Дилемма свободы

      Бакуго сидел над мусоркой на табуретке и чистил ножом картошку. Ему, как назло, завезли «подарок»: еще две недели назад он получил тридцать килограмм картошки. Ну вот куда ее девать? Да, Кацуки умел готовить, но столько картошки никакие блюда не требуют. Тем более, он живет один.       Кацуки отложил третью картошку в сторону, а потом взглянул на три картофелины.       Точно, Тодороки уже не здесь и еду откладывать не надо.       Стало… Грустно? Скорее, одиноко. Если раньше он ходил по дому и знал, что где-то внизу лежит парень, отсрочка которого подходит к концу, если раньше он откладывал ему три картошки каждую готовку, если раньше он думал, как его подготовить получше…       Сейчас уже все. И это больно осознавать.       Кацуки кинул эти картофелины в тазик с водой, пара капель выплеснулась на пол. Придется потом вытереть. Бакуго оставил нож на столе, отодвинул мусорку подальше и подхватил тазик с едой. В планах было сделать картошку по-деревенски, как он однажды увидел на мастер-классе у шеф-повара из Токио на его публичном выступлении.       Кацуки вымыл руки от грязи, почистил ногти от почвы под ними, а после залил кастрюлю водой. Поставил на газ, обернулся и решил, что надо бы прибраться.       На фоне звучало радио, одна из его любимых волн — иностранные группы, которые страсть как нравились блондину, прокручивали там постоянно. Обычно была электронная и рок-музыка, но иногда выглядывала попса. И сейчас, к сожалению, Бакуго обратил внимание на музыку не в тот момент; Попса Ширана разлеталась по всему дому. Бакуго сразу вспомнил о Тодороки — он выглядел как попсовый мальчик, которому нравится слушать романтичные, сопливые песни и читать такие же книжки про взаимную любовь.       Это он выглядел. На деле явно было не так, хотя Бакуго не то чтобы спрашивал. Хотя, помнится, большинство любимых исполнителей у него женщины, при чем американской породы.       Опять он о нем. Бакуго задвигает мусорный бак обратно под раковину, берет тряпку и вытирает брызги воды с ламината. Пол слегка скрипит под ним, почти что в такт песне из радио. Кацуки встает, откладывает нож в раковину, и тут раздается трель мобильного звонка. Бакуго смотрит на экран телефона — и там тот, от кого он никогда не ждал звонка и вообще появления в своей жизни.       — Да, Шигараки? — тот звонит по видеосвязи, так что Бакуго локтем отвечает на звонок, громко говорит фразу и идет за полотенцем. По пути он вырубает музыку в радио, вытирает руки и берет телефон.       — Как давно я тебе не звонил, скажи? — Томура хихикает, показывая свое табло крупным планом. Кацуки почти рассматривает кариес в его шестерках.       — И как ты только набрал меня со своими пальцами. — подкалывает Бакуго, чтобы не вызывать подозрений у хозяина.       Томура смеется в трубку, а после переворачивает камеру с громким шуршанием пальцев о динамик.       — Я решил, что тебе сейчас неимоверно скучно, как и мне, поэтому, — резко в уши пробирается чей-то громкий ор, но особняк глушит его, превращая в эхо. — Я захотел позвонить.       Бакуго настороженно молчит. Шигараки спускается со второго этажа, показывая приемный зал с эффектом тряски. Кацуки почти тошнит от этого шатания. Чей-то знакомый ор усиливается по мере шагов Томуры.       — Кто там? — спрашивает Бакуго, не выдерживая оставаться в невидении. Где-то мелькает мысль, что Кацуки знает это, просто верить не хочет.       — Услышал таки. — вздыхает Томура в динамик. — Это же новая игрушка, не удивляйся.       Сердце Кацуки пропускает удар. Потом еще. Лицо слегка изменяется в эмоциях и он поворачивает камеру телефона наверх к потолку. Лишь бы Томура не увидел его лицо. Бакуго до конца надеялся на то, что его оставят в покое.       — Я позвал Даби и Тогу, — Кацуки шепчет «Урод», — Они его готовят для меня. А то он какой-то неактивный был. — Кацуки ходит кругами по кухне, закрыв лицо. Его почти колотит от своих воспоминаний, от того, что это переживает Шото, — Сейчас…       Шигараки идет. Стук его ботинок раздается эхом, вторит ору Тодороки. Резко становится тихо, и только тряска и стук раздаются из телефона. Кацуки склонился над телефоном, опираясь на обе руки.       — Во-от. — Шигараки открывает дверь.       Это был какой-то кошмар. Шото не чувствовал своего тела. Пускай запуски электричества были по десять секунд, чтобы он не сдох тут, ему было больно. Тога и Даби «играли» с ним около получаса, и одним электрическим стулом это не обошлось. Тодороки ничего не хочет, честно, сделайте действие студа дольше, так хоть от боли избавится и сдохнет.       Но Тога хлопает в ладоши, подходит к Шото, заглядывает в лицо на расстоянии пары сартиметров.       — Шото-чан, тебе весло? — на лице ужасающая улыбка, от которой воротит.       — Д-да… — отказываться здесь равно худшим пыткам, но явно не смерти. А лучше бы ей.       — Тогда смейся! — блондинка врубает действие стула, и ток снова бьет по электродам, проникает в кожу, заставляет все тело дергаться от боли и заряда.       Шото орет, опять. Из слез неосознанно текут слезы, сквозь них проходит ток, обжигая лицо. Матерные слова летят изо рта, как водопад падает с обрыва. Молить о пощаде бесполезно, им всем плевать.       — Нахер ты мне это показываешь? — Бакуго злится. Разговор продолжается когда стул отключают. Тело парня почти безжизненно оседает на стуле, от волос Тодороки из экрана точно дымка идет.       — Да вот, вдруг захочешь присоединиться, — так, между делом, предлагает Шигараки, подходя к Шото ближе. Даби и Тога отходят от него, оставляя Томуру и Шото лицом друг к другу.       Лицо хватает грубая потресканная ладонь. Шото не находит сил что-либо сделать, как-либо отреагировать; тело больше не слушается его. Мужчина вертит его голову в разные стороны, держа перед собой камеру. Честно? Шото плевать, кто там. Он уже столько унижался перед незнакомцами, что теперь мнение о нем у других его не беспокоит.       Он умер для всех. Первоначально, он умер для себя.       — Шото, готов играть? — спрашивает Томура.       Согласиться — подписаться на более изощренные унижения и пытки. Отказаться — продолжение пытки на стуле в компании двух неизвестных личностей.       — Да… — хрипит он, в камере почти не видно движения его губ и не слышно звука.       Но Бакуго разбирает ответ. И он не рад ему. Тупой, тупой Тодороки, зачем?! Надо было отказаться! Будет только хуже! Ребята явно не собирались его убивать, пара включений стула, и он был бы почти убит, а значит, окончание пытки было бы недалеко!       Бакуго кряхтит в трубку, закрывая лицо руками. Лишь бы не видеть.       — Шото, тут Бакуго висит. Улыбнись ему хоть. — Шигараки тянет одну сторону губ заложника вверх, изображая подобие ухмылки.       Улыбаться Шото не стал. Он разучился это делать. Хочется только исчезнуть и сдохнуть. То, что сейчас его таким избитым видит Бакуго, ничего не значит. Кацуки и сам его доводил, хуже того, что он сделал, не должно быть.       Хуже было.       — Улыбайся. — требует Шигараки, сжимая губы пальцами. Становится чертовски больно, кажется, потресканная кожа Томуры ранит губу.       Шото стонет от боли, пытаясь вырвать голову из хватки, но попытки приносят лишь большую боль от растягивания настрадавшейся кожи. Шото тут же прекращает вырываться, и его губы отпцскают. Закономерность? На ладони, что он показывает в камеру Кацуки, растекается его кровь.       В мыслях Бакуго обматерил и убил Томуру всеми возможными способами. Почему его так беспокоит, что происходит с Тодороки? Волновать не должно, это ведь не он на его месте.       Корень зла кроется в том, что Бакуго был там. Он знает, что Шото испывает, он это прожил. Шрам на щеке и лбу остался как раз после одной из игр. Кацуки, когда подвергался этим пыткам, думал, что сбежит от туда и прекратит его веселые игры. Бакуго мечтал, грезил и придумывал то, как он расправляется с Шигараки и его руки больше не причинят вреда кому-то другому.       И что? Кем он стал? Кацуки самолично начал делать такие же вещи, что и Шигараки с ним когда-то, но теперь издевался Бакуго над незнакомым человеком. И чем он лучше?       Говоря: «Я подготавливаю его», он просто врал сам себе же. Он хотел выплеснуть боль, скопившуюся за все время пыток и насилия, он хотел понять, что именно Томуре нравится в насилии, он хотел понять, в чем корень зла и как этот корень обрубить у Шигараки. Как изменить этого человека, эту компанию, этот мир.       