the spider eyes

летнее солнце, конечно, всегда такое бездушное, ведь любые капли и выросты доброты, человечности и простого понимания мигом сгорают на таком огромном и жарком шаре, оттого и лето на земле душное, но в этот год оно непереносимое, сильное, такое, что отрывает головы от шей, и простое, но строгое: «пришей обратно и делай дело», не помогает. возможно, виновато не солнце, а проклятый год, вывернутый наизнанку и нелепо раскрывший рот, и миса не знает, он беззубый или у него чересчур много зубов, хватит, чтобы перекусить её тонкую шею, «раньше, вроде бы, в этом районе не было так жарко», эл, немного подумав, отвечает: «я не жил здесь ранее, но, думаю, может быть это связано с тем, что ты носишь чёрное? хотя, признаться в светлом тоже довольно жарковато». миса фыркает: «на тебе толстенные джинсы, а на мне юбка из фатина, неудивительно, что тебе жарко», эл интересуется, что такое фатин, то ли из вежливости, то ли ему взаправду любопытно, и миса указывает на оборки пышной юбки: «вот такая сетчатая ткань». солнце мутит обе головы, и лохматую, и с аккуратными хвостами, и кажется, немного залаченную, осветлённую не перекисью, а в хорошем салоне и добротным составом, очень тонкая и едкая химия, миса накручивает прядь на палец, а время идёт вспять, если в вопросах жизни и смерти главой считаются боги, то летом и в душной комнате есть единственный бог — жара. она заключает всех в объятия непреодолимого сна, это как смотреть в зеркало и не узнавать себя, это как видеть знакомое, очень знакомое лицо и думать: «что-то не то, это не он», это как идти спиной вперёд, примерно так же ощущается этот странный летний сон. момент, когда он ядовитой, как осветлитель мисы, затекает в головы, длится не больше минуты, один краткий вздох, пауки, тоже одуревшие и почерневшие от жары, успевают сплести совсем немного секунд, столько, наверное, нужно кире, который имеет таинственные глаза, чтобы прочитать имя человека над его головой и аккуратно вписать в тетрадь. или чуть меньше, пауки времени от жары медлительны и чересчур просты, забывают, что время нельзя тормозить, миса медленно поворачивает голову к эл, тот не обращает на это внимания, то ли ему неловко, ведь молчание затягивается, а он не знает, чем его разбавить, то ли то ли он строит очень сложные логические цепочки, а жара мешает ему и ломает звенья, и это его злит, а когда эл злится, то никто вокруг не может понять, что он раздражён. «и всё-таки, почему он так сидит, псих, фрик, гик, или ему правда так удобно, почему не носит обуви, не привык или дискомфортно?», миса не обдумывает мысли, из-за жары слова теряют вес, пауки плетут ещё несколько секунд, кажется, что в привычном темпе, но нет. летний сон ставит им наперевес силу своего одуряющего тепла, и пауки моргают всеми восемью глазами одновременно, синхронно, так, что у мисы появляется возможность податься вперёд, она практически прыгает на эл, толкает его в плечи, это больше неожиданно, чем больно или сильно, эл приземляется на спину. мисе смешно и глупо, она впервые видит лицо эл так близко, наверное, она первый человек, кто видит его так, почти впритык, почти что касаясь кончиками носов, может быть только в детстве какая-нибудь девчонка придвигается к элу в песочнице так, хотя миса ничего не знает о детстве эла, сидит ли он в песочницах, картавит или шепелявит, швыряет игрушки или часто плачет, миса не знает ничего из этого, но сомневается, нет, всё-таки навряд ли Эл плаксив. она рассматривает его, удивлённого, капельку испуганного, непонимающего, почему у неё на лице ухмылка, и почему эту ухмылку никак не надо понимать, миса прыскает. с такого ракурса кажется, что у эл более длинный нос, а синяки под глазами лежат глубоко под кожей, как татуировка, и тоже больше, чем кажется на первый взгляд, они как траурный наряд, кажется, что если нажать, то элу будет