слёз губ коснулись чужие, более шероховатые, но такие чувственные. Он целовал меня так аккуратно и бережно, бегая длинным горячим языком по крохотным моршинкам. Чувства выливались из него, как из полного ведра. Ласково его большой палец погладил мой бок сквозь ткань футболки, а затем он стал более настойчивым. Леонардо старательно показывал, как ему меня не хватало всю эту неделю, как он жалел, что поступил так со мной, и я отвечала ему милостивым прощением. Я не открывала глаз, стараясь полностью ощутить всё то, что Лео делал со мной. И когда он перешёл мягкими, захватывающими кусочки бархатной кожи, поцелуями на мою тонкую по сравнению с ним шею, то осознала, что он тоже плакал. Наши души продолжали кружиться в танце, одинокие, но нашедшие друг друга в пустой вселенной. И мы вместе с облегчением плакали. Синхронно наши взгляды столкнулись, но уже не в противостоянии, а в неожиданной родственной встрече. С теплотой и негласной радостью мы неслышно посмеялись, заглядывая в небеса радужек друг друга и летая там в невесомости, а, может, на воздушном шаре. — А тебе идут эти варежки. — А носки? — В них ты просто великолепен.