И ничего он не понял.       Говоря: «Я зол на него, это пустышка для замены неповторимого меня», он просто хотел понять, почему он опрадывается. Кацуки мечтал не зависеть от Шигараки, грезил мечтами о жестокой расправе с ним. Он хотел быть самим собой, забыть то, что происходило в том особняке, забыть Шигараки, Даби, Тогу, Спиннера, Твайса, он хотел их не знать и не встречать.       Он ничего не забыл.       Шото, которого принесли на замену ему, должен был быть для него спасением: больше никто не позарится по его душу, у них же есть Шото. Но Тодороки вызывал в Бакуго неизвестные ему чувства. Кацуки ссылался на неприязнь, на нечестность. Он ведь столько перетепел, а сейчас его легко заменяют, будто чужая жизнь блондина для этой кучки извращенцев ничто.       Все это было ложью. Кацуки просто не понимал правильно все свои новые ощущения, чувства. Он не контролировал себя, став тем, кого презирал и ненавидел.       И теперь в камере Тодороки снова орет, крик боли почти ломает его динамик.       — Невежливо с твоей стороны игнорировать моего малыша. — Томура злится, яд сочится из его слов, капая на мозги Шото. Новые ожоги покрывают голову, заполняют все промежутки, и вот Шото не может думать ни о чем, кроме стыда, боли и вины перед всеми, кого обидел.       Шигараки тем временем своими острыми и погрызанными ногтями начинает ковырять ожог у глаза. Корка загрубевшей крови начинает падать на ноги сидящего. Он буквально отдирает почти что новую огрубевшую кожу. Струйки крови текут по левой щеке, закатываются в выемку рта, а те, что по-крупнее, идут по шее, оббегая вздутые вены.       — Стой! — сквозь плачь слышны мольбы. Шото устал, ему жутко больно, а обезбаливающего тут нет.       У Кацуки было легче. В разы.       — Заткни пасть. Кацуки был в сто раз лучше тебя! — психует Шигараки и бьет по лицу гетерохрома. Голова отлетает в сторону и не поднимается. Остается висеть, будто этим ударом из него выбили всю жизнь, дух и веру в спасение.       — Прости… те… — Шото хрипит, и этого Кацуки уже не слышит. А вот Шигараки очень даже да. Страшная улыбка расползается по его лицу, он тут же начинает гладить Шото по щеке и шептать слова.       — Вот умничка, сразу все понял. С Бакуго с этим по-сложнее было. А что еще ты скажешь, милашка, м? — Тодороки почти рвет от этих слов, ему буквально становится херово, в голове набатом стучит: «Подчиняйся». Тактика меняется с сопротивления на подчинение.       — Я буду… — тяжелый вдох, — Хорошим мальчик. ом… — воздуха категорически не хватает, он почти задыхается от удушающего чувства унижения.       Телефон со стороны Шигараки откидывается в сторону, Кацуки убирает ладони от лица. Звук ударов о пол прекращается и сменяется на расстегивание ремней и электродов. Шото начинает загнанно и быстро дышать, его громкое дыхание даже от сюда слышно. Тут к телефону приближаются шаги, кто-то берет его и направляет камеру на двоих. Вероятно, взял Даби, потому что Тога намного ниже его.       Бакуго сосредотачивается на картинке. И его почти рвет, но он сглатывает.       Шигараки раздербанил на нем одежду, прижал к холодному полу собой и пытался поцеловаться. Тодороки открыл рот для дыхания, но его перекрыли чужие обветренные и противные губы. Язык буквально входил в глотку пленного, казалось, Шигараки сейчас откусит от него кусок плоти.       Кацуки продолжал смотреть. Ему было больно в душе, но нужно было понять точнее, что за чувство шевелилось в груди, но никак не пыталось проявить себя явнее.       Грубые пальцы схватили Шото за ягодицу, помяли ее, а после залезли под шорты, стянули их до колен. Ладонь не тронула мягкий член, она сразу полезла в анус парня. Шото начал кричать в рот Томуре, но крик заглушался слишком хорошо. Два пальца сразу вставили в дырочку, от чего Шото передернуло и тело начало извиваться непонятно из-за чего.       Губы Тодороки отпустили, он тут же начал кричать от боли вперемешку со стонами. Томура опустился к чужой шее, сильно укусил ее, почти до крови, а после, как вампир, начал слизывать и пить чужую проступившую кровь.       — Сладкая! — отрывается Шигараки, убирая пальцы из дырочки Шото. Он проводит пару раз по своему члену, а после резко вставляет в Шото.       Тодороки гнется, из глаз буквально брызгают слезы, ему так невыносимо больно от прониконовения, он не был готов к этому. Томура начинает двигаться, наклоняется к уху Шото и шепчет низким голосом:       — Милашка, постони для меня, скажи, тебе нравится? — Томура вдалбливается во всю длину, шепча «Как же узко» и «Ахуенно».       Тодороки приходится подчиниться. Он не может отказать Шигараки, иначе будет хуже. Шото пытается почувствовать хоть что-то приятное в том, что его насилуют, и, черт, ему становится приятно. Сразу Шото противен себе; как ЭТО может нравится?!       Тодороки пытается не кричать, а стонать, и, блять, получается. Шигараки шлепает по бедру, отрываясь и прижимая чужие колени к полу. Угол проникновения меняется, Тодороки становится и хуже, и лучше. Неопределенность пугает, но сейчас Шото нужно подчиниться Шигараки.       — Мне… приятно… — сквозь стоны, как и просил Томура, говорит Тодороки. Противно от слов, от позы, положения, от себя.       — Милашка, кому ты придалежишь? — Томура ускоряет движения, те становятся все хаотичнее и размашистее.       — Хозяину… — слезы затекают в рот, затекают в другой глаз, он жмурится.       Это все не по-настоящему, это ложь, неправда, это кошмар, ужасный сон. Шото не вытерпит этого, это не реально, так легче думать, воспринимать. Это происходит с ним не наяву, он проснется у себя дома в кровати и поедет на дежурство.       Да?       — Даби, присоединяйся. — Шигараки останавливается внутри Тодороки. Кивает головой на его рот, открытый для дыхания и стонов ради Томуры.       — С радостью. — голос звучит слишком явно, телефон держал именно он.       Подбегает, по-видимому, Тога, берет телефон в руки и направляет на идущего парня к двоим лежащим.       Действие Шигараки возобновляется, однако стоны Шото прекращаются. Даби садится на грудь Тодороки, направляет вставший от его стонов член к его рту. А после входит. Тодороки не кусает, не брыкается; в его рот просто вдалбливается другой мужчина, похрипивая от удовольствия.       Камера чуть трясется, потому что Тога на месте стоять не может. Резко звонок обрывается. Как будто это произошло из-за телефона Шигараки. Может, разрядился? Впрочем, Бакуго не хочет знать.       Он увидел достаточно. Даже слишком много от того, что должно было быть. Бакуго отлипает от телефона, выключает его и садится на диван. В голове возникают навязчивые образы Шото, и, черт, он представляет, что с ним делают дальше.       Нет, он знает, что с ним будут делать дальше. Кацуки кричит, кричит в голос, а после закрывает рот подушкой и смаргивает влагу с ресниц. Эти чувства неправильны, это все не правильно.       Резко раздается трель дверного звонка. Кацуки передергивает, он нехотя встает, вытирает лицо и идет к двери. Заглядывает в глазок — там стоят Киришима и Каминари. Дверь распахивается и парни входят.       — Привет, Бакуго. — говорят они одновременно, обмениваются рукопожатиями и проходят внутрь.       — Здрасте. Что забыли? — Кацуки возвращается к своей картошке, проверяя кастрюлю. Старается сделать самый обычный вид после увиденного. Парни садятся на диван и переглядываются между собой. Начинает Киришима.       — Слушай, у нас два вопроса. Во-первых, что там с северным путем? Меня оттуда выгнали пинками, ты узнал почему? — разговор начинается с привычной темы работы, так что Бакуго чуть расслабляется. Ему и вправду нужно отвлечься и забыть этот телефонный разговор.       — Короче, северным портом там руководит Чисаки, а не Шигараки. Облом, я скоро туда поеду разбираться и пропуска нашим выбивать. — Кацуки садится на стул за обеденным столом.       — Может, вместе съездим? Чтобы Чисаки меня вспомнил. А Каминари поедет для достоверности. — предлагает Эйджиро, кивая на блондина около левой руки.       — Хорошо, без проблем. Я скоро получу точный адрес, отправимся… — но его перебивают.       — А теперь мой вопрос. — начинает Каминари. — Как ты относишься к Тодороки?       