Укрой надеждой на ночь

            – Ты ждёшь Яну? – раздается сбоку жизнерадостный голос. Даже слишком, из-за чего становится очевидно: Алекс изо всех сил старается прикрыть неловкость. Видимо, ей до сих пор неуютно в моем присутствии, и что-то мне подсказывает, что не в последнюю очередь из-за неудавшейся попытки меня поцеловать.                    Я непринужденно киваю, отрываясь от телефона, и Саша едва заметно краснеет. Пытается прикрыться короткими волосами, выглядит нервно и дергано. Мне хочется спросить, зачем она ко мне обратилась, если смотреть спокойно не может в мою сторону, но вместо этого вежливо улыбаюсь.                    – Точно. Её.                    – Так она уже ушла, – Саша делает рукой неопределённый жест между женской раздевалкой и лестницей. – Минут пять как. Не пересеклись?                    – Очевидно нет, – отвечаю, уже набирая её номер. Экран долго подсвечивает нашу с ней фотографию из деревянного домика на её день рождения, а потом гаснет, так и не получив ответа от абонента с именем «Моя Рыжая».                    Сначала была Рыжая Бестия. А потом... потом она стала моей без права отмены, а вместо Бестии мне все чаще являет себя скорее ласковая, присмиревшая и доверчивая лиса.                    Которая неожиданно куда-то исчезла.                    – Спасибо, Саш, – кидаю я, уходя. Сам виноват. Сказал, что вернуться вместе по домам не получится, вот она и смылась.                    – Постой, – Саша догоняет меня и торопится идти рядом. Я снова отвечаю вежливой улыбкой и молча. – Ей кто-то звонил перед уходом. И она сорвалась. Сказала, что дела...                    – Саш, – что-то в моем голосе хлещет резко, грубо, заставляя девушку испугано замолчать и распахнуть глаза шире, а меня – почувствовать себя виноватым. – Спасибо. Но не нужно, я же не задавал вопросов. Счастливо. Не обижайся, не хотел грубить, – добавляю с третьей одинаковой улыбкой. Саша кивает, расслабляется и больше не догоняет.                    Странная реакция, объяснение которой находится моментально: мне не нравится, что кто-то считает нормальным передавать мне то, что сама Яна мне не сказала. Всегда не любил сплетни. Даже будучи в компании Макса, где хватало пороков и похуже, из всех я больше всего ненавидел пустой трёп о людях за их спинами.                    И пусть Сашины намерения вполне себе благие – помочь, да и вдруг случилось что – начать выливать, что кто-то кому-то звонил, хотя вопросов об этом не поступало – как минимум некрасиво.                    Как и поглядывать со спины, а это уже мой грех. Хотя я не скажу, что пытаюсь скрыться за углом – напрямую смотрю на Максима рядом с Яной, о чем-то переговаривающихся. Яна кивает и что-то печатает, а Макс заглядывает ей в телефон и что-то говорит, такая пальцем в ее экран, на что Яна недовольно хмурится и явно на него наезжает, хоть и очень тихо. В этот момент они выглядят, черт возьми, как старые друзья, у которых разгорается легкий конфликт.                    Желание закурить появляется из ниоткуда и становится неожиданно сильным по мере того, как Яна убирает телефон и улыбается Максиму своей приветливой, красивой улыбкой, а он отвечает что-то короткое, от чего сам же кривит губы в ухмылке, а потом ещё сильнее, когда видит в каких-то метрах пяти меня. Он что-то говорит Яне, заставляя её резко развернуться. Её удивление сменяется радостью на лице молниеносно и одним махом затыкает ту ревность, что успела вспыхнуть за каких-то несколько секунд, а потом и вовсе рассеивает её в ничто, когда Яна, едва махнув Максиму ладонью, стремительно подходит ко мне и оставляет поцелуй где-то на основании шеи.                    Как же она странно выбирает места...                    – Ты злой, – произносит она тихо. Только переведя взгляд на неё понимаю, что до этого многозначительно смотрел на Максима. – Очень злой, – добавляет она, увидев что-то в моих глазах, и сникает. – Что-то случилось?                    – Ты можешь не переживать, – говорит подошедший в разволочку Максим, – она твоя.                    – Я не вещь!                    – Она не предмет.                    Мы с Яной одновременно вылупляемся друг на друга. И пока у меня от центра груди паутиной по венам разносится тягучее тепло, а углы губ ползут наверх, Яна успевает запрокинуть голову и звонко, заразительно расхохотаться. Она цепляется пальцами за мою футболку, ненароком царапая грудь через ткань, и только это не даёт ей согнуться пополам – она фактически виснет на мне, трясясь от хохота.                    – Господи, Яр, я тебя обожаю! – выдыхает она с трудом сквозь смех. Лицо красное, как свёкла, а глаза сощурены и смотрят прямо мне в душу.                    – Подыши, сейчас лопнешь, – прошу я, не в силах совладать с упрямой улыбкой. Поверх её головы вижу, что Максим испарился в неизвестном направлении. Крепче сжимаю её в руках. И когда только успел обнять? Яна с трудом переводит дыхание, надрывно дыша мне в шею. И протяжно, тихо стонет. Наверное, многострадально, ведь обычно после такого приступа должно сводить пресс, но я слышу в этом звуке такую откровенную эротику, что член мгновенно напрягается от потока прилившей крови. Я тут же отстраняюсь от Яны на достаточные сантиметры, чтобы не напрягать её неожиданным стояком, а себе дать возможность отрезветь.                    Или озвереть окончательно. Именно сейчас ей почему-то нужно уткнуться мне в шею и прижаться губами, ещё и ещё раз, чуть задеть влажным, горячим языком кожу, прихватить зубами и засмеяться тихой, откровенной вибрацией, передавшейся от её кожи под мою.                    – Я думала, что ты будешь занят, и не ждала тебя, – мурлычет она мне в шею, продолжая издеваться. Обжигает языком кожу выше по шее, добирается до подбородка.                    Принимает моё безмолвие за спокойствие, чувствует себя в безопасности? Не подозревает, что я сжимаю кулаки и челюсти до боли, чтобы не накинуться на неё и не взять то, о чем мечтаю который месяц, прямо у ближайшей стены нашей школы?                    От одной этой мысли из моего горла выходит какой-то странный, приглушенный звук.       – Что? – Яна отклоняется немного, давая мне подышать и задаться вопросом: что не так с моей выдержкой, что я настолько резко реагирую на любые её фортели?                    Это похоже на сдвиг по фазе. По Яне, точнее.                    – Освободился раньше, – каким-то чудом у меня получается ответить четко и по делу, хотя весь мыслительный процесс занят тем, что подсовывает мне воспоминание её плеч и груди, открытых над полотенцем, усыпанных веснушками. Через силу отступаю на шаг и беру её за руку.                    Это не жест нежности. Скорее способ удостовериться, что она больше не полезет ко мне на слишком близкое расстояние.                    – Я хочу тебя, – говорит Яна. Не знаю, как я не спотыкаюсь на пороге.                    – Что?                    – Что? Хочу, – говорит Яна, чуть нахмурившись. – Хочу к тебе. Домой. Ты меня не слышал? – Яна хмурится сильнее, видя, что я тупо смотрю на неё, сохраняя безмолвие. Я ослышался, услышав желанное вместо действительности? Она оглядывается, оценив созданную нами пробку на выходе, и буксирует меня на крыльцо.                    – Не понял ничего, – я тру лицо руками, стряхивая наваждение. Типичный январский мороз помогает прочистить мозг и возвращает мыслям ясность. – Зачем тебе ко мне сейчас?                    – Почему сейчас? Нет, сейчас я к Илье, – она раздражённо дергает плечами, глядя в сторону, и видимо повторяет то, что я прослушал. – Я же говорю, у папы два дня отгула будет. Типа отпуск, потому что впахивал перед новым годом и после, когда у всех были выходные.                    – Это проблема?                    – Своего рода. Папа стал какой-то дерганый, сердитый. Постоянно мне выволочки устраивает на ровном месте. Я не хочу ссориться, но и молчать трудно. А это всего-то пара часов вечером перед сном. А за полных два дня дома что будет? Я ебнусь, – говорит она неуместно плаксивым тоном, учитывая лексикон. – Может, мы после школы вместе погуляем, сходим куда-то? Хоть что-то.                    – Какие дни?                    – Четверг и пятница. И выходные, – она кривится. – У тебя случайно никто не уезжает?                    – Случайно нет, насколько мне известно. Обещают снегопады, летом было бы проще смотаться куда-то. Ладно, что-нибудь придумаем. Пошли.                    – У меня репетиция.                    – Я помню. Ты сама хочешь доехать?                    – А, нет, конечно нет. Мне слишком нравится прижиматься к твоей спине, – добавляет она шёпотом, игриво округляя глаза, и первая бодро идёт к воротам. Я откидываю голову назад и глубоко вдыхаю, пока лёгкие не разрывает от напора морозного воздуха.                    Ещё один такой фокус, и никакие низкие температуры мне не помогут.                    Где бы достать сигарету? Макс сейчас был бы кстати.                    – О чем вы, кстати, общались? – спрашиваю на следующий день, сидя с Яной рядом в столовой. По другую сторону от неё сидит Дина, полностью погруженная в телефон, и никаким образом не интересуется происходящим, будто даже не слышит. Яна ловит мой взгляд на подругу и пожимает плечом, крутя в руке надкусанным яблоком.                    – Она такая с нового года. Куда-то улетела, а куда – не говорит. С кем мы общались?                    – С Максом?                    – С... А, поняла, – маленькая складка на её лбу исчезает, не успев толком появиться. – Там к слову пришлось, он узнал, что без Крис нам тяжеловато репетировать. Без голоса. Макс сказал, что у него есть знакомые, мол бросит клич. Вот давал мне номера, пара человек заинтересовались.                    – Ты с Кристиной в итоге поговорила?                    Яна задумчиво смотрит на фрукт в руке, откладывает его с видом потерявшего аппетит человека и кивает.                    – Да. Она мне ответила, наконец, мы поговорили, если это можно так назвать, – из её голоса с каждым звуком пропадают краски и глубины, он становится плоским и пустым, как картинка в забытой детской раскраске. Я не тороплю, давая ей решить, чем она хочет поделиться, и неспешно допиваю свою воду. Янино долгое молчание тяжелеет, взгляд тускнеет, а черту под своей тоской проводит тяжёлым, надрывным вздохом. – Я не знаю, что делать.                    – С Кристиной? Ты ей не мать.                    – Не с Кристиной. А с правдой. Яр, вот как бы ты поступил, будь ты на месте парня, от которого девушка беременна?                    – Я не на этом месте и пока не хочу об этом думать, Янк, если честно.                    – Ну вот вдруг, – она настойчиво буравит меня своими мрачными потемневшими глазами. – Чисто гипотетически.                    Я честно думаю. Представить на месте беременной от меня девушки я не могу ни кого-то абстрактного, ни моих прошлых интимных партнёрш. В голову упорно лезет Яна, испугано держащаяся руками за свой живот.                    – Чисто гипотетически я бы первым делом спросил, хочет и готова ли она к этому. И от её ответа уже зависит, что мы делаем.                    – «Мы»? Почему не «она»? – спрашивает Яна странным голосом, внешне заметно оживая. Смотрит испытующе, пристально, словно ожидает услышать что-то особенное. Я не понимаю, чего она ждёт, от этого становится не по себе. Только мысль, что я все равно не угадаю тот ответ, которого она ждет, дает смелости говорить честно и без сочинительства.                    – А почему «она» должна разбираться в одиночестве с тем, в чем участвовали двое? Или у тебя другое мнение?                    – У меня – нет, – она выделяет первую часть голосом. На её лице появляется выражение отчаяния и страха, их быстро перебивает собой боль, Яна морщится и трясёт головой. – Да ладно, неважно. Ну вот ты спросил. Она сказала, что хочет рожать. Твои действия?                    – Если ты хочешь увидеть в моем ответе что-то, схожее с подходом Максима, то напрасно. Не ищи, не найдёшь. Значит, рожать. Жениться скорее всего, опять же с согласия.                    – Рожать. В одиннадцатом классе.                    – А какие варианты? – резонно отзываюсь я. – Избавиться? Если девушка этого хочет... – при мысли, что девушка сделает аборт, будучи от меня беременной, становится как-то тухло внутри, хочется отплеваться, наложить на себя обет безбрачия и принять постриг. – Не знаю, Ян. Но уж точно не буду делать вид, что я ни при чем. Такой ответ устроит?                    Она кивает медленно, заторможено, так же отстраненно снова берет и кусает яблоко, скосив глаза чуть в бок, и хмурит брови. В этот момент очень хочется обладать способностью заглянуть в мысли человека, чтобы понять, действительно ли там происходит что-то настолько важное, как подсказывает интуиция.                    – Так что она сказала? – возвращаю Яну в реальность голосом и рукой на поясе, когда она с видом робота доедет фрукт.                    – Ничего хорошего. Она скрывает от Илюши правду. А он переживает за неё, рвётся к ней, меня донимает вопросами. Кажется, он действительно её любит. И не понимает, что происходит. Я бы тоже не понимала... Она должна ему рассказать все!                    – Не тебе решать, что она должна, – у меня получается слишком отрывисто и откровенно неодобрительно, но Яну не задевает.                    – По совести так правильно!                    – Совесть у всех разная. А ещё ценности, страхи и мораль. Я согласен, что тут надо поговорить на чистоту. Но это не наша история – не моя и не твоя – и решать, что делать, не нам.                    – Илья такого не заслужил!                    – А ты заслужила? Он спал с вами одновременно, просто тебе повезло, а ей нет, – Яна вздрагивает всем телом и опускает глаза в столешницу. Но мне не стыдно за правду в этот раз. – Почему, думая о других, ты напрочь забываешь о себе?                    – При чем тут я? Речь о...                    – Речь о том, Ян, что каждый принимает свои решения, а потом встречается с последствиями. Ты не поставишь другому свою голову, и ты не господь бог.                    – А я и не говорила такого, – цедит Яна, подняв сверкающие обидой глаза. – Я думаю о том, имею ли я право рассказать Илье.                    – Тебя об этом просила Кристина? – после упрямого молчания она нехотя качает головой. – Значит и права что-то ему говорить у тебя нет.                    – Ты говоришь, как идеалист.                    – Пусть так. Но я понимаю, что не всегда мудро вмешиваться туда, куда не просят. И тебе советую это понять.                    – Я за правду, Яр.                    – Кому будет лучше от твоей правды? Потом ещё и виноватой окажешься. Именно ты, а не он или она, и на тебя спустят всех собак. И больно будет кому? Угадай.                    – Пусть так, пусть ты прав, – сдаётся она, но мятежный огонёк в глазах разгорается только ярче, похожий на живые искры в радужках. – Но будь ты на месте Ильи, ты бы разве не хотел знать правду?                    – На месте Ильи я бы не связы... – замолкаю. Не знаю, что меня останавливает. Наверное, немое предупреждение в глазах Яны о том, чтобы лучше думал о следующих словах про ту, кого она всё ещё считает своей подругой вопреки всему. – Не знаю. Очень трудно представить себя в таком положении. Я все же надеюсь, что в подобной ситуации моя девушка мне обо всем рассказала бы. И там уже решали бы, – Яна сникает, вся стекает вниз по стулу, и я на рефлексе прижимаю её к своей груди. – Хватит себя этим мучить. Это не твоё дело.                    – Но она моя подруга.                    – Вот именно. Вы подруги, и ты не имеешь права вершить самосуд и, тем более, раскрывать её секреты. Ты бы вряд ли оценила такое, окажись на её месте.                    – Я бы не выдержала, – тихо говорит Яна с непередаваемой тоской. – Я едва справилась с неопределённостью, а если бы... не дай бог...                    Её мелко трясёт, она замолкает и больше не поясняет, оставив меня в вопросах своей недосказанностью: про какую неопределенность речь? Но даже когда я решаю сменить тему, меня не покидает ощущение, что Яна думает о чем-то очень важном, очень страшном для неё. Может, действительно представляет себя на месте подруги, поддаётся излишне живому воображению, думает, что сама возможно была близка к беременности от Макса?                    – Как прошла репетиция?                    – Бестолково. Илья разбит, с ним трудно играть сейчас. Вместе с ним грустят все. Только никто ничего не знает. Просто не понимают, куда и почему исчезла его девушка.                    – Если ты когда-нибудь решишь сбежать, предупреди, чтобы я успел приковать тебя наручниками к батарее.                    Яна вскидывает голову резко, едва не влетев лбом мне в подбородок, и часто-часто моргает. Недоверчивость сменяется на удивление, а потом медленно – очень медленно и с удовольствием – она изгибает губы в хитрой улыбке, от которой у меня дыхание перехватывает, а в члене четко ощущается ритмичная пульсация горячей крови.                    Я уже знаю правила этой игры и заранее морально собираюсь. Но не чтобы остановить. А чтобы получить максимум удовольствия от каждой секунды. Никогда не относил себя к мазохистам.                    – При-ко-вать, – тянет Яна, чуть прикрыв глаза, как будто попробовала что-то особенно вкусное. – Не хочу к батарее.                    – А к чему хочешь? – мой голос такой же низкий, как и моя выдержка. Где-то на полу валяется.                    – Скажем, к кровати, – у неё блестят глаза, особенно ярко на фоне порозовевшего лица. – Удобно, не жёстко. Я хочу, чтобы мне было комфортно. Ты ведь поможешь мне с этим? – ее лицо оказывается совсем рядом. Только по её взгляду, слегка удивленному, я понимаю, что это не она ко мне, а я к ней наклонился.                    – Помогу.                    Двойные смыслы вихрятся в её огромных зрачках, душат меня её частым дыханием совсем рядом с моим ртом, неистово толкаются в член болезненным возбуждением и мешают соображать.                    Я вижу её в своей кровати. С руками над головой. Она не может двигаться. Без одежды. В моем распоряжении. Беспомощная, доверчивая, раскрытая. Моя.                    Мои глаза спускаются с её лица по груди на бедра, обтянутые чёрной джинсой. Я знаю, что смогу довести её до оргазма пальцами прямо сейчас, если захочу. Запустить руку под застёжку штанов и свести её с ума так же, как она делает со мной – уверенно, методично, с удовольствием.                    Моя рука ложиться на самый верх её бедра. Яна тихо вдыхает, прикрывает глаза и замирает. А потом едва ощутимо разводит ноги. У меня по всему телу разносится кровь, палит органы и превращает возбуждение в настоящую болезнь, которая захватывает каждую клетку, сводя сопротивление к минимуму.                    – Мы в школе, Ян, – тихо напоминаю я, мимолетно отметив отсутствие Дины за её спиной и сильно опустевшее помещение. Ей напоминаю, а сам пальцами касаюсь ткани между её ног. Яна растерянно смотрит вовсе не вокруг, она будто из реальности выпала – а четко мне в лицо. У неё яркие, влажные губы, они подрагивают, как будто только что я самозабвенно целовал её не только мысленно, но и на яву.                    – В школе, – отзывается она эхом. Именно это меня отрезвляет. И когда она ещё шире разводит ноги, я резко убираю руку. Одним рывком, иначе от неё не оторваться.                    – Ты меня в могилу сведешь, – прикрываю улыбкой свою беспомощность и непозволительную наглость. Чтобы распускать руки на людях, в школе – надо совсем человека не уважать.                    Или просто быть сломанной версией меня, которую закоротило под влиянием нездорово сильных чувств.                    Яна ведёт себя странно. Напрягается, кусает губы и хмурится, сосредоточенно глядя в столешницу перед собой. Елозит на стуле, часто дыша через приоткрытый рот.                    Моё возбуждение смывает испугом.                    – Ян? Ты чего?                    – Я не знаю, – отвечает медленно, растянуто. Она делает около своей груди пальцами одной руки движение, будто играет замысловатую мелодию на пианино. – Ощущения странные. У меня к тебе вопрос.                    – Задавай, – подталкиваю, когда она долго молчит, глядя на меня со смесью неуверенности и вины. Странное и, честно сказать, неуместное сочетание после произошедшего только что.                    – Я тебе не... нравлюсь? Я имею ввиду... – она запинается, заметив моё выражение лица, и стремительно краснеет. С рыжими волосами кажется, что она сейчас самовоспламенится. – Не привлекаю тебя в том смысле?                    – Что ты несёшь? – мой голос мягкий, даже нежный. Яна громко сглатывает.                    – Просто... ты меня касаешься, но потом все прекращаешь. Как будто... не хочешь трогать, – заканчивает она полувопросительно, алая до корней волос.                    Или такой она становится, когда я, просто охуевший и не нашедший слов, в достаточной степени убедительных, беру её руку и без колебаний кладу на свой член. Яна вздрагивает и видимо случайно сжимает пальцы на мне. Я делаю все, чтобы сидеть смирно, и даже нахожу сил поднять одну бровь. Лицо держу кирпичом настолько, насколько могу.                    – Вопросы? – когда она молчит, я добавляю: – Поверь, мне очень хочется сейчас посадить тебя на себя верхом.             Яна опускает глаза и смотрит туда, где её маленькая ручка сжимает мой стояк через ткань, и по её лицу проносится вихрь трудноопределимых эмоций. Она не двигается, просто о чем-то напряжённо раздумывает секунд десять. Положение, на самом деле, очень странное, но я почему-то терпеливо жду, когда она сама уберёт ладонь, закончив мыслительный процесс в голове.                    – О чем ты думаешь? – спрашиваю я. Яна хмурится.                    – Трудно думать о чем-то, когда... – она следит глазами за своей рукой, когда убирает её, и смотрит на ладонь. – Вообще о том, что... все как-то совсем иначе.                    – Иначе чем что? – уточняю, хотя некоторое мрачное предположение и имя лучшего друга уже вертится в голове. Яна подтверждает всего одним словом.                    – Чем Макс. Пошли, звонок сейчас, – Яна нервно поправляет волосы за уши и уходит из столовой, обернувшись через плечо на меня.                    – Что же ты с ней делал, идиот, – спрашиваю в пространство, с силой надавливая на лицо ладонями, после чего поднимаюсь и иду следом точно под трель звонка на урок.                    Не уверен, что хочу знать ответ на свой вопрос. В четверг, совсем без желания идти домой, Яна предлагает вместе позаниматься в библиотеке, и на самом деле остаток дня проходит весьма продуктивно. Сначала каждый занимается своим профилем, но потом я залипаю на то, как Яна хмурится, что-то переписывая в свою тетрадь, перелистывает учебник то вперёд, то назад на несколько страниц, что-то сверяя, потом встаёт и пропадает между рядов, а возвращается с тем же загруженным видом и новой книгой, уже открытой ближе к середине, а между губ зажимает забытую ручку.             – Яр, у тебя нет воды с собой? – спрашивает она невнятно, вслепую садясь рядом. Я забираю у неё изо рта ручку.                    – Нет. Пойдём перекусим лучше?                    – Не хочу. Ты иди, я тут побуду, ладно? – отвечает она монотонно, скользя взглядом по строкам. Я щелкаю пальцами перед её глазами, и Яна ту же вздрагивает и смотрит на меня озадаченно, но осмысленно. – Что ты делаешь?                    – Предлагаю перекусить. Мы тут уже больше трех часов.                    – О, я с удовольствием, очень хочу есть, – Яна благодарно улыбается и, подаваясь своей экспрессивной натуре, утыкается лицом мне в шею. – Ужасно голодная.             – И я, – отвечаю, выстраивая в голове чёткие границы по теме разговора, связанной только с едой.                    – Мы вернёмся?                    – В любом случае надо все убрать за собой, а там посмотрим. Что это? – спрашиваю, случайно взглянув на какое-то нелепое изображение не то высохшего цветка, не то корней в её книге. Яна тоже смотрит.                    – Неудачный опыт скрещивания. Есть растения, которые несовместимы между собой, и даже попытки обеспечить им идеальное условия не приводят к положительному результату.             – Совсем как люди.                    Яна понимающе улыбается, уносят свои книги, а я убираю свою. У меня одна, максимум две за раз, тогда как Яна любит обложиться литературой, как бастионом, за которым её едва видно.                    – Яр, можешь помочь? – раздается громким шёпотом слева и позади. Поставив книжку на место, трачу минут пять, чтобы найти её, ориентируясь на свистящий шёпот. Яна беспомощно смотрит наверх, сразу передавая суть проблемы. Молча забираю книгу.                    – Вон туда, – она течёт пальцем наверх, вытягивается вдоль полок, прижимаясь к ним грудью и животом, и встает на мысочки, чтобы точнее показать, – рядом с толстой зелёной место, вот туда надо эту поставить.                    – А как ты достала её вообще? – даже мне приходится наверх потянуться, чтобы положить книжку на место. Яна оказывается прижатой к шкафу моим телом.                    – Я... – она откашливается и поворачивает голову, являя порозовевшую щеку. – Тут был стул, что-то вроде табуретки. Теперь забрали.                    Я не понимаю, как, но в определённый момент Яна уже оказывается в моих руках, прижатая ко мне теперь моими силами. Кожа её живота мягкая и чуть прохладная под моей ладонью, которую я засовываю под майку, чтобы погладить её, ощутить контакт, посмотреть на её реакцию. Яна шумно хватает ртом воздух.                    – Ты очень горячий. Почему ты всегда такой горячий, боже, – она говорит едва слышно, как сама с собой, звуки тянущиеся, похожие на многострадальные стоны. Вторую руку я кладу ей на шею и поворачиваю голову к себе. Яна выглядит пьяной, оторванной от реальности, смотрит мне в лицо с выражением как после принятия дозы лёгкого наркотика. – Поцелуй меня, – просит она мягко и одновременно с незнакомой сталью в голосе. Стоит напомнить ей, где мы?                    Вместо меня, уже опустившего к ней лицо, это делает реальность: девушка заходит в секцию, служившую нам укрытием, и стук её подошв о деревянный пол лопает пузырь нашего уединения.                    Но не желаний.                    Яна дышит рвано, часто, а девушку награждает испепеляющим взглядом. Та замечает это и резко замирает с одной ногой в воздухе, растеряно хлопая глазами. Стук прекращается. Я тихо смеюсь.                    – Не пугай людей, бестия. Пошли кушать.                     – Я хочу поцелуй, – упрямится Яна. Я целую её в висок. Она кривит лицо. – Не такой.                    – Жадина. Пошли.                    Мне хочется спросить, специально ли она выбирает для подобных вещей места, где дать волю желаниям и чувствам – непозволительно? Или это просто нам везёт, и её заводят людные помещения?                    Зато наедине, по крайней мере в последний раз у меня, она чуть не сгорела, как только я коснулся её ноги чуть выше коленки, и зажалась всем телом.                    – Ты говорил, что решил связать свою жизнь с компьютерами лет в... четырнадцать? – Яна награждают меня задумчивым взглядом поверх своего купленного контейнера с салатом. Я киваю. – А в детстве ты кем хотел стать? Была мечта? Я не про желание искать клады, – добавляет она с теплыми искрами в глазах. Мне становится приятно просто потому что она помнит такие мелочи.                    – Была мечта. Стать кем угодно, только не врачом. Папа задался целью сделать меня зубных дел мастером, рассказывал мне про это чуть ли не со второго класса, и я был в таком ужасе, что был готов заниматься чем угодно, кроме этого.                    – Ты боишься зубных врачей?                    – Я их не люблю. Да как их вообще можно любить, – я смеюсь, а Яна слабо улыбается, опуская глаза к еде.                    – У меня бабушка была детским стоматологом. Я её очень любила, и только она занималась моими зубами. А когда она умерла, я не знаю, что меня пугало больше: что я больше её не увижу или перспектива идти к какому-то чужому доктору, который будет засовывать мне в рот свои пальцы.                    Я с трудом сглатываю остатки пирожка. У Яны какой-то талант озвучивать простые вещи таким образом, что они превращаются в верх желанного мной неприличия. Хотя картина, как кто-то другой засовывает ей в рот пальцы, пусть это и дантист, знатно охлаждает мой пыл. И видимо моё лицо отражает мысли, так как поднявшая глаза Яна принимается тихо смеяться.                    – Вот и у меня были похожие чувства. Будешь салат?                    – Нет, спасибо. У тебя завтра будет репетиция?                    – И тренировка, – Яна кивает. – У тебя какие планы?                    – Вообще думал в кино тебя пригласить, домой же ты не хочешь.                    – Я согласна, – Яна улыбается чуть шире, и конец нашего полдника проходит в уютном молчании. В читальный зал мы больше не возвращаемся, а вместо этого идём гулять прямо в мороз.                    Однако с Яной замёрзнуть трудно – она то придумывает в снежки поиграть, то убегает от меня по сугробам, и в итоге домой я её довожу мокрую насквозь, и я такой же.                    – Ты как снеговик, – Яна смеётся и вытряхивает из моих волос снег. – Тебе не холодно?                    – Нет, – я уверенно улыбаюсь, не показывая вида, что не чувствую ушей и носа. Был бы хвост, и тот бы посинел. Может, пора все же достать куртку. Особенно если прогулки теперь будут такие мокрые.                    – Спасибо, что проводил, – Яна тянется к моей щеке, однако я перехватываю инициативу и накрываю её губы своими. Яна с тихим вздохом открывает рот и обвивает меня за шею руками в мокрых, снежных варежках. Внешний холод бьёт контрастом по телу, под кожей которого, так близко к морозу, разливается горячая, шумная кровь. А в моих руках, в толстой куртке ярко-жёлтого цвета и шапке со странно большим помпоном, стоит любимая девушка.                    Яна целует меня иначе, чем в первые дни. Без надрыва, уверенней и с большим удовольствием, она теперь не спешит и не дергается, проверяя мои реакции, а считывает их с закрытыми глазами и точно знает, на какие точки нажимать, чтобы поставить меня на колени. Она посасывает мою верхнюю губу, а я засовываю свои руки ей под куртку и майку по спине. Внутри мне так жарко, что я не ощущаю холода своих пальцев. Яна дергается и шипит сквозь зубы, извиваясь.                    – Ты совсем ледяной. Пойдём наверх? Согреешься хотя бы. Убери, пожалуйста, руки, – просит она, болезненно морщась. Я выполняю и целую её в нос.                    – Нет, мне надо домой. Итак задержался.                    – Спасибо за компанию. До завтра.                    Она целует меня откровенно, и если бы не толстая одежда, то это был бы чистый петтинг. Она пытается прижаться ближе. Стаскивает варежки, не разрывает поцелуя, и зарывается руками мне в волосы. И с изумленным возгласом отстраняется.                    – У тебя уши как сосульки! – Яна приходит в настоящий ужас. Берет мои уши в теплые ладошки и осторожно натирает. Смотрит с заботой, улыбается нежно. Меня щемит внутри чувствами к ней, и они укореняются, прорастают глубже, опутывают меня без шансов освободиться. – Яр, а ведь бывают растения, которые, наоборот, идеально подходят друг другу для скрещивания. Понимаешь?                    – Блин, – я смеюсь, запрокинув голову, – ты надо мной издеваешься.                    – Нет. Почему?                    Яна растерянно хлопает глазами, украшенными россыпью снежинок на ресницах. Я оставляю ещё один короткий поцелуй у неё на губах и отхожу.                    – Неважно, это мой прикол. Потом как-нибудь расскажу. До завтра.                    – До завтра, – кивает она и шустро убегает в подъезд. Я зачем-то стою и смотрю в окна до тех пор, пока в её комнате не зажигается свет, и только потом быстрым шагом направляюсь к себе.                           В пятницу после третьего урока меня к себе зовёт тренер, но во время разговора о предстоящей игре в тренерскую забегает Яна, едва постучавшись. У неё огромные напуганные глаза, которыми она в панике шарит по пространству.                    – Здравствуйте, извините. Яр, там твоя сестра около раздевалок плачет... – выдает она на одном дыхании.                    Паника меня накрывает раньше, чем я успеваю бросить извинение и бегом миновать расстояние между тренерской и первым этажом. Регина действительно сидит на лавочке, спрятав лицо в руки, и плачет, похожая на тощего, сгорбленного вороненка.                    – Рин, что случилось?                    Она поднимает зареванное лицо на мой голос сразу же, но тут же прячется обратно, не говоря ни слова. Я сажусь с ней рядом, едва заметив её подружку по другую сторону, и прижимаю сестру к себе. Она всхлипывает и что-то бормочет.                    – Что произошло? Регин? – упрашиваю я. Регина только трясёт головой, крепче вжимаясь в меня. – Оценка плохая?                    – Это ты оценка плохая, – дерзит сестра тоненьким голоском, не поднимая лица. У меня в голове проносится другая идея, и я осматриваю Регину, как могу из этого положения. Видимых повреждения и травм вроде нет.                    – Тебя обидел кто-то? – пытаюсь ещё раз. Регина трясёт головой и сжимает себя руками. Минут десять так и проходят – сестра отказывается что-то объяснить, только плачет и упрямо трясёт черепом. Я уже думаю, что следующим шагом после успокоения Регины будет беседа с её классным руководителем.                    – Пойдём, я тебе в буфете что-нибудь возьму? – сжимаю её плечо и целую в чёрные волосы на макушке. Регина наконец поднимает красное лицо с ещё пока по-детски круглыми щеками, но очень взрослым взглядом, и шмыгает носом.                    – Но только то, что я сама выберу, – гундосит она. Я киваю, довольный, что хоть немного могу помочь ей прийти в себя, пока не знаю ничего о ситуации, которая довела мою сестру до слез.                    – Как же иначе.                    Пока Регина кушает, приходя все в более радужное расположение, и даже делится, что получила пятёрку по математике, я не достаю её вопросами из перспективы опять её состояние испортить. Потом провожаю её в класс, где учителя не наблюдаю, однако слышу за углом бесконечно родной голос. Знакомый и одновременно чужой – столько в нем неприкрытой угрозы.                    – Не дай бог я ещё раз это увижу. Понял меня? – рычит вне всяких сомнений Яна.                    – Но я... – блеет кто-то ломаным мужским голосом. Выйдя за угол, узнаю в его обладателе одного из одноклассников Регины. И хоть ростом пацан чуть ли не одинаковый с Яной, да и в плечах ей не уступает, от ярости в её лице он повержен в настоящий ужас. Да что он? Даже я в шоке. Яна перебивает его и щурит глаза, и парень с трудом сглатывает.                    – Но ты будешь держаться от Регины подальше. Хочешь кого-то подразнить? Вперед. Я тут, давай, – она зловеще улыбается, а я просто стою и восхищенно на все это смотрю. Парень делает ещё шаг назад от неё, тряся головой. Яна зло, коротко смеется. – Что, обделался? Думаешь, что круто нападать на того, кто не может ответить? Так вот это не круто. Это дно мужского поведения, ясно? Мальчики девочек защищают, а не обижают, понял, пингвин невоспитанный?                    Парень отвечает нечто невнятное, типа что понял. Яна кивает и собирается уйти, но останавливается и кривит губы в угрожающем оскале.                    – Имей ввиду, что я по доброте душевной пришла с тобой поговорить. Любезно, – добавляет она многозначительно. – В следующий раз это будет её брат, и тогда уж я не знаю, что с тобой случится. Уложи эту мысль вдоль спинного мозга и больше не смотри даже в сторону Регины, только если это не предложение угостить её чаем или помочь с домашкой.                    Я отхожу за угол, прекрасно зная, что Яна на меня наткнется, и точно – она влетает мне в грудь, не успев затормозить. Я её ловлю.                    – Ярослав? Я... Я думала, что вы в столовой.                    – Мы уже все. – Я многозначительно смотрю в сторону, откуда она пришла. – Ты зря его мной напугала. Думаю, что тебя мне не превзойти.                    – Так ты все слышал? – Яна нервно смотрит по сторонам, но расслабляется, заглянув мне в лицо. – Не злишься?                    – За то, что ты защитила мою сестру? Я в ярости, – говорю с улыбкой. Яна облегчённо вздыхает и смягчается. А я наоборот. – Что он сделал с ней?                    – Цеплял, обзывал. Расплакалась она потому что она первая забралась по канату, а он ей сказал, что она все равно слабая, или что-то такое. Обидел в общем.                    – Это он тебе сказал?                    – Нет. Подружка Регины. Алиса. Ну рядом с ней сидела, – поясняет Яна, поняв, что я не знаю, о ком речь.                    – Ясно. Спасибо. Мне Регина ничего не сказала.                     – Как хорошо, что у тебя есть я, – мурлычет Яна с довольной, широкой улыбкой. Я крепко её обнимаю и вдыхаю запах волос на макушке.                     – Как хорошо, что у меня есть ты, – повторяю я, чувствуя себя счастливым без ясной причины. Мне не хочется прыгать и орать, выражая радость. Зато хочется вот так просто стоять, обняв Яну, ощущая её тонкие руки вокруг себя, думать, как она готова защищать близких – я понимаю, что это, наверное, и есть счастье. Моё собственное, которое кто-то найдёт неполным, странным, может быть смешным.                    Как хорошо, что мне наплевать, кто и что думает.                     – Ты извини, что я полезла. Но ты пока её утешал, я узнала все, ну и чего было ждать. Если опять полезет, тут уж тебе надо будет поговорить...             – Ярос... – из-за угла выходит Регина, но резко замирает, едва не потеряв равновесие, увидев рядом со мной Яну. – Здрасте, – неловко бормочет сестра, глядя с меня на неё настороженно. Яна тепло улыбается, зачем-то отстраняясь от меня к моему неудовольствию.             – Привет, Регин.                     – Здрасте, – повторяет Регина.                     – Это Яна, моя девушка. Ты что хотела? – подхожу к сестре. Она нервно смотрит на Яну, не решаясь заговорить. Яна понимающе кивает и без лишних слов уходит, дружелюбно махнув рукой.                     – Я хотела сказать, что меня Руслан обидел. Я поэтому плакала.                     – О, все же решила поделиться. Какая радость, – подначиваю сестру. Она улыбается в ответ широкой улыбкой.                     – Ну ты же спрашивал. Вот отвечаю. Ты будешь его бить теперь?                     – А ты для этого рассказала? – строю серьёзную мину, хотя внутри одолевает желание смеяться. Особенно когда вижу, что Регина пришла в себя и настроена шутить.                     – А если да, ты ему втащишь?                     – Что за слова, Рин, – журю, как положено старшему брату. – Нет, пока бить не буду. Но если ещё полезет – он или кто-то другой, – сразу иди ко мне. Будем разбираться.                     – Спасибо. Ты лучший брат, – она крепко меня обнимает, тонкая, угловатая, довольно высокая для своего возраста. Я целую её тёмную макушку. От неё пахнет апельсинами.                     – Славе смотри не скажи этого. Беги на урок. И не давай никому себя обижать, слышишь меня?                     – Я могу драться? – она задиристо морщиться и совершенно неправильно встаёт в подобие стойки. Я исправляю положение её рук.                     – Вот так правильно. Но драться – это не самый лучший выход.                     – Это потому что я девочка? – она до того презрительно кривится,что даже мне – парню – становится немного обидно за всю женскую часть человеческого рода.                     – В том числе. Если хочешь, я могу обучить тебя борьбе или записать на секцию, но при...                     – Я согласна!              – ...условии, что ты дашь слово, что навыки будешь использовать исключительно из самозащиты, – заканчиваю, приправляя голос низкой серьёзностью. Регина ловит мысль и тут же, как хамелеон, надевает на себя то самое взрослое и понимающее выражение, которое не вяжется с её пока что нежным возрастом.                     – Хорошо. Я согласна. Обещаю.                     И чего я меньше всего ожидаю от Яны, вернувшись в класс и рассказав ей диалог с сестрой, так это что она поддержит мою идею, а не встанет на дыбы.                     – А что ты такое лицо делаешь? Это действительно крутая мысль. И полезно по многим факторам. Защитить себя сможет, и спорт лишним не бывает. Ещё с уверенностью в себе поможет. Ты сомневаешься? Зачем тогда предлагал?                     – Не думал, что согласится, – отвечаю честно, не скрывая досады. – Это опасно.                     – Опасно – это когда тебя прижимают к стене, а ты не можешь дать отпор, – отрезает Яна одним точным ударом. Он попадает по нам обоим, и мы делим понимающий, тяжёлый взгляд между друг другом. – Я бы тоже от пары уроков не отказалась.                     – Могу устроить, – неожиданная идея её обучать основам борьбы производит на меня неожиданный воодушевляющий эффект. Яна хмурится.                     – То есть? Вместе с Региной на занятия отправишь?                     – Если хочешь. Там тренер – мой знакомый, – я морщусь, – но вообще я думал о личном наставничестве.                     – Ты? – доходит до неё спустя секунд пять моего многообещающего взгляда. Она неожиданно смущается и прячет взгляд в тетрадке, которую принимается поправлять. – Что-то я плохо себе это представляю.                     – Я просто предложил, ты подумай. Что ты там сказала? Спорт, возможность защищаться и уверенность. Сплошные плюсы, – я не скрываю улыбки, хотя и приглушаю её, чтобы она была не такой откровенно довольной.                     – Да... – она кидает на меня короткий взгляд, прежде чем скрыть пылающее лицо за стеной волос и едва слышно повторить: – Сплошные плюсы.              А потом происходит то, что со мной не случалось уже года три, если правильно помню. Я самым тупым образом заболеваю, при чем не в драке за девичью честь, а под зимним ветром и так и не достав тёплую куртку – валяюсь с жутким кашлем и головной болью, взрывающей череп изнутри с каждым ударом пульса. Это старость, – пошутил я в видео разговоре с Яной, на что она составила такую уморительную рожицу, что я ненароком едва не задохнулся от смеха и последующего приступа кашля.                     После чего она до того перепугалась, что отказалась со мной разговаривать долго, пока не смогу говорить без кашля. Очарования мне не добавил и тот факт, что мой голос оказался сорван кашлем и испорчен постоянной мерзкой сухостью в горле.                     Я жру таблетки, как не в себя, варенье, мед, витамины и фрукты, но чем больше я рвусь в школу, тем невыносимее мне становится каждый день в квартирно-больном заточении. Как будто жизнь догоняет и со злорадством отыгрывается на мне за несколько лет идеального здоровья. Я так не болел, даже когда бухал, как свинья.                     Зато влюбился и посыпался. Интересное совпадение.                     Тем не менее, скучая на больничном и не забрасывая подготовку к экзаменам, нахожу, чем заняться – освежаю воспоминания своих первых занятий по бою, просматривая доступные видео в интернете. Конечно, мы с Максом спаринговались вместе и хреначили друг друга сразу без старта практически с первого занятия лет в тринадцать, а тренер хвастался за голову, не зная, что делать с двумя излишне сильными и активными лбами, которые с ума сходили от переизбытка энергии и желания показать, у кого яйца больше и звенят громче. Где это было делать, как не в зале? Сам бог велел.                     Единственным вариантом нас угомонить было разделить. Поставить в пару с другими. Так мы хоть немного думали и учились. Если вспомнить, что и в школе нас рассадили в сентябре, как незрелых дураков, то может не так уж сильно что-то изменилось за пять лет.                     