Ты веришь в бога?

      Кашин аккуратно всунул голову в холодное помещение, где пахло церковными свечами  и чем-то металлическим. Он хмуро посмотрел на Хригорова внутри, который и пригласил Даню сюда, на Ивана, который о чём-то продолжал разговаривать.        Зеленоглазый ждать не собирался. В последнюю очередь он собирался дожидаться завершения их бурного диалога, чтоб наконец приступить к длительному психологическому давлению. По крайней мере, Рыжий ожидал именно этого.        Он специально громко откашлялся и, остальным телом заваливаясь внутрь, захлопнул за собой большую дверь. Старик увидел его, как-то ласково улыбнулся и довольно кивнул, продолжая тявкать о своём. Но это тявканье приближалось к завершению.        Данила уловить всего смысла их слов не мог, не хотелось. Он устало осматривал красивые стёкла, из которых вырисовывались конкретные моменты из библии, шаркал ногами и чувствовал боль под грудью и на руках. Недавнее издевательство над своим телом и собой дало знать сразу же. Ноющая мука расходилась электрошоком по всем конечностям, будто Даня лизал оголённый провод, каждый раз повторяя это интенсивнее и быстрее.        Рыжеволосый уселся за самую последнюю скамью, поджал ноги к груди и положил на них свою голову. Он не видел себя: стёкла слишком высоко. Но он знал, что сейчас выглядит помято и худо. А если говорить подробнее, то сейчас веснушчатый самому себе напоминал кусок мяса с глазами. Такой противный, холодный, склизкий. Мясо какого-нибудь барана или коровы. Любого скота, в которое клыками впиваются хищники и дербанят до того момента, когда от добычи останутся рожки да ножки.        Заключив руки в замок, Кашин ощущал, как медленно теряет все силы. Ему хочется провалиться в сон. Хотелось ещё какое-то время побыть в анабиозе, чтобы пропустить все неблагоприятные условия и вылезти в добром здравии и времени.        Но если крохотные организмы образуют цисту, когда становится очень холодно, то в случае Дани о холоде ему не стоило беспокоиться. Он не знал какое сейчас число, но знал, что почти приблизился август. Жара и духота стояла такая, что солнце могло с лёгкостью поджечь сухие деревья и начать пожар. Людей до захода солнца было не вытащить из хат: все старались переждать это чрезмерное тепло в домах, зарываясь в сено подальше от печи.        Холодно было где-то в душе. Этот мороз разбредался по телу с невероятно быстрой скоростью, а лёд не разбивался, даже если на него сесть и греть своими тёплыми руками и дыханием. Отчаяние удушало и брало в ужасный капкан, ковыряя раны на спине от того самого крыла.        Когда юноша вырывал первое крыло, то его рана как-то быстро заросла. А сам процесс был медленным и особенно спокойным.        Но когда вторую видоизменённую конечность в руки взял Тушенцов, резким рывком вытаскивая его со всеми скобками, нитками, клеем, пластырями… А кровь брызгала фонтаном под крики умирающей Гомофобии. Всё стало настолько ужасным на столь маленький период времени, что Даня, хоть и не чувствовал этого физически, боится хоть раз посмотреть на свои лопатки в жизни, дабы случаям не вспомнить кровавого месива, которое осталось от всей ситуации.        А сам шатен, обмазав его своей сукровицей, вроде оживал. Он избавлял и своего любимого от всех мучений и агоний, то это не особо помогало. Сквозь череду всех событий Данила не мог больше идти дальше.        Сначала он бежал вперёд, так уверенно, но его темп начал медленно спадать, а затем он и вовсе упал на колени, начиная ползти до своего совершенства.        До того, как дойти на этот этап, он потерял абсолютно всё. Начиная от матери, заканчивая собственной шкурой.        