Ты веришь в бога?

      Вороны взмывают вверх. Гаркают на своём, на птичьем, делают пару взмахов чёрными крыльями, а затем ложатся на потоки ветра, раскрывая свои конечности в полную длину.         Здесь больше нет весёлых серых хвостов, нет ласковых глаз, нет движений языков по жёсткой шерсти, нет сильной хватки за загривок.        Есть дохлый волк. Свои же и загрызли. Убили, растерзали, угомонили бунт обузы на века. Его пасть, наполненная кровью слабого — той самой лисицы — приоткрыта, и язык по челюстям сполз, как большой слизняк. Серое тело расползлось по лесной прогалине, начинает медленно разлагаться и вонять. Слетаются мухи, стервятники кружат над телом, собираясь его растащить по кусочкам. Даже падальщикам в этом мире есть какое-то место, пока кто-то продолжает погибать и лежать лапами кверху, отдавая все свои вкусности внутренние на съедение.        Клювы так безжалостно проткнут плоть, как крюки захватят, а затем оторвут хладнокровно, быстро глотая. Тело будет обнажаться до костей, а их обгладывать такие же голодные.        Только вот они все голодные. Все эти звери. А волк жрал лисицу, наслаждался пиром, пил её кровь, совсем не чувствуя голода. Он раздирал её лишь из удовольствия. Драл бока, зализывал собственные раны, ощущая прилив энергии к своим лапам. Смахивая на взбесившееся животное, кем, в принципе, серый хищник и являлся, он наслаждался трапезой, потому что хотел быть сильным.        Сытый голодного не понял.        А по полям летел ещё живой жеребец, на спине своей держа Рыжего. Сплошная дорога куда-то к горизонту не кончалась. У коня могли закончиться силы, но Данила безжалостно упирался в стремя голыми ногами, оставляя на внутренней части ступни следы от этих железяк, а рукой хлыстал по бокам, не понимая поможет ли ему это ускорить процесс.        Грива Злата развевалась на ветру, как красивые жёлтые колоски. Одно лишь представление, как бледные руки заплетают пряди в косички или просто расчёсывают, заставляло взвыть от горести. Заставляло уныло посмотреть на всё, что было вокруг.        Одно лишь имя крутилось вокруг. Руслан. Руслан! Руслан-Руслан-Руслан! Его светлая кожа, карие глаза, тёмная копна волос, крупное тело, редкая улыбка — всё заставляло ныть и рыдать, визжать от тоски. Любые действия напоминали его.        Руки были испачканы в его коже, на губах застыла его слюна, тело протыкали его пальцы. Даже если его больше не было рядом, любое напоминание сдирало кожу и сжимало грудь.        Сначала эта боль подковыривала какой-нибудь заусенец, облизывая его, смачивая, затем начинала зубами отрывать его, как в припадке стрессовом. И эта кожица слезала очень тяжело, оставляла за собой красную полоску. Кашин начинал кричать, когда оболочку продолжают рвать, драть, а он опять желает распороть себе живот, который кое-как был ранее перевязан. Как его рана снова не распоролась?        Все эти мелкие заусенцы вели к груди, давили на неё, как при искусственном дыхании, раздавливали, дробили рёбра. А мелкие жучки бурят себе маленькие отверстия в туловище парня, чтоб зарыться в них и сосать кровь.        Если ударить по солнечному сплетению, то дышать становится намного тяжелее, чем обычно. Вздохи превращаются в рваные хрипы, а кашель охватывает горло, дербаня его.        А рыжеволосый такое же сложное дыхание испытывал постоянно. Вечно жадно питался свежим воздухом, будто он в вакууме, где его и вовсе нет. Иногда он чувствует слабые удары, иногда тяжелее, будто по грудине ударяют молотком, кувалдой. А порой всё превращается в агонию, когда сверху падают наковальни, заставляя выплюнуть все слова, простонать его имя снова. Руслан.        Их отношения вытащили Кашина со дна. Он наконец-то смог взглянуть на мир по-другому, смог сделать какие-то выводы и избавиться от животной шкуры, наконец-то ощетинившись, как человек, а не подняв дыбом шерсть, как лисица. Он всегда помнит, как к нему тянули ладони, пытаясь помочь, помнит каждое видение, где его преследовали жуткие образы или умершие люди. Он ходил по этим коридорам, шкрябал на кирпичиках очередные слова-обещания, бился головой об эти стены. И в этой клетке осталось пару белых перьев. Тогда ещё красивых. Чистых.        Остальное кануло в неведении. Зеленоглазый не помнит как убил половину своего разума, став намного эмоциональнее. Никогда ему не хотелось любви или простого счастья. Раннее обычная дыра в груди почему-то заполнилась кровью, какой-то жизнью. В эту пропасть будто залили воду, запустили рыб и заставили механизмы работать.       Это была зависимость. Каждая ниточка внутри по итогу текла по ногам, как потоки водопада, извилисто вела Кашина к Руслану. А что, интересно, у Руслана? Что чувствует он?        Рассматривая его с ног до головы, вспоминая все поступки, о Тушенцове складывается впечатление странное. Эта кроткая улыбка, очень мягкие касания, которые теперь похожи на грязные пятна, вездесущее нежное мурлыканье. Ничего подобного Даня не понимал. Но со временем всё доходило: и боль, и разочарования, и раны. Градом сваливалось бремя на плечи, сдавливало шею, кадык щекоча.        