Я всерьёз намерен взяться за обучение Яны, хотя бы потому, что она действительно заинтересовалась. Другой вопрос – её неожиданное смущение, но я и с ним разберусь. Может, боится, что сделаю ей больно? Хочется верить, что она сама мне скажет, в чем дело, чтобы я понял, с чем работать.                     Замечаю над крышкой ноута, что открылась дверь, и в комнату зашёл здоровый силуэт. Наушник я вынимаю, не глядя на вход.                     – Я занят.                     – Мне похуй, – отвечает Слава точно тем же спокойным тоном голоса, что и я, и кидает что-то мне на кровать. Нехотя перевожу взгляд сначала на него, потом на плитку шоколада на покрывале. – Тебе. – Проходит какая-то секунда, за которую в голове складывается картинка из знакомой упаковки голубого цвета, надписи и производителя, не оставляя вариантов в передавшем подарок человеке. – Это не от меня, если что.                     – Знаю, – отвечаю слишком быстро. За то, как брови Славы иронично приподнимаются, подтягивая вверх и углы губ, хочу сразу выставить его из комнаты и попросить зайти лет через пять, не раньше. Он не может себе отказать в удовольствии ещё и головой потрясти на меня, строя снисходительную рожу, прежде чем с ленцой направляется к двери. – Слав.                     – Внимательно, – он поворачивает только голову, являя мне свой профиль и ухо с точкой-серьгой. Какие мы были тупые, когда это сделали? Только вот он почему-то продолжает носить, а моя уже давно заросла, наверное. – Ну рожай.                     – Ты не мог её задержать? По-братски. Или смс написать хотя бы, чтобы спустился. Так впадлу? – не знаю, что в моем голосе заставляет его обернуться: злость или открытая досада, но он смотрит на меня, как на провинившегося ребёнка.                     – Я мог, конечно. И задержать, и смс. Мог даже закинуть ее на плечо и притащить к тебе, – добавляет он хмуро. Вне всяких сомнений замечает, как я в момент напрягся. – Да не трогал я её. Я к тому, чтобы ты прекратил быть эгоистом. Заразишь её, что она делать будет?                     – Я маску бы надел.                     – Как надел бы, так и снял бы, не пизди мне хоть, а, – отвечает брат строго. – Ты думаешь, я не понимаю, что с тобой происходит? Подождёшь, потерпишь. Сопли соберёшь и встретитесь. Не веди себя, как Регина, блядь, молю тебя...                     – Что за слова, – в незакрытую дверь заходит мама с чашкой чая, над которой поднимается пар. Я сразу подрываюсь встать и забрать, но Слава успевает первый и сам ставит чашку на столик около моей кровати.                     – Мам, спасибо, но я бы сам спустился. Не надо таскать, – прошу я. Мама отмахивается и, мимолетно погладив по щеке Славу, садится рядом со мной и касается прохладной ладонью моего лба. Оборачивает в свое теплое одеяло материнства нас Славой обоих. Ведь у Славы, минутой раньше матерившегося, заметно смягчается взгляд.                     – Как ты себя чувствуешь? Температуры нет, – произносит мама, проверяя мой лоб еще и губами. Мне с одной стороны хочется начать выебываться, что я уже не малыш, а с другой забота мамы до того приятна, что лишь благородно ей улыбаюсь, откладывая ноут.                     – Нормально. Думаю, что могу в четверг в школу идти.                     – Думаю, что да, пара дней дома ещё не помешает, – мама кивает. Хмурится, глядя в сторону, как всегда если её что-то волнует. Мы со Славой оба это замечаем.                     – Ма, что? – спрашивает Слава. Его лицо ожесточается. Наверное, на моем точно такое же выражение. Мама смотрит на него задумчиво:                     – Ты когда возвращается к себе в квартиру в город?                     – Завтра.                     – Ясно. Тогда будет просьба к тебе, – мама поворачивается ко мне. Её светлые глаза мягко бликуют от света зажженного ночника. Она неуверенно жуёт губами. – Мне нужно съездить к матери и отцу в четверг как раз.                     – Случилось что у них или так просто? – уточняю я. Мама хмурится сильнее.                     – Не знаю пока. Ваш дед жалуется на здоровье, но не хочет идти к врачу. Хочу с ним лично пообщаться. Так вот мне надо банки ещё туда будет занести к ним в дом, а ваш отец уехал на две недели примерно. Ярослав, сможешь поехать со мной, помочь?                     – Конечно, – соглашаюсь скорее по инерции. Хотя в груди поднимается протест – перспектива на один день позже идти в школу огорчает. – С дедом что, ничего не известно, или есть хоть что-то?                     – Боль в спине. Вроде сильная. Это все, что я знаю, – мама с сожалением разводит руками, – и то через вашу бабушку. Дед ведь скорее помрёт, чем пожалуется мне.                     – Ты по этому принципу выбирала себе мужа? – беззлобно смеётся Слава. Взгляд мамы теплеет при мысли о папе, но она грозит Славе пальцем – скорее для порядка, чем в попытке устыдить.                     – Поговори мне ещё. А теперь у меня еще один вопрос, – мама ещё больше оживляется и обращает на меня неожиданный цепкий взгляд. Мне становится не по себе. Слава тоже напрягается синхронно со мной.                     – Мне выйти? – спрашивает он, причем меня, а не маму. Я успеваю только неопределенно дёрнуть плечом. Мама отмахивается.                     – Я уверена, ты в курсе, поэтому как хочешь. Ярик, у тебя появилась...                     Мне становится жарко в секунду.                     – Мам, давай не будем.                     – Отчего-же? – глаза мамы округляются. – Я хочу знать, чем живут мои дети.                     – Они живут подготовкой к экзаменам и поступлению, если ты про этого сына, – указываю на себя. – Остальное конкретно этот сын обсуждать не хочет.                     – Но почему? – её изумление абсолютно искреннее. И мне не ясно, что она в этой ситуации не может понять. – С каких пор у тебя секреты?                     – Секретов нет. Есть темы, которые я не хочу обсуждать. Пока что, – добавляю многозначительно. Мама впервые становится недовольной и как-то стареет сразу лет на пять. Слава пытается выручить:                     – Мам, не пили его, ты же знаешь, что всему свое время.                     – И откуда ты такой умный взялся, – отвечает мама уныло, глянув на него. А потом смотрит на меня с трудночитаемым выражением. – Глупостей не делайте.                     – Господи, мама, пожалуйста, иди. Спасибо за чай, – возвращаю ноутбук на бедра. Смущения нет, как и стыда – Яну я скрывать не собираюсь.                     Но злость – что кто-то лезет туда, куда я не пускал – заставляет нарочно сосредоточиться на экране, чтобы переключиться с эмоций на дело.                     – Как её зовут хоть? – спрашивает мама совсем безнадёжно. Кровать чуть пружинит, когда мама встаёт. Я хмыкаю.                     – А то не знаешь? Неужели не сказал? – бросаю на Славу недовольный взгляд. Он выглядит не просто обиженным, но по меньшей мере оскорбленным.                     – Дятел, это не я! Охуел что-ли!                     – Святослав! – возмущается мама.                     – Регина, ну конечно, – вздыхаю тяжело. – Яна её зовут. Чашку я принесу. Спасибо, мам.                     – Я надеюсь, что ты познакомишь нас с ней раньше, чем вы пойдёте в ЗАГС.                     – Охуеть, – комментирует Слава спустя минуту, наверное, как мама ушла, а мы вдвоём тупо пялились на дверь. – Понял? Без мамки в загс не идти, а то она вас обоих отпидорасит. А еще никакого прелюбодеяния, она будет свечу держать в первую брачную ночь.                     – Нахуй пойди, а, – надо бы злиться, но на лицо выползает кривая, довольная улыбка, причина которой для меня остаётся загадкой. Я качаю головой, провожая взглядом трясующуюся в беззвучном смехе спину брата, а потом беру телефон.                     Яна отвечает почти сразу.                     – Привет! – выдыхает она после двух гудков. В паре слогов и громком вдохе толкают друг друга множество эмоций и однозначно улыбка. – Как ты?                     – Привет. Хорошо, только надоело дома сидеть, – признаю, тоже улыбаясь от звука её голоса. Она тяжело вздыхает.                     – Понимаю. Мне тоже надоело.                     – Что?                     – Что ты дома сидишь, – она коротко смеётся. – Тебе когда можно будет выйти? Голос вроде уже здоровый.                     – В пятницу должен, если все будет по плану.                     – Ну, отлично, – отзывается Яна излишне бодро. Вопреки попытками скрыть разочарование, оно очевидно.                     – Мы могли бы увидеться, если бы ты соизволила сказать, что зайдёшь. Спасибо за шоколад.                     – Я помню, что ты сладкое не любишь, но я как-то купила на автомате, а потом уже подумала, – она смеётся. – Сестре отдай.                     – Я дождусь, когда ты придёшь, и угощу тебя, идёт?                     – Отличный план. Я... эм... я соскучилась, – говорит она, снизив голос. Что бы я не отдал сейчас, чтобы увидеть её лицо в этот момент. – Очень. Сильно. И кстати очень классно, что у тебя есть брат, который готов меня прикрыть, – спешит она, не давая мне ответить.                     – Я тоже, – отвечаю я после молчания. Между нами повисает тишина, наполненная чем-то ярким, недосказанным и жарким, пугающим, как искры живого пламени. Динамик хорошо передаёт дыхание Яны, чуть чаще обычного, и реагирую точно так же.                     – Я... вообще не ушла ещё. Я за забором, – она теперь не смеётся неловко, а резко замолкает. Я уверен, что она покраснела, при чем не только от мороза.                     – Какого лешего ты там делаешь? Холод на улице собачий! – возмущаюсь я, не успев остановится. Яна фыркает.                     – Ты совсем не романтичен. Я думала, пойдёшь к окошку, будешь меня искать.                     – Яна.                     – Знаю, знаю. У тебя сплошной забор.                     – При чем тут забор? Я уже заболел, ты тоже хочешь?                     – Все-все, иду к остановке, не ори, – бурчит она. В тишине динамика слышен упругий хруст снега под подошвами.                     – Стой на месте. Я сейчас перезвоню. – Я отключаюсь, быстро вызываю такси до её дома, скидываю ей сообщение и набираю её номер. – Сообщения глянь. Машину будет минут через пять. Подойди к той стороне, где ворота.                     Шаги прекращаются. Яна долго молчит. Я успеваю промотать в голове вариации ответов на все ее гипотетические возражения.                     – Спасибо, Яр. А не сказала я, что приду, чтобы ты не вставал и не выходил на холод. Ну и чтобы самой не заболеть. Соревнования через неделю. Я боюсь Сашиной ярости больше, чем воспаления лёгких.                     – Что там мои ребята?                     – Привет тебе передавали, регулярно пересекаемся. Мы из зала – они в зал, сам же знаешь. Тренер недоволен, что тебя нет. У вас же тоже в середине следующей неделе первый округ.                     – Я отработаю, пусть не переживают. И ты тоже не волнуйся.                     – Да как я могу не волноваться? Ты чуть не задохнулся неделю назад! – она вспыхивает так же, как и в тот момент, когда прошёл первый ужас. Сколько её не отпускает, надо же. – Это было ужасно!                     – Ну я же в норме, – отзываюсь тем тоном, который можно назвать нежным. Яна укутывает меня в кокон своего беспокойства и любви, даже не будучи рядом.                     – Такси приехало, – торопливые хрустящие шаги и хлопок двери. Мужской голос что-то говорит, а Яна здоровается и отвечает «да уж конечно!», после чего они смеются. По обрывкам понимаю, что речь про погоду. – Спасибо, Яр. Так куда теплее, чем своим ходом. Мне тут Кристина позвонила...                     Всю дорогу она рассказывает про подругу, свою радость о восстановлении общения с ней, о событиях в школе. А потом огорошивает новостью, что Динара сломала руку, поскользнувшись на льду прямо на крыльце собственного дома.                     – Поэтому в школе вдвойне тоскливо, – заканчивает она на трагической, высокой ноте.                     – Никогда не поверю, что тебе одиноко. Кому угодно, только не тебе.                     – А я не говорила, что одиноко. Тоскливо. Без самых близких людей рядом. Я так привыкла уже. В итоге пока я сижу одна, а Мишка без Радовой скучает, я временно пересела к нему. Кстати... – Яна заминается. Я заранее знаю, кто сейчас всплывет в разговоре, и теплота от оброненного ею «без самых близких» стремительно рассеивается. – Макс тут пришёл с фингалом.                     – Ты хочешь спросить, не я ли постарался?                     – Нет, я не это хотела спросить! Я знаю... хочу верить, что ты тут ни при чем. Может, ты что-то знаешь об этом? Проблемы какие у него, нет?                     – Ян, у Макса до жопы проблем, и все они находятся у него в голове. А оттуда и приключения на задницу.                     – Фу как грубо, – вопреки словам она издаёт короткий, невеселый смешок. – И все же вдруг ему нужна помощь? Я хотела подойти, но он так смотрел, что я откровенно не рискнула.                     – Правильно сделала. Посмотрим, как приду, разберёмся. А что с вашими прослушиваниями вчерашними? Нашли, кого искали?                     – Возможно, – отвечает она уклончиво, мыслями все ещё в предыдущей теме.                     – Ян, не лезь туда. Ладно?                     – Да я не хотела лезть, только спросить...                     – Именно это и называется лезть.                     – Ты учишь меня оставаться в стороне, когда у других могут быть проблемы, Яр, это мне не нравится, – строго заявляет она. Я тоже подбираюсь.                     – Я прошу тебя думать о своей безопасности, а не бездействовать.                     – Это одно и то же в этой конкретной ситуации.                     – Не совсем так. Я узнаю у него, в чем дело. Ты сказала мне, а дальше я. Это не бездействие.                     – Тебе надо быть адвокатом, – бурчит Яна, не найдясь с ответом, а потом говорит игриво: – Мне кажется, тебе пойдёт галстук.                     – А тебе халатик медсестры, – отвечаю в тон. По тишине слышу, как жар заливает её щеки, и она кусает губу. – Ты покраснела.                     – Прекрати! – шепчет она отчаянно. – Знаешь что, Ярослав?                     – Что?                     – Ничего. Всё, я приехала. Пока, – бурчит она. Я смеюсь, пока она пыхтит в динамик.                     – Пока, моя хорошая, до связи. И спасибо.                     – За что? – уточняет она нехотя.                     – За заботу.                     – Пожалуйста. Пока, – теперь куда мягче прощается Яна и скидывает первая. А я ловлю себя на странном желании подарить ей прямо сейчас яркий подсолнух. А, собственно, почему нет? Не просто так же я так долго копил карманные деньги? С этой мыслью, вполне довольный собой, открываю первую ссылку, что мне выдал гугл, и оформляю ей подарок, ни на минуту не прекращая улыбаться.