Он не принадлежал самому себе. Он был обезьяной из зоопарка, владельцем которой была зависимость. Ломка с помощью мясорубки перемолола душу парня, заставляя его, всего потного и с лихорадкой, трястись в кровати, кусая сначала подушку и одеяло, а затем, когда и одно, и второе пропадало, сжирая кожу на губах, на пальцах, внутри щёк. Чтоб хоть на чём-то сфокусироваться, кроме беспорядочной тряски из-за отсутствия алкоголя или сигарет, он нарывался на конфликты, заставляя других людей его как следует побить физически.        И этот длинный путь, который он прошёл в погоне за лучшей жизнью, сумел поставить его на ноги, но при этом упасть на колени и застыть в одной позе. Остаётся пару ступеней, да сил никаких нет.        И теперь всё, что было связано с дозами, превратилось в один большой препарат, который нельзя употребить ни внутривенно, ни глотнув, ни затянувшись.        Его зависимость — Руслан.        Он безмерно ему благодарен. Он безумно рад, что наконец-то смог полюбить кого-то по-настоящему. И, хоть у этих чувств нет какой-то особенности, Даня продолжает пытаться показывать их по-разному. Это счастье, охватившее его тело, вытесняет весь негатив.        Сладость этого голоса, который шепчет хриплое «клянусь», мягкость рук и стук сердца. Рыжий превращался в вольного голубя, который взмывал над землёй на пару секунд, а затем падал в чужие объятия, параллельно ощущая, как в него впиваются жадные пальцы. Не отпустят.        Кроме того, что их с шатеном объединяло — непохожесть на остальных. Они были человечными и милосердными. Когда однажды зеленоглазый услышал, что его друг не смог за свои двадцать лет никого убить, то сразу понял, что это их объединяет. Этот острый порез на груди веснушчатого, который пытался углубить бледный, являлся прямым доказательством.        Даня мог винить всё и всех, рычать на каждого человека, но он знал, что за его спиной находится безопасное место.        Его не тронут. Не испачкают в крови невиновного, не заставят сделать что-то подобное.        И любая мысль о том, что однажды им придётся расстаться, так сильно опускала Данилу на дно, что хотелось неподвижно лежать под палящим солнцем, которое сожжёт его до костей, пока любимый не вернётся.        Это пугало, если говорить откровенно.        Но вот Хригоров уже с особой радостью провожает своего первого гостя, встревоженно роняя ветреные фразочки. Своим до боли спокойным голосом священник приводит юношу в чувства. Второй сосредотачивается на звуках, запахах и картинке перед глазами.        В нос ударяет неприятный запах скотины. Приторный такой, но при этом не настолько сильный, как, например, в том же хлеву.        — Ваня, чуть не забыл, лошадей подай, пожалуйста. Двух. Машку и Злата. — Звонко голосит седовласый, не поворачиваясь на Кашина.        — Злата? — Удивлённо переспрашивает мужик. — А не зело нагло будет распоряжаться конём Руслановым?       — Не-ет, друг мой, он не будет против. Аже что-то тебе скажет — так ты ответь ему, что это я послал. Он отстанет.        Иван кивнул, улыбнулся и, что-то пробормотав себе под нос, попрощался с Ильёй, удалившись из церкви.        Настала гробовая тишина, прерываемая лишь вздохами. Кашин поднял голову и посмотрел на старика.        Хригоров, на удивление, выглядел безмятежно. Это вызывало больше тревоги. Все рассказы Руслана про этого противного человека начинали всплывать. А самое главное и ужасное воспоминание — это множество порезов и красных полос от кнута на спине Тушенцова.        Рыжеволосый невольно поёжился и отполз назад, прислонившись спиной к каменной стене.        Хригоров приподнял брови, подошёл к юноше с противоположной стороны скамьи. Бортик её упирался ему примерно в бёдра.        Старик вёл себя ужасно осторожно.        — Ну, Бог маленький, рассказывай, зачем ты вытворил весь тот балаган? — Спокойно начал Илья, поворачивая голову немного набок. Его борода растекалась по подбородку, как потоки воды с горы. Хотелось её потрогать.       А вот отвечать не хотелось. Даня не придумал себе никаких отговорок. Поэтому придётся отвечать лишь правдой, находу сочиняя.       — Я ничего не вытворял. — Тихо возражает парень. Весь разговор напоминал ему воспитательную беседу наедине с школьным психологом. — Я делал это во благо двух людей. Разве можно заключить такой союз, не зная друг о друге ничего? Можно ли взять и связать двух людей, которые друг друга не любят?        — Можно, — Без раздумий отвечает Хригоров, пожимая плечами. — да и откуда тебе знать, что они этого не хотели?        — Мне Руслан сказал. И Лизу я подслушал. Они несчастливы вместе. — Защищается парень, попуская ноги с лавочки.        Сначала Илья молчал. Даня смотрел ему в глаза с презрением, скалился. Ему было не так страшно огрызаться или пререкаться со стариком. Он чувствовал некое превосходство над ним, но не понимал почему.        На морщинистом лице то появлялись, но исчезали разные эмоции. Они были разными. Каждый раз новые. Но очень абстрактными и неясными.        — Поэтому ты решил изувечить своё тело? Решил так спасти своего друга от свадьбы? — Пытается разобраться во всей ситуации священник, то фыркая недовольно, то задумчиво приподнимая брови.        — Да. Что мне можно было ещё сделать?! Я вертел вас всех на члене, бляди, до вас, долбоёбов, можно только так достучаться! — Повышает голос Рыжий, хмуря свой лоб.       Если бы у людей была шерсть, то у Данилы она бы сейчас встала дыбом, пытаясь напугать своими увеличенными размерами.        — Я не понимаю твоих слов! — Злится седой, зубами стуча.       — И не надо. Они тебе не понравятся. — Грозно шипит Данила зубы свои обнажая. — Садист мразотный. Пытаешься под себя прогнуть любого, вымещая весь негатив и злобу. Ты, сука, просто не знаю как тебя ещё назвать…       — Вы похожи говором. Он его от тебя перенял. — Подмечает Хригоров, усмехаясь как-то довольно. — А как ты его защищаешь… Ты себя чуть не угробил из-за него. Терять столько крови, оставляя множество шрамов… На это ты идёшь ради него? Какую выгоду он тебе даёт?        Старик двигается ближе и хватает руку, на которой особо видны недавние раны, исколотые ножом. Эти порезы только начинают заживать, поэтому выглядят очень хлипко. Священник их гладит, рассматривает и недовольно глазами хлопает.        — Никакой. Я не хочу, чтоб ему было плохо. Он этого не заслужил. — Выговаривается зеленоглазый, заглядывая в это наглое лицо. — Да хоть убью себя, какое тебе дело? Ты угробил ему всю жизнь, а теперь пытаешься отбирать какую-никакую свободу? А что получаешь ты?        — Я? Удовольствие. Я получаю удовольствие. Ты никогда не понимал вкус этого удовольствия. — Улыбается седовласый, отпуская чужие руки. — Я поглощаю власть и пользуюсь ей. Сколько ты видел людей, которым не могут отказать или выполняют все прихоти? А я ведь обычный старик. И ты, с-сука, меня как облупленного знаешь. Я не мечтаю причинять кому-то боль, но я всегда мечтал о контроле над кем-то. И я это получил. А ты мне в этом помог.        Кашин непонимающе хлопает ресницами, поднимает плечи и губы сжимает в тонкую полоску. Он не понимает к чему ведёт старик, не может уловить его мысль и слушает с отторжением.        — Встань, пожалуйста. — Просит Илья, выходя в проход первым.        Рыжий, дабы ещё больше не перечить, встаёт на ватные ноги, хватается за спинку соседней скамьи, идёт вперёд, пытаясь не упасть на холодный пол. Его неровные и неуверенные шаги нисколько не пугают священника.        