Веснушчатый понятия не имел, как ему вести себя с иноходцем. Но он вспоминал всё, что ему говорил Руслан. Вспоминал все действия Руслана, когда они ехали в Синицево. Конь не так мягко относился ко всем этим движениям, но старался послушно выполнять непонятные и неправильные команды.        Но теперь Злат шагу сбавлял. Фыркал, копытом по земле цокал. Уставший после длительного галопа конь остановился, наклонил голову вниз, покорно ждал, когда Даня слезет. И юноша скатывается по телу копытного, приземляясь на свои две ноги.        Он смотрит на все поля, на леса, но везде ему мерещатся их действия.       Здесь, именно по этой дороге, они ехали из Синицево, а Даня из повозки высовывал голову, открывал голову и сплёвывал мерзкий вкус члена, впитавшийся намертво. А немного дальше, около того хвойного леса, Рыжий лежал на коленях шатена и ощущал жжение в руках и ногах, быстро дышал, впервые бросившись другу на помощь. А позади было поле с цветами, куда зеленоглазый повёл Тушенцова, чтоб насобирать букет для дам. Это всё было здесь и всё было с ним.         В голове нет ни одного воспоминания из прошлой жизни в городе, всё нацелено на одну лишь персону, которая одновременно подняла на ноги, но при этом воткнула нож в грудь.        Даня оставляет коня, идёт вперёд на своих двоих.        Он смотрит на солнце, уходящее куда-то вниз, а в его глазах отражаются блики и эти лучики. Они нежно поглаживают и успокаивают, как и безмятежное чириканье птиц. Жар спадает, но земля всё ещё горячая. Только вот на душе айсберг повис.        Этот айсберг плачет, очень горько плачет, а капельки скатываются вниз, заполняя своей тоской всё тело, сковывая его цепями. Кашин превращается в тигра, которого заковали для выступления в цирке.        Он сутулится, поднимает рубаху, видит громадную рану. Она снова кровоточит. Не так сильно, как раньше, но, сука, кровоточит. И течение этой крови обволакивает тонкую ткань, портя ещё одну одёжку. На ней появляется очертание этого поганого перевёрнутого креста, напоминая все предательства и подставы.        В голове парня не может спокойно уложиться фундамент этого принятия: как Руслан мог так жестоко обращаться с кем-то, кто не сделал ему ничего?        Бетон, который заливали в его тело, никак не мог затвердеть. Его было или слишком много, из-за чего он сохнул дольше, или слишком мало, из-за чего он неравномерно обволакивал пространство, оставляя дыры, или вовсе конструкция была слишком слабой и рушилась.        Даня придумывал любые отговорки.       А если его любимого подставили? Нарочно спихнули всю вину за свадьбу, а он просто не успел оправдаться?        Или он по правде её ударил, но ненароком: толкнул, а девушка упала вниз по камням, разбив себе лицо?        А может это было за дело? Вдруг Елиза сама напросилась?       Да только все идеи казались бредом сумасшедшего. Вечно сдерживающий своих бесов Руслан и избитая девушка. По ощущению это была шутка, какая-то сценка в театре, которую все слишком хорошо отыгрывали.        Данила скривился, обнял себя руками, надавил на живот. Ранее там порхали бабочки от лёгкости после осознания себя и сбора новой шкуры по кусочкам, а теперь там пустота. Остались осколки рёбер, которые раздробили чужие руки.        Говоря о руках, рыжеволосый как-то неожиданно и случайно может поймать себя на мысли, что его кто-то трогает. Такие приятные прикосновения, будто это делает кто-то очень родной. Сзади обнимает, обхватывает, дышит в шею, облизывает, кусает… Больно-больно кусает, сволочь, прямо до крови, доходит своими клыками до артерий и продолжает прокусывать, а Кашин взвизгивает от удовольствия, ведь именно сейчас нуждается в той самой ноющей муке в теле, которая переломает все кости, но заглушит истекающее кровью сердце.        Он начинает неосознанно хватать свою руку и расчёсывать раны от ножа на ней. Чешет, сдирает корочки, углубляет порезы, хватает руку зубами и грызёт.        Он вспоминает, как Руслан обещал не кусаться. Как он тогда высосал своими словами и действиями все соки, заставляя внутри перекреститься, чтоб не задохнуться в этой неоднозначности. Нежно массировал ступы, а потом брыкался и жалил словами, когда Даня стягивал с него штаны, впервые себя ощущая как-то по-другому.        То болезненное «Я тебя люблю», страх за собственный разум, просьбы отправиться домой, соитие в домишке — какой же пазл сложился из всего. Он помнит каждую редкую родинку на этом теле, мечтал снова попасть в день возвращения домой, чтоб не сплёвывать драгоценные слюни, а гонять их за щеками и проглатывать, насыщаясь странной сладостью. Этот неясный образ Бога, который вечно возникает перед глазами, сгущаясь над силуэтом темноволосого, запомнился Даниле, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Он связал его с собой, из-за чего теперь даёт козлу проникнуть и в себя.        Это не кислотный поход по выдуманным измерениям, это лишь боль, которая связала его, сдавила и сжала в один маленький кубик мертвечины. Сожрать или просто облизать любой хищник захочет, пытаясь первым добраться до странной вкусности.        