Кацуки снова передергивает. В голове сразу встает четкий образ трех людей, один из которых мертвецки недвижно лежит под двумя оставшимися. Бакуго мотает головой, прогоняя ужасную картину.       Как он относится к Шото? Он не знает. Он не может объянить это, слов не находится под рукой, а в голове рой мыслей, которые могли бы частично описать его отношение к разноцветному.       — Ладно, он сейчас же у Шигараки? Хотел бы ты его спасти? — более прямо и конкретно задает вопрос Денки, облокачиваясь на свои колени.       Вопрос хороший, Кацуки стоило бы над ним подумать, но почему-то ему кажется, что он сделает лишь хуже, спаси он Тодороки. Как для себя, так и для него. Нужно ли вообще его спасать Кацуки? Примет ли он это спасение? После всего, что он сделал с ним, вряд ли гетерохром будет положительно относится к Кацуки.       Но спасти он и вправду хочет, это невозможно отрицать. Может, действительно, попытаться? Но почему он хочет спасти его? Шото — всего лишь незнакомец, который имеет красивую внешность и упертый характер. И последнее он, возможно, уже потерял.       — Хочу, но почему это предлагаете вы? — Кацуки искоса подглядывает на них. Их рвение спасти неизвестного человека очень настораживает. Не затевают его друзья чего-то страшного?       — Бакуго, — начинает Киришима, — Это придумал я. Я понял, что тогда плохо поступил с ним. — Эйджиро чешет затылок. — Рассказал это Каминари, и он поддержал. Мы не держим зла на него из-за Серо, — Каминари активно закивал, подтверждая слова друга, — Он же не виноват, что не любил человека. Я тогда погорячился, а сейчас мне хочется искупить свою вину. Тебе тоже наверняка хочется ему помочь, я-то знаю. — Бакуго опускает взгляд. Его друг чертовски прав.       — Хорошо, и как мы будем его спасать? — соглашается Кацуки. Обдумывать подолгу такие предложения не стоит — время, когда речь идет о спасении из дома Шигараки, очень быстро испаряется.       — Мы придумали небольшой план. — говорит Каминари. — Ты сейчас ему пишешь, что хочешь вместе с ними повеселиться. Приходим мы втроем, ты идешь задерживаешь Шигараки, — Бакуго понимает, почему он. Вопросов пока не возникает. — А мы с Киришимой идем к Тодороки под предлогом «размять его». Идем к нему, освобождаем и уносим через черный ход. — Кацуки хмурится. — Наверняка охраники заметят пропажу, побегут к Шигараки, и тут ты сбегаешь. Уезжаем сначала к нам, потом посмотрим по обстоятельствам.       План выглядит сыро. Но с другой стороны, у них нет других вариантов. Либо так, либо… никак. Кацуки, который столько времени пробыл в том особняке, и правда не может придумать более логичный и правильный побег и спасение Шото.       Мысли возвращаются к тому, хочет ли этого сам Тодороки. Может, для него легче сдохнуть там, чем выживать дальше вместе с тем, кто оставил ему ожог на лице на всю жизнь, с тем, кто прострелил ему ногу, с незнакомцами, в бегах неизвестно куда, но понятно от кого. Хочет ли этого сам Тодороки? Примет ли помощь Шото? Спасение утопающего — дело самого утопающего, задача спасателей протянуть руку помощи и дать возможность спастись.       И тут становится непонятно. Бакуго, когда был на его месте, ждал и не дождался руки помощи, освободившись самостоятельно. Хочет ли такой же участи Тодороки? Он вряд ли до нее доживет, и все же.       — Ну так что? — Киришима наклоняет голову. Кажется, Бакуго слишком задумался.       — Ладно, другого плана у нас нет. Только смотрите мне, не убейте его по дороге. — Кацуки говорит так, будто они крадут какую-то ценную вещь из музея. В теории, так оно и есть.       — Мы постараемся. Ты только время тяни. — Каминари подмигивает и оттряхивает колени.       На том они и порешили. Кацуки написал Шигараки, предлагая поиграть с Шото. Тут же добавил сообщение, что придет с Каминари и Киришимой. Томура ответил не скоро, так что все свободное время они играли в приставку, составили подробный план отступления при неудаче, обговорили пару рабочих моментов, составили дорогу, куда при успехе операции освобождения они будут сбегать.       Шигараки наконец зарядил телефон и дал добро на завтрашний визит.