Теперь же, оказавшись к нему лицом к лицу, он позволительно кивает, как-то понимая по просящему взгляду. Он не знает чего именно хочет старик, но выяснять этого не хочется.        А седовласый приподнимает чужую рубаху, обнажая перевязанное тряпками пузо. Он осторожно подковыривает тряпьё, развязывает его, пытаясь достать до главного: до того шрама, который Даня специально выделывал медленно, как очень искусный мастер.        Хригоров касается своей костлявой ладонью этого ранения, водит по нему пальцами, жмёт на шрам. Из-за этого с уст юноши срывается хриплое мычание. Такое протяжное, тихое.        Старик вдруг поднимает голову, смотрит грустными глазами, вздыхает очень обижено.        — Зачем ты с собой такое вытворил, дурак? Мне никогда не нравилось, когда тебе больно. Ты для меня единственный друг, Тоша.        — Какой нахуй Тоша?        — Мой дорогой Антоша.       Данила отпрыгивает назад, закрывая шрам тканью одежды. Все остальные вещи, служащие перевязкой, остались в руках Ильи. Но возвращаться за ними не хочется.        — У тебя шрам не срастётся, если ты будешь так прыгать! — Замечает бородач, гневаясь на товарища.        Кашин упирается поясницей в другую лавку и чуть не падает на неё, но вовремя цепляется руками за спинку.        Старик умоляюще смотрит на Рыжего, как-то слабо улыбаясь.        — Антон, я тебя тогда убил. Я долго сожалел и до сих пор сожалею и не могу себя простить. Я был в полном отчаянии. — Начинает рассказывать морщинистый, приближаясь. — Я каждый день вспоминал, как втыкаю в тебя нож, как из тебя вытекает кровь, как я душил, а ты становился синим. Я смотрел на Руслана и вспоминал тебя. Я ненавижу себя за это, я ненавижу его, за то что он напоминает мне тебя. Я так скучал. Я скучал по твоим волосам, по твоим мягким волосам…        Данилу хватают за щёки и тянут на себя. Илья обнимает его крепко-прекрепко и начинает тормошить рыжие пряди, оттягивать их и гладить. Как любит делать Руслан.        Ласки были знакомыми и успокаивали, зеленоглазый даже на пару секунд представил, что его гладят не костлявые руки священника, а бледные конечности любимого. Но это чувство дымом вымылось вверх и пропало, когда мужик начал шептать.        — Я записал тебя в святых. И ты вернулся, чтоб проверить меня. Чтоб проучить… Но даже в этом теле ты защищаешь Руслана. Даже сейчас. Родной, я не убью больше никого, кроме неверующих. Только не притворяйся, что ты ничего не знаешь. Я вижу это в твоих глазах.        А веснушчатый понятия не имел о чём он и о ком он. Но этот шквал слов свалился водопадом, из-за чего он не успевал даже возразить.        — Твой сынишка теперь женат, ты уже знаешь ведь? — Отлипает наконец-то священник, улыбаясь во все свои гнилые зубы. — Я тебе всем обязан. Ведь именно ты тогда меня поставил на ноги и двинул в священники. Если бы не твои красноречивые слова, то я бы не был сейчас тут. Я сожалею, прошу, прости меня. Не хотел тебя убивать. Я виноват.        — Да я не Антон! Блять, тот кого ты там убил мёртв и лежит в земле, а я не он! — Визжит Кашин, рыча и скалясь.        Но его заливают слезами, не слушают, ласкают, гладят, обнимают, что-то говорят. И Данила чувствует от всей ситуации какой-то отвратительный холод. Он будто сейчас обнимается с Русланом. Такое же поведение. Очень странное. Но при этом знакомое.        Это усталое бормотание, извинения и клятвы. Как будто Даня снова оказался в поле с лошадью, когда Тушенцов рассказал о всей заварушке со свадьбой. Это было противно.        Веснушчатому было неприятно находится в этих объятьях и выслушивать весь бубнёж. Но неприятнее было осознавать, насколько же этот старый и засохший хвощ похож на темноволосого. Искренний и растроганный. Но Даня не трогается от этих слёз. Ему всё равно на священника.        — Не жмись ко мне, у меня шрам болит… — Ворчит юноша, стряхивая с себя чужие руки.        — Ты свят. Ты оставил на своём теле знак антихриста навсегда. Это удивительно… Антон, ты для меня правда самый родной. Я не подлизываюсь, чтоб на небо попасть, просто я сожалею.        — Да я понял! Отпусти меня уже, я не Антон, ты понимаешь?!        Представляя, что это Руслан, зеленоглазому могло стать легче лишь ненадолго, но всё становилось до жути странным и мерзким. Эти касания, осознание, что эти руки пропитаны кровью, что мужик пачкает ими тело и размазывает всё по нему же.        Эта грязь соучастника расплывалась по голове, из-за чего хотелось прочистить желудок на месте, как когда-то Даня сделал при обряде. Его голова кружилась, а он чувствовал, как его, продолжая прижимать к себе, постепенно тащат ближе к алтарю.        Запах скотины усилился. Рыжеволосый головой покрутил и увидел маленькую, забитую почти до смерти овечку. Она уже не стояла на ногах, просто глазками хлопала, дышала, кряхтела и шугалась любого движения.        Овец здесь не уважают. Их презирают и жрут. Но они ассоциировались у него с Тушенцовым, из-за чего дыхание немного перехватило.        Хригоров отпустил товарища, посмотрел на него с улыбкой, и, доставая с пояса, как у Руслана, нож, он крутит лезвие и отдаёт его Дане.        — Антон, ты всегда был очень нежен. Пора исправляться, хоть в этой жизни.        — Я не Антон… — Язвит парень, рассматривая кинжал. — Погоди, ты хочешь, чтоб я вколол его в эту овцу?        Хригоров кивает.        — Это агнец. Они не достойны жить. Убей. — Голосит священник. — Тогда, когда я тебя убивал, ты не мог мне никак ответить. Ты слишком нежен. До глубины души я люблю эту нежность, но она слишком приторная и может голову вскружить… Лучшая моя смерть будет — умереть от твоих рук.       Как у Руслана. Они очень похожи.        Но Руслан ведь не зверь? Не просит просто так убить любую тварь. Кареглазый сдержанный и гнев не вымещает таким образом.        Данила ёжится и дышит тяжело, когда смотрит в глаза маленькой овечки.        Это животное. Их убивают для еды. Но он не может самостоятельно лишить её жизни.        В глазах-бусинках он видит своего Руслана. Того самого, который пытается прикрыться шкурой волка. Но это лишь прикрытие. На деле внутри сидит маленький барашек, кудряшки которого очень мягкие, а тельце хрупкое.        Священник отходит парня сзади. Он кладёт свои руки поверх рук Рыжего, зажимая их в кулаки. Он будто становится второй шкурой Дани, голову кладя на его плечико. И в руке Кашина зажат острый кинжал со странным сколом по середине.        — Сделай это, мальчик мой.        — Сделать что?        — Убей её.        — Но я не хочу убивать… Даже животное.        — Убей.        — Я не твой Антон. Ты не можешь мной так манипулировать.        — Убей овцу.        Глаза-бусинки смотрят очень милым взглядом. Малышка еле-еле блеет, открывает свой крохотный рот. И Кашин чувствует, как его вторая шкура поднимает руку с ножом и ведёт в спину забитой овечки.        Секунда и кинжал оказывается около холки.        На руках веснушчатого появляется кровь животного. Оно кричит, «мекает», а Даня отпускает руки, оставляя нож внутри.        Священник грубо выхватывает рукоять и ещё несколько раз вытаскивает и снова протыкает мягкую плоть, заставляя скотину пострадать ещё немного.        Он разрезает спину рывками, доставая лезвием до позвоночника, без отвращения слушая хлюпы и последние вздохи животного.        А Кашин ощущает себя убийцей.        В его жилах закипает ненависть. Он грубо матерится, злобно стуча челюстями. Тяжесть за содеянное больно протыкает в холке и зеленоглазого.        