А гигантское существо хватает за плечи, оборачивает к себе, открывает ротовую полость и проталкивает туда голову зеленоглазого, откусывая её ровно по шее.       Конечно, это не по-настоящему, но сколько же иголок в его душу сейчас воткнули, из-за чего он хватает себя за щёки и тянет их вниз, рвёт.       Он сбился со счёту сколько ошибок было в их отношениях и сколько попыток они предпринимали, чтоб просто побыть подольше рядом в здоровой атмосфере. Но что один, что второй так и не научились любить. Они привязали шеи свои друг к другу, заставляя давиться и душиться, если пытаешься сбежать.        Кашин любит, он не помнит себя без кареглазого, хочет бежать к нему в объятия сейчас же, но может лишь трястись в поле, на котором разложилась пыль и последние жаркие ласки солнца.       Он давится слюной, высовывает язык, как дворовая собачонка, видит, как тонкая струйка прозрачная вдруг начинает вытекать из ротовой полости. Ему хочется прочистить желудок от мерзости, от этой липкой зависимости, которая напоминает вязкий клей. Мерзость поглощает в свои объятия, погружает в глубины подводных вод и топит там же, заставляя разбухшее тело из последних сил пытаться хоть что-то сделать. Эти мучения продолжаются бесконечно, ведь отпустить слишком тяжело.        Здесь трава пропитана кровью. Здесь дороги пропитаны кровью. Всё пропитано кровью и криками невинных людей.        Даня много слушал про мамочку любимого, запоминал про неё, а теперь поверить в садизм друга не может. Это будто совсем другой человек, его будто резко заменили более жестокой версией.        Даня садится на ягодицы, опускает спину на мягкую траву и смотрит пусто на небо. Оно чернеет, приобретает этот грязно-красный оттенок, будто сукровицей обрызгали всех этих газовых гигантов. Рыжий снова приподнимает футболку, тянется к ране, обмачивает пальцы в красной жидкости, тянет фаланги к губам. Он мажет этим металлическим соком, как помадой, слизывает и покусывает, сосёт, как соску младенец.        Ему хочется вернуться домой. Ему хочется послушать Тушенцова, выслушать любую отмазку. Он не может без него. В венах бурлит злость, но она затмевается скукой.        «Не уходи, прошу, не уходи!»        А веснушчатый понимал, что ему и тогда было сложно себя перенести в это поле. Этот конь, эти края, да пусть всё исчезнет к чёрту, лишь бы он был рядом, лишь бы его грязные касания продолжали пачкать кожу. Даня понимает, что уже не посмотрит на него с той же нежностью, с той глупой беззаботностью. Но он нуждается в нахождении рядом с этим человеком. Не может взять и перерезать все контакты так быстро.        Нужно вернуться. Ему всё равно некуда податься. Он не убежит в никуда с этим конём, не прокормит себя, не сможет заснуть с нагнетающими мыслями. И, хоть бабочек в животе раздавили лапы серого хищника, Даня хочет взглянуть в звериные глаза хотя бы разок. Он находится далеко, но эти нити тянут его назад. Он хочет вернуться.        Похлестав себя по щекам, Даня наконец-то оторвал своё тело от травы. Только сейчас он заметил, что она постепенно умирает, иссушаясь на жаре. Но выглядело это так, будто бы рыжеволосый высосал все соки из зелёных сорняков.        Он пару раз осмотрел знакомые места, встревоженно поглядел на небо: лишь бы не заблудиться, в такую темень. Кашин подошёл к Злату, заботливо погладил его роскошную гриву, порылся в небольшом грузе на седле — туда всегда складывали воду или перекус путникам. Вот и сейчас зеленоглазый отыскал там бутыль воды. Взял её, осмотрел эту стеклянную ёмкость, отпил пару глотков. Когда-то он точно так же пил алкоголь. Больше не хочется.        Вернув бутылку назад, Даня залез на коня, то и дело сползая и «ругаясь» с копытным, они совершенно не научились ладить друг с другом. Но всё-таки смог усесться поудобнее, взялся за поводья, заставляя лошадь опять двигаться.        Он помнил куда бежать, но потёмки так быстро накрыли поле, что пришлось бежать вслепую.        Конь уверено бежал галопом, иногда замедляясь, ведь Рыжий рулил процессом очень странно: то неверно заводил спину, то упирался ногами в стремя, то тянул поводья. Злат недовольно ржал, хвостом по бокам бил, но летел по полю дальше, цепляясь за все колючки по дороге.        Даня ёрзал, предчувствие было очень неладное, будто бы он провинившийся ребёнок и сейчас за что-то получит.        Но с каждым новым прыжком лошади все вопросы подавлялись одной лишь странной дымкой, которая поедала мозг, как червь. Такая летучая, просто беловатый газ, взлетающий ввысь. Но он расслаблял, как затяжки сигарет.       Из-за того, что поле вообще не кончалось, а жеребец бежал и бежал вперёд, веснушчатый начал подозревать, что заблудился. Он осматривался, искал хоть какой-то ориентир.        Огонёк. Точно от костра. Даня улыбнулся и устремился верхом на Злате туда.        Но огонёк рос.       Всё больше.        И больше.        Очень большой.       Теперь Даня остановился. Это был не костёр. Это был пожар.        Вся деревня танцевала с языками пламени, обгорала в их объятиях, сверкала, а деревянные доски превращались в чёрное нечто, которое обугливалось и падало вниз. Наверх поднимался едкий дым, от одного лишь вида которого хотелось начать судорожно кашлять.        