больно, как после прикосновения к настоящему синяку. волосы эла отчего-то отливают синим, не ярким и вырвиглазным, как у подростков, а словно дикая и переспелая ягода, вода в горной реке, скрытая еловыми лапами и лиственными кронами, она почти чёрная, если смотреть издалека, но совсем прозрачная, если подойти близко и сесть у самого края, на дне даже можно различить разноцветные камни. миса накручивает прядь волос эла на палец, они жёсткие, как проволока, и спутанные, но правда, цветом не как крыло ворона, а ягодной кожицы, странно, что этого совсем не заметно вдали. миса невольно думает, что же у неё видно вблизи, кроме частичек туши на ресницах, она быстро переводит взгляд на глаза эл, не увидит ли он то, что она не в простейших контактных линзах, что её глаза чуть сложнее, чем обычное соединение хрусталика и стекловидного тела. эл смотрит за спину мисы, его огромные паучьи глаза не двигаются, так, словно он видит за плечом мисы то, что видеть никак не может, миса водит пальцем туда-сюда, он следит за / ногтем, пауки продолжают ткань секунды-узлы, чуть медленней, чем обычно, но так же продуктивно и не оставляя пустые места на временной канве. миса так и водит пальцем туда-сюда, эл не следит, он смотрит то на её плечо, то на лицо, но снова на ноготь, такое ощущение, словно он заворожён, очарован, и из-за этого не может ни двинуться, ни попросить мису слезть. миса наклоняется чуть ниже, шумно вдыхает и говорит: — ты ешь так много сахара, что даже пахнешь чем-то сладким... как молоко. — ты знаешь, что античные философы считали, что молоко — это фильтрованная кровь? — эл говорит тихо, оттого сиплым и грубоватым голосом, обычно его тон мягок, как пастельный цвет фломастера, но такая неожиданная резкость мисе нравится. — неужели? — она поднимает бровь. — да, — эл кашляет и от шероховатостей в тоне не остаётся и следа, — на самом деле это секреция. — не знала. и только сейчас, опустив глаза, эл видит в пальцах мисы маленькое, но очень хорошо заточенное лезвие ручного ножа, раньше таким можно разрезать новую книгу или журнал, сейчас подобные носят в пеналах и косметичках, сумочках через плечо, особенно когда идут через тёмный переулок или заходят в неизвестную комнату, миса продолжает водить рукой туда-сюда, но на этот раз блестит не ноготь, а лезвие. и огромные глаза эл как два паука следят за ножом, он хочет сказать «осторожно», наверное, не уверен, что нужно, взмах — связана секунда, взмах — ещё одна, целое полотно времени выходит из-под ножа, очень тонкого, и, наверное, острого лезвия. вдруг миса опускает нож, не точечно, одним остриём, а всей плоскостью, и давит на рукоятку, эл не вскрикивает, но резко поворачивает голову влево, не успевает сказать «что?», как миса подбирает небольшой отрезанный пучок волос. — зачем тебе? — и паучьи глаза глядят точно на кончик её носа. — сделаю куклу, — миса улыбается, — не вуду, не бойся, этого я ещё не умею, просто похожую на тебя, я уже сшила лайта и себя. секунда связывается в её блестящей улыбке, эл усмехается, «ты интересная девушка, со всей этой атрибутикой... лайту с тобой повезло», миса отвечает «ага», в слогах читается скука и жалость, что момент исчерпывает себя, миса откладывает пучок волос на тумбу, ей не хочется вставать, но больше нет причин лежать, да и это не сильно удобно, однако мисе очень нравятся секунды, получающиеся у временных пауков сейчас. вот одна, в которой эл смотрит на неё, вот другая, в которую он соображает, где в платье вшит карман для ножа, вот он сообразил, что под грудью, и моргнул, нет, миса не может поверить, что у него взаправду настолько огромные глаза. ещё мисе не хочется верить, что потом, после того, как она встанет, будет осень, а потом зима, из которой нужно выносить тяжёлые, как вся жизнь, уроки, а мисе так не хочется, до слёз не хочется выпутываться из этого глупого летнего сна.