А кровь стекает с овечки. Её белая шерсть пропитывается сукровицей. Священник поднимает её в воздух с помощью одной руки. Видимо адреналин наградил силой. Во второй, в левой, он держит окровавленный кинжал. С него капает кровь. С тела капает кровь.        — Антон, ты ведь всегда боялся повторить историю. Козёл сожрал барана. Так и появился он — Бафомет. Я всегда мечтал, чтоб именно мы плясали на чужих костях.       Седовласый поднимает хрупкое тельце выше, подносит ко рту и впивается в него зубами.        Он начинает отрывать собственными, этими грязными, но человеческими, челюстями, плоть от малышки, сжирая сырое мясо. Он издевается, как хищник. И может то же самое сделать с человеческим ребёнком.        Ужас пропитывает тело. Даня отступает назад, а животное, с животным поменьше в зубах, хватает окровавленными ладонями его рубаху, пачкает. Грязь растекается по телу. Хочется хорошенько вымыть себя, руками содрать кожу, на которой оказались эти противные капли.        Руслан ведь не такой?        И сейчас хочется только к нему поближе, хочется убежать с ним в чащу и никогда оттуда не возвращаться. Это месиво из плоти, шерсти и крови во рту начинает падать на пол, на ноги священнику и юноше.        Овца была совсем крохотной. Но он жрал её, удерживая руками снизу. Он рвал с неё шерсть и разбрасывал по сторонам. А когда хватка больше не справлялась, но, выделяя большой объем слюней, он бросил дичь вниз.        Даня отступил назад.        — Ты был моим бараном. Но я тебя не сожрал. А кто-нибудь другой сожрёт? Как думаешь?        Ненависть тут же обдаёт тело. Но страха больше. Хочется сейчас же наброситься на святого и загрызть его. Но при этом страшно и больно пытаться стать таким же. Страшно нападать на этого хищника.        На этого волка.        Тело замирает на месте. Паника зажимает в тиски. Становится тяжело дышать, тяжело думать и видеть. Вокруг пляшут яркие моменты с места убийства. Маленький барашек умоляет о пощаде.        А что если всё не так? Что если этот агнец — Даня, а очень схожий с Русланом старик — свирепый волк? Не может ли Тушенцов такое совершить? Не может ли он рвать и метать всё здесь и сейчас, сжирая чужую плоть по кускам…        Хригоров хватает окровавленными руками шею веснушчатого сзади. Он пачкает горло одежды, пальцем «катается» по кадыку, как по горке, довольно мурлычет и облизывается.        — А ты знаешь, Антон, что Руслан стал на меня похожим? — Подливает масло в огонь седовласый, разворачивая чужую голову на себя. — И он, хоть и словесно, но жрёт и убивает. Только сейчас я понимаю причину твоей гордости. Он жрёт. Он убивает. Он как Я.        Кашин смотрит куда-то сквозь седовласого. Но он слышит. И мурашки душат его, они сковывают всё тело. Эта дрожь и редкие, но нервные вздохи будоражат и заставляют хоть немного двигаться, судорожно осматривая помещение.        — Нет, Руслан не может… — Успокаивает себя парень, чувствуя, как его ноги подкашиваются.        Хригоров ведёт руками с шеи до талии. Заходит ими под рубаху, по-хозяйски пальцами облизывает и давит, заставляя зеленоглазого застонать. Но не от удовольствия, а от боли смешного со страхом.        — Может. Он трусит, пока что трусит. А чего потом подожди — перережет кому-нибудь горло. Например, мне.        Кашин наконец-то фиксирует свои зрачки на лице морщинистом. Он смотрит в эти глаза и боится. Видит в них особое мерцание и особый огонёк. Огонёк какой-то безумной страсти и наслаждения. Похожий огонёк блестел в глазах Руслана в гостевом домике, когда они только пропитывались процессом соития.        Но эти радужки, эти редкие моргания и приподнятые нижние веки вызывали сущий ужас.        