Даня быстро достал ту самую бутылку с водой, не глядя полил жидкость себе на рукав и продолжал смотреть вперёд.        Страх поглотил его. Огонь, это пламя, этот жар… Это то, что пугало Даню больше всего. Он вспоминает, как в костре сгорал Глеб, кричащий свои последние звуки, плавящийся на раскалённых углях. Он помнит, как детишки кидали в костёр убитых белок, пируя и торжествуя. Он вспоминает и автомобиль из города, помнит сигарету, искра которой несётся вниз. И даже матушку Руслана, которая сгорала на глазах сына.        Даня рыпался, туда-сюда шатался. За это время он изменился, переборол старые страхи и приобрел новые. Но этот, этот ужасный страх кострища никуда не делся. Он всегда был рядом, всегда поджидал, чтоб однажды так из своего угла вылезти и напугать.        Перед глазами пролетают отвратительные картинки: он сгорает заживо заместо Глеба на той казни. Он чувствует страх и молит о помощи. Но тогда убийцу сжигали насильно. А у Кашина есть выбор.        Данила бросается в деревню, насильно дёргая лошадь за уздцы. Она брыкается, ржёт, боится таких резких и неприятный касаний, но поддаётся, когда Даня упирается в стремя ногами.        В голове одна лишь мысль: где сейчас Руслан и всё ли с ним в порядке.        Он бежит туда только из-за него. Пытается зажмурить глаза, продолжает пытаться удержать контроль над копытным. Животное тоже боится огня.       Даня влетает в пожарище, летит пару узких дорог на иноходце, но его грива слишком пышная. Её задевает огонь. Конь от ужаса ржёт, сбрасывает своего наездника, падает на землю, а пожар безжалостно ухватывается за копыта коня. Как наручники пламя заключает жеребца в последние агонии, Злат визжит, пытается потушиться, но делает лишь хуже. Дальше Даня не смотрел, но слышал эти вопли.        Он уткнулся носом в свой мокрый рукав, чтобы не дышать страшным дымом, очень быстро передвигался по дорожкам, слышал тут и там крики и треск гигантского костра.       Видимо жар лета так сильно разогрелся, что поджёг сухое сено, а огонёк перекинулся на остальные деревянные домишки. Да было уже и не важно что произошло. Только бы найти Руслана.        Даня пробегает мимо их бывшего дома и видит Любовь. Она надышалась газа, всё ещё жива.        — Даня! Даня помоги мне! — Хрипит старая, пытаясь протянуть руки. Её придавила балка дома сзади. К ней медленно двигается эта жаркая пляска. Даня боится прикоснуться и помочь, но невнятно что-то мычит.        — Люба.. Люба, я.. Я сейчас!        — Помоги! Помоги мне, Даня, помоги!        На её тело падает другая деревяшка, которая уже пропитана этим жутким теплом. Её тело начинает гореть, а она кричать. Одно лишь слово кричать: «Помоги! Помоги! Помоги-Помоги!»        Данила отскакивает в сторону. Ей уже не помочь.        Но её ор раздаётся на ближайшие несколько метров. Старуха борется за жизнь. Слышно, как она ползёт и пытается выбраться, но в конечном итоге крик обрывается очень резко и заменяется на странное шипение. Не смогла.        Впереди Даня видел фигуру девушки. Это Маша. Она плакала. Она рыдала. Завидев Кашина, она полетела к нему, обняла, вцепившись в спину.        Её судорожный кашель не давал ей проговорить ни слова. Она медленно задыхалась на руках у парня, пытаясь держаться за его одёжку.        На её руке виднеется гигантский ожог. Он будто кипит: на нём появляются пузырики, которые вот-вот лопнут и извлекут из себя всю накопившуюся воду.        Она роняет последние капли жидкости из своего тела на плечи юноши, а затем падает на колени и размазывается по земле.        Данилу трясёт. Он наклоняется к ней, хватает за голову, тормошит её неопрятные волосы, целует в лоб, пытаясь хоть как-то разбудить девушку.        — Маш, Маша, очнись, я придумаю что-то, я вас всех вытащу… — Отчаянно проговаривает веснушчатый, когда обмякшее тело застыло в одной лишь позе. Она дышала последние пару секунд, а затем, с каким-то лёгким хрипом, больше не издавала ни звука.        Рыжеволосый в ужасе отбросил её от себя, перешагнул, но ещё немного попялился, надеясь, что она сейчас встанет и радостно что-то пропищит, как делала раньше.        Кругом лежат такие же тела. Обгоревшие и не только. Кто-то всё ещё живой и кричит.        Например, Оля. Она тормошит своего мужа — Мишку. Она прижимает его к себе, целует в губы, плачет, а Кашина и вовсе не замечает. Её волосы уже стали намного короче и странно торчали. Пухленькая не видела ничего вокруг себя, кроме мёртвого мужа.        Зеленоглазый немного рассмотрел его: мужик таял на её руках. Его лицо изуродовано было, будто это была не человеческая морда, а глазурь, которой покрыли поверхность очень правдоподобного торта. Но нет: вон около лба торчал череп, а кожа плавилась и превращалась в прах, рассыпающийся куда-то вниз.        Ближе к церкви Даня увидел ещё пару мёртвых: Елизу, пару мужчин и миленькую Настю.        Настя выглядела ужаснее всего. Её ноги обуглились под шквалом падающих на неё деревяшек, которые придавили конечности. Всё дошло до костей, которые будто скоро сломаются, если её не поднять.        Но около дома Тамары Рыжий не смог больше сдерживаться.        В обнимку сидела Тамара с Ивашкой. Она укрывала его от огня своим телом. Её спина полностью обгорела: она превратилась в чёрное месиво, в такую корочку, которая осыпалась от любого дуновения ветра.        Её глаз вытек куда-то вниз: янтарный, такой сияющий, красивый. Он таял в огне, жарился, как какой-то мармелад. Её уцелевшие волосы скатывались по плечам как когда-то раньше. Она была запачкана в чьей-то крови, но даже так прижимала к себе ребёнка.        Ивашка давно уже умер. Это было видно по обгоревшему телу. Он может и продолжал тогда держаться рядом с ней и последний раз вздыхать, но его ничего бы не спасло. Под его сползающей кожей видно кости. Он уткнулся носом в кудри девушки и, кажется, совсем не плакал.        Тамара вовсе выглядела очень спокойно. Она улыбалась. Тут она резко повалилась на дитя и разложилась трупом на углях. Плавилась очень медленно, сгорала по частям. От неё не слышно ни криков, ни воплей.        Она умерла. Ивашка умер. Они все умерли.        Веснушчатый осмотрелся, видя, как всюду прибавляются трупы. Он искал в них знакомые черты лица, надеясь, что не найдёт. В глубине души он верил, что парень где-то здесь, спасает других. Лишь бы был живым.        И живым он и был.        Тушенцов стоял на самой большой поляне, куда тяжелее было пробираться огню. Он тоже дышал в свой рукав, будто был подготовлен к этой ситуации. Он совершенно не боялся, выглядел хмуро, не тревожился.        В его руках был факел. Он бросил его куда-то в сторону.        Это сделал Руслан.        Они все умерли от его рук.        Теперь всё кирпичное здание точно разрушилось. Постройка из их слов и действий выглядела прочно издалека. На деле рыжеволосый стоял, видя, как на костях остальных пляшет этот человек.        Он бросился в огонь, чтоб освободить его от страданий, чтоб схватить родные руки и вытащить из-под огненного обвала. Но всё это затеял сам бледный.        И на его лице не было ни одной эмоции скорби. Он не испачкался в саже или крови, он был абсолютно чист физически, но на его горбу ментально сейчас висели все эти смерти.        Каждый крик и визг ребёнка, сгорающего вместе с остальным пеплом, не вызывали таких эмоций, какие могли вызвать холодные карие глаза, освещаемые жаром огня.        Эти родные губы и скулы теперь не выглядят настолько родными. Кашин связал себя не с тем человеком. Он испортил его и привязал себя к нему, без возможности освободиться. Цепная реакция из смертей уже началась. Идти больше некуда.        — Что ты наделал? — Шокировано осматривается Данила, боясь хоть на долю секунду остановиться на Руслане. — Что ты сделал? Зачем ты это устроил?!        — Я убил виновных. То есть всех. Как ты хотел.        Шатен шагает в сторону друга, идёт уверенно, без какой-либо лёгкой улыбочки. Он подходит и обнимает испуганного  любимого, забывая, что нужно дышать через смоченную ткань. Он роется носом по шее, пытаясь там найти то самое дыхание. Он бессовестно зарывается руками в волосы, щупает их.        А рыжеволосый трясётся. Вокруг них огонь, он пожирает всё и всех. И Даня трусит умереть. Умереть в огне.        Тут резко кареглазый отрывается от веснушчатого, заглядывает ему в глаза и кротко произносит:        — Ты был прав, Дань. Нет никакого Бога. Мы убивали просто так. Я тоже виновен и тоже должен уйти.        Он вырывается из этих объятий, пятится, но от зелёных глаз не хочет отклеиваться.        — Руслан, я не понимаю… — Озадачено бегает по пламени Кашин, хватаясь за свои рыжие патлы. — Зачем? Зачем ты это сделал? Зачем ты убил всех людей?! А теперь хочешь уйти?!        — Дань, я тоже виноват. Здесь виноваты все. Таков твой менталитет, а значит и мой тоже. Но, понимаешь, я не могу жить с осознанием, что ты меня ненавидишь. Я зверь. Я теперь точно убийца. Я убил больше, чем они все! — Закрывает лицо руками бледный, а затем отворачивается в противоположную сторону. — Я привязался к тебе. Я очень люблю тебя. Я без тебя не могу. Я хочу быть с тобой. В моей груди проделали огромную дыру и выкачивают все силы.        Он резко остановился, когда они услышали последний детский визг, который резко оборвался.        И Рыжий, и шатен обернулись, поёжились, а затем темноволосый продолжил:        — Я вижу тебя с другими и мне становится плохо. Когда-то эти «другие» отобрали у меня мать. И я расправился с ними, видишь? Я отобрал у них жизнь! И я не хочу, чтоб мои замашки повторились с тобой. Я никому не смогу так довериться, как я доверился тебе, Дань. Пожалуйста, только не оставляй меня умирать одного.        — Ты убил их всех, чтоб отправить и меня на верную смерть?! Руслан, ты истребил целое поселение, при этом хочешь умереть сам, когда знаешь, что я не выдержу без тебя? — Разочарованно кричит зеленоглазый, дёргая друга. — И мы сейчас буквально сгораем заживо, как сгорели все твои жертвы… Чтобы я не бросил тебя и не убежал, а смиренно смотрел, как ты умираешь в огне?!       