Кашин не верил. Он отрекался от всего и пытался вырваться, хотел сейчас же убежать. Его Руслан? Его Руслан может убить? Убить на себя похожего?        Даня визжал и дрыгался, трясся, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Он представлял всю эту картину, видел своего Тушенцова с окровавленными руками, такого, какого никогда не увидишь. Он мог убить зайца чтоб утолить голод. Но у него ведь нет животного голода, чтоб истреблять всё, что только попадётся? Он ведь не такой.        А Данила рыдал, упал на пол, сквозь мутность в очах мог разглядеть противную фигуру.        — Антон, ты не был таким плаксивым. Это не красиво.        — Не может… Не может Руслан таким быть. Ты врёшь, сволочь…        — Мы очень похожи с ним. Я же вижу. Двое из ларца. Ха-ха.        Хригоров садится на корточки и пальцами вытирает слёзы с лица с веснушками. Спокойно трогает щёки, продолжая пачкать их кровью.        А рыжеволосый продолжает плакать. Его глаза красные, опухшие. Он не контролирует собой, корит, но при этом сейчас не до этого. Сейчас хочется убежать. Его уязвимость в виде плаксивого припадка испачкала его больше. Он не может. Видит капли слёз на полу, на руках Ильи… И встаёт на ноги.        Больше ему не хочется здесь находиться.       Руслан не такой… И Кашин, отступая назад, не выдерживает и бежит к выходу.        Его хватают за руку, тянут на себя.  Но сейчас Даня ощущает себя той самой овечкой, которую зарубят для еды.        Тошнота подбегает к горлу, а нервы сдаются. Больше не хочется ни с кем иметь дело. Хочется прибежать к бледному и всё ему рассказать, никогда больше не связываясь с любыми людьми тут.        — Антон! Антон постой!        — Я не Антон! Не Антон, сука!        Он выбегает из церкви и захлопывает дверь.        Бежит к своему домику, спотыкаясь и падая. Но бежит.        Около главной площади он замечает заварушку: все девушки собрались в толпу и успокаивают какую-то рёву. Тамара грозно осматривает поляну, пытается расспросить пострадавшую, но вторая лишь плачет. Она в истерике бьётся и не может остановиться, царапая смуглую кожу за платьем.        Это Лиза. Она в разных ранах, помятая, испуганная и с растрёпанными волосами. Даня пытается как можно скорее сбежать отсюда, чтоб снова не наткнуться на Хригорова. Но интерес к произошедшему всё рос и рос.        Посмотрев в другую сторону, Данила увидел Руслана и бросился к нему.        Он обнял его, вцепился, обнюхивал, как собака, лобызал, и сопел.        А Тушенцов весь дрожал и неприятно почёсывался, прицепившись глазами к толпе девушек.        Данила отлипает и хочет рассказать всё, что с ним случилось, хочет вывалить всё кучей, но, как только поднимает голову, сразу отпрыгивает.        Глаза Руслана, его руки в красных капельках, безумное лицо. Всё это напоминало Хригорова. И всё вставало на свои места.        — Что с тобой? Ты весь в крови, Дань.        Кашин дёргается, смотрит странным, злостным взглядом на помятого шатена, затем переводит их на испуганную Елизу. Она безостановочно ревёт, но и двух слов связать не может. Лишь роняет горькие слёзы в плечо Тамаре и мнёт своими маленькими ручками на ней одежду.        — Это ты с ней сделал?        — Ответь на мой вопрос! — Начинает нервничать Руслан, корча очень странную гримасу. — Почему ты плачешь? Что он с тобой сделал?       — Что ты с ней сделал? — Упрямо давит Даня.        — Я.. Я ничего не делал! Это не я!        Всё рушится на глазах. Даня больше не чувствует себя безопасно рядом с Тушенцовым. Он не услышал подтверждения, но по нервным возгласам может разобрать это враньё. По этим глазам, идентичными с глазами священника. Он не может поверить. Разбитое личико невинной девушки — дело рук кареглазого.        