Руслан молчал. Понимал, что никаких извинений тут и слышать не хотят. Он смотрел куда-то в сторону, паниковал, закрывал то глаза, то уши руками, не понимая что делать дальше.        И Данила смотрит на пожар рядом, осознавая, как все их дни сгорают сейчас здесь, оставляя от себя лишь воспоминания. Никаких фотографий, никаких картин, видео… Ничего. Только голимые воспоминания, которые никогда не сотрутся.        И бледнолицый не может повернуться назад. Он снова устроил кошмар. Он стал таким же, каким был Даня. Он действует необдуманно. Он сошёл с ума.        — Руслан, пошли отсюда быстрее. — Нервничает Кашин, не желая оставаться в этой сгорающей деревне. Он часто жестами напоминает другу дышать через рукав, но второй уже начинает кашлять.        — Я не могу. Дань, я убийца. Я правда убийца… — Встревоженно шепчет парень, терзая самого себя.        Позади Руслана падает доска с дома, Даня притягивает его к себе и смотрит на переживающее лицо.        Синяки под глазами стали больше. Губы изгрызены. А щёки впалые.        Данила прижал к себе любимого, не желая слушать никакие его другие слова. Он боится умирать. Он боится сделать это с могилы для Ивашки. Смотрит вокруг, чувствует запах жжённого мяса, представляется как его Руслан будет сгорать так же.        Сейчас он бы мечтал оказаться где угодно, лишь бы не в этом огне. Но кареглазый не сдвигался с места.        Даня чувствует, как его любовь медленно сгорает здесь. Обнимая этого человека, он не желает его оправдывать или как-то объяснять его действия.       Данила ненавидит Руслана.        Где-то внутри, но ненавидит.       Той же самой холодной ненавистью, какая была в самом начале их общения. Он глупо осознаёт это, чувствуя в ногах слишком сильное тепло.        В его сознании он будто упал на горящую свечу, которая медленно растекается воском на блюдце, а фитиль превращается в чёрное нечто, такое горбящееся.        А Тушенцов сам себя разбивает.        Он взял пинцет, громадный молоток. Ударил вторым предметом сначала по ногам, потом по телу, дошёл до головы и, сблёвывая всю неприятную кашу после ударов, вырастает прямо, берёт пинцет и ювелирно каждый осколок вытаскивает. Разбирает себя по маленьким частям.        Ему невероятно хочется вернуться в тот день, когда они с Даней бегали с детьми, играя в салки и чехарду, хотелось опять петь частушки, хотелось плакать и веселиться в одном дне, вспоминая мамочку или других людей. Вспоминая Даню и его колкость, которую стоило лишь расколоть, как орех.              — Руслан! — Кричит хриплый голос.       Зеленоглазый отпускает друга, смотрит на источник звука и видит Хригорова.        В одной руке он держит топор, а другую поджал к носу, стараясь не питаться тем самым серым дымом. Он гневно щурится, шагает вперёд медленно. Огонь его будто обходит, специально раступается, делая для «его величества» специфическую дорожку.        — Что ты наделал?! — Ревёт, как медведь, священник. Его борода была задета огнём. На ногах пару ссадин и один небольшой ожог.        — Я убил! Убил их всех! Как Вы однажды лишили меня единственного дорогого человека… — Рявкает парень, выходя вперёд Дани, как бы защищая его своим телом.        — Тебе нужно гореть в этом огне, раз ты убил всех виноватых. — Противно плюётся желчью седой, двигаясь с орудием в сторону пары. — Ты испытаешь сам к себе уважение хоть? Ты убил беззащитных детей и женщин, оставил их помирать в муках! Ты видел вообще Любу? Она кричала, просила кого-то помочь, а ты просто её обошёл. А ведь она тебя выходила, неблагодарная ты скотина.        — Да почему Вы ей не помогли тогда?! Почему Вы не вытащили её из-под этого завала?! Неужели потому что хотелось посмотреть, как умирают люди?       — Знаешь, Руслан, ты с каждым днём становишься зверьём, а не человеком. Лишаешься хоть каких-то умений соображать, заменяя их клыками и когтями. Ты всё-таки похож на меня. И кого-то лишил и матери, и просто жизни. Кто из нас теперь хуже?        — Ты! — Срывается со всех своих норм Тушенцов, теряя любое уважение к батюшке. — Ты убил своего друга за спиной, ты, блять, скрывал от всех это! Ты лишил не меня — грязного мальчишку неверующего — отца, а Любу мужа и Сергия отца!        — А ты лишил всех остальных жизни. И детей тоже. Обезнадёжил всех. — Тихо заканчивает свою речь Хригоров, приподнимая брови. — Так вот, иди и так же сгори. Да пусть у тебя кожа будет плавиться так долго, как только может. А твоя матушка тебе прошепчет, как ненавидит тебя.        И темноволосый тут же потускнел. Он снова взглянул на Даню, на Илью. Он не мог убить второго. Даже после всех этих событий… Он убил всех, но принципы о старике переросли в полноценные страхи и опасения.        Но вот Рыжий, вспоминая те небрежные шрамы на спине его друга, того невинного барашка и других убитых почему-то гневается сейчас только на бородатого.        Веснушчатый хватает кареглазого за руку, выходя вперёд. Он грозит ему пальцем, будто сейчас накажет, скалится. На земле валяется какая-то часть дома, которая не успела обуглиться. Рыжеволосый хватает её, представляя, что это грандиозное оружие, вытягивает руку вперёд, не давая священнику подойти.        — Я понимаю, почему ты за него, Тоша.        — Я не Антон. Я понятия не имею кто такой Антон, я никогда им не был. — Шипит младший сквозь зубы. — Я не верил и не верю в Бога, я прервал свадьбу Руслана, потому что люблю его. Доволен? — Оборачивается рыжеволосый на Тушенцова, после своей последней фразы.        Хригоров недовольно и грозно пощёлкал зубами, когда Данила начал двигаться вперёд. Его, кажется, этот факт мало удивил, но он точно не был рад всему, что сказал зеленоглазый.        Хригоров оторвал рукав от носа, схватил топор двумя руками и понёсся с ним на Кашина. Второй, не ожидав такого нападения, застывает на месте, а затем ставит корягу перед лицом. Ветка ломается, а иного оружия нет.        Даня хватает костлявые конечности старика и пытается выхватить из его пальцев орудие, то наступая на ноги, то сильно бодаясь.        Но ему удаётся лишь больно содрать кожу на ожоге седовласого, из-за чего старший рычит, но не отпускает то, что у него в руках.        Старик дёргает топором в сторону Рыжего, из-за чего рукоять больно упирается под рёбра, под те самые, раздробленные рёбра. Веснушчатый стонет, отпускает орудие и отскакивает, пролетая сбоку. Он еле задевает огонь, из-за чего ощущает жар сбоку, который мгновенно задувает и вдыхает кислород из впитавшейся воды.        — Я твоего Бога убью! Я убью твоего Бога! — Безумно тараторит Даня, проскакивая по бокам, пытаясь подцепить юркого морщинистого мужика. — За все твои проделки, тебя, суку, убью!        Кашин хватает плечи мужчины, сжимает их больно, тянет на себя, но второй ногу поджимает и ударяет точно в живот, куда-то в ту рану, из-за чего зеленоглазый мигом лишается воздуха и жадно глотает дым, судорожно кашляет, падает на колени, чувствуя то самое жжение снизу.        Мужик стопу кладёт на лоб младшего и пинает ближе к очагу огня — огромному стогу сена, а затем садится вниз, лезвие топора втыкая в сухую почву, сдирает кофту и видит кровоточащий шрам. В серых глазах безумно метятся молнии туда-сюда, не могут найти своего места.        — Убьёшь Бога? Да? Скотина, какого ты Бога убьёшь?! Он уже с тобой, ты сам его в себя пустил! Надо было тебя пороть, как Руслана, слишком уж ты дерзкий и наглый!        Данила резко хватает топор, пытается замахнуться, ударив куда-то по седой головёшке, но огонь так быстро подбирается, что зрачки юноши резко переходят на оранжевый свет. Хригоров пользуется этим, уворачивается от металлической части, забирая её, и сам ударяет по телу Дани, целясь на место, где проходит соединение руки и туловища.        Даня взвизгивает, тут же хватается за ранение, а его рука немеет. Он сжимается в маленький комочек, клацает зубами, глаза широко открывает, а из них пару слезинок катятся, тут же засыхая полоской на щеках.        Данила поднимает голову, смотрит с боязнью на человека в той самой чёрной рясе, которая везде была оборвана неровно.        Кровь с руки тянется вниз куда-то, пропитывается в рукав и кожу. А Илья дышит тяжело, будто герой, который победил огнедышащего дракона.        Он смотрит очень хмуро, кашляет, его рожа кривится, а пальцы зажали рукоять топора так, что появляется ощущения срастания деревяшки и его кожи. Он хищнически щурится, скалится и медленно, используя последние силы, замахивается окровавленным орудием.        — Прощай, Антон! — Хрипит старик, скрививший губы в тонкую полоску.        Даня, как маленький щеночек лисы, закрывает глаза, стараясь сжаться в шарик, чтоб получить меньше боли.        Всё внутри трясётся. Неужели всё закончится так? Неужели он по правде застал свои последние минуты около убийцы всех, но продолжал обнимать его и просить уйти. Он не смог никого спасти, не вытащил из этой деревни. Он мог бежать, как антилопа от хищника, но остался, защищая перед Богом.        Богом, которого нет.        До чего же смешная сказка, придуманная людьми, затмила разумы всех поколений здесь. И через их главное общение, через пламя, никто так и не увидел этого чёрта. Все увидели лишь смерть и агонию.        Данила открывает глаза, перед собой видит священника в полный рост, который сейчас же ударит сумасшедше куда-то. Слева подползает к лицу язык кострища. Всё сводится к тому, что Кашин точно умрёт.        Но к человеку с топором подбегает темноволосый, хватает своими руками орудие, сжимает и тянет на себя, роняя старую тушу. Данила тут же с визгом отползает от огня.        А Руслан, видя, как бородач оправляется от падения, может сейчас же нанести последний удар.        Но не может.        Он ведь так испачкается в крови.        Даня встаёт с трудом, ещё живой рукой берёт топор и отталкивает от себя Тушенцова.        — Если я и умру, то унесу тебя с собой. — Шипит Рыжий, в последний раз заглядывая в мутные глаза рядом с морщинами.        Даня аккуратно кладёт ладонь не рабочей руки на топор, делая вид, что помогает и ей убивать.        Первое и последнее убийство.        Замах и лезвие ударяет по груди мужчины.        Фонтан крови ударяет по рукам младшего. Он замахивается вновь, ударяет ближе к шее, задевая какие-то артерии. С уст мужчины срывается крик, он с ужасом что-то бормочет, хватается последний раз за пальцы Рыжего и отпускает, пытаясь вздохнуть как-нибудь.        А парень опять бьёт туда же. Только теперь металлическая часть проникает глубже, заставляя испачкать руки выше.        — Убью Бога, убью и тебя! — Визжит безумно зеленоглазый.        Он еле работает этим оружием, ведь может замахиваться только левой ручонкой, но этого ему хватает. Он целится в голову, раскалывая лицо на две части. Сила ненависти так сильно передала всю энергию в конечности, что глаза священника чуть не выпали или не лопнули на месте. С лица парня капала кровь. С руки капала кровь. С ладоней капала кровь. Всё было в крови.        Данила оставляет орудие внутри головы, а левой рукой лезет куда-то внутрь дыры на груди. Копается там, доламывает все кости и сосуды, вырывает какие-то части органов.        А теперь встаёт. Трясётся, дрожит, поворачивается на Тушенцова.        Оба молчат, но знают, что если не убегут отсюда, то заживо сгорят, как все здесь.        Пару колосков из очага пожарища падают к размазанному лицу священника и начинают поедать его кожу, бурлить, кипеть и просто разрывать.        Кареглазый хватает любимого за рабочую руку, тянет на себя, видя единственный оставшийся проход без огня.        Даня сжимается, летит за ним, продолжая паниковать и содрогаться от любого ветерка. Птиц вокруг не видать. Всё утихло. Остался лишь треск и хруст.        Шатен останавливается резко, как только парни выбежали в безопасную зону, рывком срывает с себя амулет и, осматривая его в последний раз с двух сторон, кидает в деревню.        Они отбегают куда-то на окраину леса и Кашин падает, прильнув к ближайшему столбу.        Руслан стягивает с него рубаху, просто разрывая её, чтоб не повредить руку больше. Она держится на соплях, но ещё не оторвана. Из неё хлещет кровь туда-сюда. Бледнолицый разрывает бывшую одежку друга, перевязывает ею место ранения, пытаясь наложить хоть какой-то жгут под давлением. Даня лихорадочно кашляет и истерично смеётся, пытаясь стереть с себя всю чужую кровь.        — Руслан, я умру. Как собака умру.        — Не умрёшь! Мы вместе убежим, куда-нибудь.. Я обещаю, ты не умрёшь…       — Да на кой чёрт мне твои обещания уже? — Не сдерживается Даня.        Он любит этого человека, видит в этих словах былую заботу и ласку. Но после всего, что устроил этот хищник, он доверять так не может. Не может преданно утыкаться в плечо и рыдать, рассказывая обо всём. Может лишь немного всхлипывать, а потом удерживать шквал эмоций в себе.        Всё закончится просто ужасно, отвратительно ужасно. Но у них больше нет ни одного выхода.        Рассматривая любые исходы… Даня приходил к их смерти. Он никогда бы не смог продолжать это скрывать, продолжать делать вид веры в Бога, терпеть унижения от священника и других, держать за шкирку Руслана, постоянно успокаивая его тревожность.        Им уже никогда и ничего не поможет.        Данила по правде умирает.        И он этому рад.        Ему страшно. Кошмарно страшно оставлять Руслана наедине с собой и своим трупом, но он больше не хочет и не может себя мучить таким образом. Он хочет порхать как бабочка, хотя бы в пустоту.        Он отвечает на объятия Тушенцова, сам сейчас целует его, потому что любит. Но и ненавидит всё, что этот бледный юноша наворотил.        Их привязанность утянула их в гроб. Даня мечтает здесь и сейчас до конца истечь кровью, быть похороненным, как когда-то должен был упокоиться под слоем грязи на той опушке. Он оставил всего себя Руслану, а какие-то редкие остатки сгорели с людьми. Он всё ещё слышит их крики и плач. Он сам плачет, жмёт к себе Руслана.        — Пожалуйста, Дань, не оставляй меня! — Умоляет кареглазый, держа руку раненую вплотную к телу. Он надеется, что так она срастётся и будет двигаться. Но всё уже тщетно. Теперь и Руслан не верит в свои байки про восстановление.       — Прости, Руслан. Я люблю тебя.  Кашин наклоняет чужую голову к себе, облизывает губы, простанывает это имя в уста с болью, кусает мягкие ткани и слизывает всю влагу, повторяя этот круговорот. Он ладонь левую кладёт Руслану на грудь и сжимает её, пытаясь вновь не зарыдать.        Это был конец всего.        Конец жизни деревни, конец жизни природы там, конец всего поколения, проживающего здесь, конец рассудков парней, конец их существования.        Конец их очень трудной и важной любви.        А у Бога нет конца.        Ведь Бога нет.        — Улыбнись ради меня. — Мямлит Даня, руку рабочую смахнув на щеку родную.        Не может он всё-таки до конца ненавидеть. Ведь, сука, любит. Хоть и очень странно.        И кареглазый улыбается. Во все свои зубы, нервно смеётся, а глаза слезятся.        — Ради этой улыбки я убил всех Богов. И оставил только одного. В него я верю.        — В какого Бога ты веришь?        — В тебя, Руслан.         Последние птицы отпевают грустные песни.        Труп лисицы разодрали падальщики.        Труп волка сожрали букашки.        А Даня и Руслан, хоть и еле дышали, верили друг в друга до конца.        Верили, как в главного Бога.        Но Бога нет.        И их больше тоже нет.