Даня ощущает, как на его шее сейчас находится ошейник. Он привязан к этому насильнику, не может взять и сбежать, любит его, но боится.        Он понимает, что все эти действия, все эти слова, всё, что говорил Тушенцов, по итогу простой звук. Пустой звук. Они ничего не значат, не являются никакой правдой, они забыты и зарыты.        — Ты, сука, врёшь. Я вижу по твоим глазам. Что ты с ней сделал?        — Побил. Я признался ей в моей любви к тебе и запугал её так…        — Зачем ты, блядь, это сделал?! — Срывается Рыжий, постоянно поглядывая на церковь, не вышел ли кто.        — Я не знаю, Дань, я не понимаю что на меня нашло. Я бил и не мог остановиться.        Даня и есть ягнёнок. Это он стадо. А Руслан гигантский хищник в крохотной шубке барашка. Даню пронзают эти зубы. Это враньё. Они ядом расходятся по всему телу и срывают скальп. Именно сейчас ему хочется взять и убраться отсюда. Хочется сбежать и не видеть никого.        Руслан стал одним из них. Он тоже убийца, такой же как они, просто не смог довести дело до конца.        Осторожно Руслан подходит к Дане, кладёт свою руку ему на щёку и хочет поддаться еще вперёд головой, но за спиной Бафометовы дети — никак нельзя.        Только вот зеленоглазый отворачивает голову. Ему противно. В его глазах, таких мутно-болотных, прослеживается лишь одно: та самая ненависть, очень едкая и больная, которая изначально преследовала Тушенцова. Она вернулась.        И Даня, скалясь, вырывается.       — Дань? Дань, пожалуйста, послушай меня!       — Я не хочу тебя слушать. Я всё вижу. Ты такой же как они. Здесь все виноваты. Каждый виноват в чьей-то смерти. В смерти какого-то человека. Они убили твою мать, отобрали всё, но ты становишься ими. Ты превращаешься в этих зверей. Я не верю тебе. Я больше тебе не верю.        — Не уходи, я молю тебя, не уходи! Я встану на колени, господи, я на всё готов, только не уходи, прошу, ты единственный, кто есть у меня! Я не хочу терять тебя, Даня!        — Ты уже потерял! Ты всегда говорил мне, что не способен на такое. Ты, блять, Хригорова жалеешь, а девушку нет! Хуячишь её направо-налево! Я не верю тебе. Ты зверь. — Рыдает от злости и обиды веснушчатый. Он чувствует, как капельки смешиваются с кровью на щеках, из-за чего всё превращается в солёно-металлическое месиво на его скулах.       Даня идёт в сторону лошадей. Он понятия не имеет зачем они были нужны Илье, но Даня использует их, как побег. Он не собирается оставаться здесь.        Он понимает, как больно ему осознавать это, но поводок завязан так сильно, перетянуты все артерии, что Даня больше не чувствует тела. Он любит, но не может взять и вытерпеть такое вновь. Ему хочется раз и навсегда уйти и не возвращаться. Хочется покинуть это место.        — Блять, послушай ты меня уже наконец! — Пытается остановить друга темноволосый. — Я защищал нас, я ведь делал так, чтоб она не проболталась.        — Зачем проболтался ты? В очередной раз. Опять из-за этого неприятности. Опять молчание и враньё. Я не могу поверить, что ты стал им. Ты Хригоров. Ты Хригоров, который убил этого, как его там, Антона.       Даня доходит до лошадей и быстро карабкается на Злата.        Руслан пытается ещё несколько раз его остановить, но Кашина невозможно остановить. Он оборачивается, гневается и сжимает губы в тонкую полоску.       — Подожди, не уходи, я прошу тебя! — Руслан падает на колени, пытаясь хоть как-то остановить зеленоглазого, но второй, как умеет, даёт понять лошади, что пора двигаться.        Никакие мольбы тут не помогут.  Виновник торжества остаётся позади, превращаясь в маленькую точку.        А Кашин пытается набрать скорости с теми умениями, которые ему дал Руслан в тот роковой день.        Гигантский волк сожрал барашка.