Укрой надеждой на ночь

      Меня разносит на молекулы, а потом сразу собирает, и я весь существую только в тех местах, где есть контакт с её горячим, маленьким телом. Её губы прижимаются к моим всего момент, прежде чем она их раскрывает и касается моей нижней языком. На жар пробивает по лицу, в губы, в ладони, которыми я сжимаю её тонкую талию со всей силы, не отдавая себе отчёта. Я вцепляюсь в неё, подаюсь навстречу и чуть прогибаю её назад, сам того не замечая.       Мои фантазии меркнут, рассыпаются. Ни в одной из них я не знал, какой она будет на вкус, как охуенно бесстыдно раскроет рот навстречу моему языку и прижмется всем телом, впиваясь ногтями мне в шею под волосами. Я улетаю в неё, ныряю с головой, готов сожрать её без остатка, словно бешеный пёс, сумасшедший псих, получивший свою дозу.       Яна оказывается вкусной настолько, что я вылизываю её рот, податливо открытый, и принимаю все её ответы на движения моего языка, как безумный. Меня никто никогда в жизни так не целовал, и я никого. С таким откровенным удовольствием, даже не пытаясь оторваться, чтобы вдохнуть – и мы оба ограничиваемся только короткими судорожными вдохами, которые успеваем схватить, чуть меняя положение губ и своих тел в густым пространстве моей исполнившейся мечты.       Я много раз думал, каким был бы наш первый поцелуй. И во всех вариантах я целовал её первый. Нежно и неспеша, чтобы не напугать. В уютном месте, где мы одни. В поделенной на двоих тишине.       Пролёт по всем пунктам, и это оказывается охуеть как круто.       – Яр, – выдыхает Яна мне в губы, и я не знаю, почему слышу только её, а грохот музыки ушёл на задний план. Яна тихо смеётся с закрытыми глазами, сжимает мои волосы в пальцах и вжимается в меня грудью и животом, а когда смотрит на меня – ослепляет и оглушает сверкающими в глазах звёздами. Одна из них падает вниз по щеке, стекает слезой.       Мне в момент становится холодно, и в голове проносится миллион мыслей, самая страшная из которых, что она жалеет, но Яна качает головой, смахивая слезу рукой, пока я не успеваю ничего произнести.       – Все хорошо. Это... я... от счастья, наверное. Опять плачу, боже, – стонет она, укрывая лицо в моей шее. Смеётся. Трется носом о мою кожу и, я чувствую, улыбается. Её тело в моих руках обжигает, теплое, маленькое, доверчиво прижатое, возмутительно красивое в этих леггинсах и простой белой майке с вишней на груди.       Я ловлю себя на том, что сам готов не то кричать, не то плакать вслед за ней. Внутри меня что-то шумит и взрывается, огромное и мощное, оно меня несёт куда-то вперёд, как неуправляемая стихия, и я улыбаюсь, глядя ей в лицо. Я не могу перестать её трогать, мои руки как со своей собственной волей, дорвались до желанного и всегда такого запретного, они стискивают её талию, то сжимая, то соскальзывая на спину, то на бедра, выше, приподнимают край майки, только чтобы тут же опустить пониже. Я хочу всю её, смотреть, трогать и целовать, хоть и понимаю, что позволять себе лишнее было бы неправильно по отношению к ней. А Яна только смотрит мне в глаза, не останавливая моего путешествия и улыбаясь, пока кончиками пальцев я с поясницы соскальзываю чуть ниже на округлую попу и сразу ухожу наверх, хоть она и выгибается навстречу рукам. Прикусывает губы, выглядит будто бы робко и неуверенно, но, чтоб меня, взгляд ее лисьих глаз хлещет меня провокацией и выворачивает наизнанку.       Моя выдержа не была к такому готова, в голове каша из мыслей, в груди винегрет из чувств, а вся кровь схлынула потоком вниз. Яна не может не чувствовать, что с первого её касания губ к моим мой член встал по-моему за секунды три. Если такое вообще возможно.       Хотя почему нет. Если такое чудо, как происходящее сейчас, возможно, то и остальное тоже.       – Ярослав, – произносит Яна опять мне в шею, и её мелко трясёт.       – Ты плачешь, да? – спрашиваю ей в волосы. Одной рукой крепко обнимаю за поясницу, а второй зарываюсь в ее волосы на затылке. Она кивает головой. Убирает руки с шеи и обнимает за торс, спрятавшись в моей шее.       Это самое настоящее, самое правильное в этом мире, и я в один момент понимаю, что каждая минута ожидания, каждая мрачная мысль и каждая несбыточная надежда стоили этой минуты, когда она сама придёт ко мне в руки – такая открытая.       Такая моя.       – Люблю тебя, люблю, Яр, – шепчет она, вся трясётся, царапает мою спину сквозь футболку. Меня разносит на атомы. Я перестаю вообще что-то понимать.       Я просто живу. В её руках, в её словах, в её слезах, прямо сейчас я живой, как никогда.       – Ян, – я мягко её отстраняю от себя. Необходимость видеть её лицо, залитое слезами, подрагивающие влажные губы, широко раскрытые глаза с пятнами потекшей туши вокруг них – видеть и запомнить каждую деталь, чтобы больше никогда не забыть.       Она доверчиво смотрит мне в глаза, запрокинув голову. Слезы из уголков глаз стекают по скулам прям на мои пальцы и частично по вискам.       – Яна, – произношу я медленно. С каким-то особенным удовольствием, с утверждённым правом вложить в пару звуков всего себя и свои чувства. Яна слегка улыбается и опускает глаза к моим губам.       На этот раз наши губы словно знакомятся. Осторожно касаемся друг друга, гладим, и она улыбается, чуть открывая свои. Её юркий язычок щекочет мою верхнюю губу игриво и тут же прячется, а я догоняю, целую её неспеша, переводя каждое движение в новую тягучую ласку. Яна смеётся в поцелуй, едва ли понимая, что опять издевательски трется своим животом об мою каменную ширинку. Хотя не удивлюсь, что случайностей в её выходках примерно ноль. Я хочу её так сильно, что мне физически больно это терпеть. А Яна опускает руки ниже по моей спине, прячет свои пальцы в задние карманы моих джинс и прижимает меня к себе, глядя полуприкрытыми глазами победно.       И начинает двигать бёдрами, будто танцует, даже в музыку попадает, но по факту это секс в одежде. Я сжимаю зубы.       – Ян, лучше остановись, – предупреждаю я, не делая попыток ни прижать её сильнее, ни отстраниться. Это извращенная форма мазохизма, видимо.       – Почему? – она невинно хлопает глазами.       Я думал, что хорошо её знаю, но теперь ясно вижу: мне нужно будет узнавать её по-новой, эту игривую сторону, опасную, хитрую, прежде от меня скрытую.       Дай бог мне выдержки.       Я прикрываю глаза, чтобы хотя бы не видеть её и немного облегчить ситуацию. И с разлету ошибаюсь. С закрытыми глазами ощущения становятся резче, и теперь моё тело лучше чувствует, что происходит. Её дыхание очень горячее и частое, оставляет влагу на моем подбородке, плоский живот плотно прижат к моему, а её пальцы с острыми ногтями сжимают мои ягодицы. Её небольшая грудь прижата ко мне, и при каждом движении ее тела я четко ощущаю твердые горошины её сосков.       Резко открываю глаза.       – Ты без белья?       Яна на несколько секунд теряется, даже танцевать перестаёт.       – Я что, совсем больная по-твоему?       – Ян, – хмурюсь я, опуская взгляд на её грудь. Не надо быть гением, чтобы увидеть, что она действительно без лифчика. У неё маленькие соски, чуть выпирающие под тканью. Мой член болезненно дергается, и я честно признаюсь, что ещё немного, и я не смогу держать себя в руках.       Воображение любезно рисует вариант: наклониться, сжать губами её сосок через футболку, чуть потянуть. Она вспыхнет? Выгнется навстречу? Вскрикнет? Мои руки сами собой сжимаются на её талии.       Яна виновато морщится.       – Ну я в трусах, если тебе так нужна эта информация, – бурчит она. На моем лице, видимо, ярко написана степень моего недовольства, потому что она со свойственной ей манерой смягчать все касается моей груди пальцами и едва заметно улыбается. – Забыла. Мыслями была бог знает где, переживала, вот и оделась кое-как. Я знаю, что в такие места ходить в подобном виде не очень правильно.       – Не очень правильно?       – Ладно. Очень неправильно.       – Дело твоё, Ян, но это твоя безопасность. Не все люди вокруг такие хорошие, как тебе того бы хотелось.       – Кому я нужна, – отвечает она, оглядываясь вокруг. А я, который видел, сколько взглядов она привлекала, пока танцевала, едва не вою.       – Мне, для начала.       – Мне этого хватит, – она обнимает меня за шею. Приходится наклониться к ней, что и делаю с удовольствием. Стоять так долго неудобно, поэтому я выпрямляюсь, а её поднимаю следом за талию, крепко обвив руками. Яна болтает ногами в воздухе и хмыкает. Я любуюсь ею. Наслаждаюсь её телом в своих руках и стертыми, уничтоженных границами, которые я столько времени выстраивал через собственное сопротивление.       Чуть ли не с первой встречи у крыльца.       – О чем надо было думать, чтобы забыть надеть белье? – спрашиваю я.       – О тебе, – просто отвечает она. Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к её. Она решила меня прикончить.       – Как приятно. Пожалуйста, не думай больше обо мне, когда одеваешься.       – А вот тут не обещаю, – она злобненько хихикает. – Ты больше меня не морозь. Я боялась, что больше не будешь общаться со мной. А, кстати, поздравляю.       – Спасибо, с чем?       – У твоей мамы день рождения.       – Откуда ты знаешь?       – Максим сказал, – на его имя моё тело реагирует, как на угрозу, и мышцы напрягаются. Яна хмурится. – Что ты? Он ничего мне не сделал, просто поговорили.       – О моей маме.       – Нет. Я тебя искала. Ты же мне не отвечал, – говорит она просто, без упрека. Лучше бы он был, чувства вины было бы меньше. – Он объяснил, что ты скорее всего с мамой.       – Эй! – в наш кокон врывается Саша, которой я помогал с ноутом, и указывает на стол. – Вы простите, но мы вас там ждём.       – Без нас никак? – хмурюсь я. Яна поднимает брови и говорит мне на ухо:       – Ты капитан, как без тебя победу праздновать?       – Детский сад, – я нехотя её опускаю на пол. Не успеваю понять, кто из нас берет другого за руку, но за стол мы возвращаемся вместе и садимся рядом. Я шёпотом напоминаю Яне, что у неё тушь вокруг глаз. Она берётся вытирать все салфеткой. Все сидящие вокруг свистят, хлопают в ладоши и орут.       – Наконец-то! – орёт Илья и хлопает меня по плечу. – Расчехлились.       – Боже, – шепчет Яна и прячет горящее лицо за волосами. Я сразу прижимаю её крепче к себе под бок и смотрю на всех вокруг.       – Завалите, по-дружески.       Парни тут же притихают, а вот девочки продолжают пищать. К счастью, вступает их капитан.       – Хорош, девки. У кого там тост был?       – Так у тебя, – отвечает Саша, которая с компом. Саша, та, что капитан, кивает. Теперь мне понятнее, почему одну из них упорно называют Алекс.       – Да. Мы молодцы, всех поздравляю и желаю хороших результатов дальше. У нас есть полгода, чтобы выйти на город и сделать там всех.       – Тебя Лекс укусила? – спрашивает Яна, уютно сидя у меня под рукой. Как будто так было всегда, правильно и привычно. Не могу удержаться и прижимаю её покрепче. Она скашивает на меня понимающий взгляд и улыбается одними уголками губ.       Дальше тосты идут подряд, при чем к спорту относятся в лучшем случае процентов двадцать от общего числа. Когда после Миши ещё и Лера поднимает стакан с поздравлением относительно меня и Яны, «наконец раскрывших глаза», моя девочка не выдерживает и швыряет в подругу шкуркой от апельсина.       – Да хватит, заебали, – говорит она недовольно, чем вызывает взрыв смеха. Наклоняюсь к её уху.       – Если хочешь, можем уйти.       – Я хочу потанцевать ещё. Ты со мной?       – Пока нет, хочу посидеть.       Яна оставляет у меня на щеке размашистый поцелуй и убегает, каким-то магическим образом захватив с собой половину сидящих за нашим столом, и устраивает на танцполе настоящее шоу.       – Я рад за вас, – произносит Миша, сидящий рядом. Я готов его послать, но он выглядит искренним, а на Яну смотрит с доброй улыбкой. – Вы отличная пара. Поздравляю.       Киваю, возвращаясь к созерцанию Яны. Мне приятно, что даже отдаваясь веселью, она периодически кидает на меня короткие взгляды, каждый из которых влетает в меня с беспощадностью метко пущенных дротов и отдаётся сразу в трех местах: в голове радостью, в груди теплом, в члене возбуждением.       У меня так не стоял даже в пубертате, когда без эрекции вообще не просыпался. И не было такой реакции на тех шесть девушек, с которыми я спал. Возможно восемь (точно не помню). С двумя из них я пытался строить отношения, с четырьмя – до сих пор не знаю, соблазнил я или меня. Это было во времена тусовок и пьянок, воспоминания о которых не приносят ничего, кроме досады.       А на Яну мне даже смотреть не надо – только подумать, запах почувствовать, и тело реагирует сразу. Я старался это скрывать и не знаю, заметила она или нет. Верю, что нет, иначе сочла бы меня за маньяка. И мне не в чем её было бы винить на самом деле.       А после сегодняшнего я вообще не знаю, как смогу спокойно смотреть в её сторону. Думаю, что ответ прост, как валенок: никак.       В какой-то момент Яна уходит в сторону туалетов, а я иду к бару за водой. Хочу уйти поскорее. От нечего делать рассматриваю разномастные бутылки позади бара и людей вокруг.       Ощутив касание к спине, дергаюсь в сторону и стараюсь стряхнуть с себя руку. И только обернувшись к незнакомой девушке, догоняю: по одному прикосновению понял, что это не она.       – Привет, – девушка мило улыбается ярко-накрашенными губами. Я вежливо киваю.       – Здравствуй.       – Я Аня. А ты?       – А я нет.       – То есть? – не понимает Аня. Я отмахиваюсь.       – Да так. Ты что-то хотела?       – Да, если честно. Познакомиться. Угостишь? Ты милый.       Меня едва не перекашивает, так она приторно улыбается. Неужели это может кому-то нравиться?       – Нет, извини, не ко мне.       – У тебя девушка что-ли есть?       – Есть, – отвечаю ровно. Аня морщится и уходит. Я чисто из любопытства наблюдаю, что она будет дальше делать. Не проходит и минуты, как она липнет к какому-то хипстеру с той же сладкой улыбкой, как до этого ко мне.       – Симпатичная, – говорит Яна, подкравшаяся сбоку, и цепко смотрит на Аню. – Понравилась?       – Очень, – смеюсь я, притягивая её к себе за талию. Она вяло сопротивляется.       – А что же тогда ушла? Неужели ты ей не подошёл?       – Видимо. Ей не нравятся парни, у которых есть девушки. Досада, – я морщусь, изо всех сил сдерживая довольную улыбку. Это становится сделать труднее, когда Яна вперивает в меня очаровательные глаза, в которых сквозит открытым недовольством. Не выдержав этот маскарад, наклонюсь к ней и целую. Без разогрева, сразу глубоко и на полную. Яна отвечает без заминки, будто пары долгих поцелуев на танцполе нам хватило, чтобы привыкнуть и войти в свой собственный ритм.       Меня прошивает удовольствием. Яна откидывает голову сильнее, обвивает меня руками и слегка царапает лопатки. Её юркий язычок дразнит меня, касается и ускользает ровно до тех пор, пока я не подсаживаю её на ближайший барный стул. Она ловко обвивает меня ногами без заминки, и в моей голове моргает красная тревога. Стараюсь сбавить обороты, но это даётся с неимоверно трудом. Я изо всех сил сжимаю пальцами край барной стойки, дальновидно убрав руку с талии Яны.       Яна постепенно замирает следом за мной. Только дышит мне в губы часто, рвано, сдавая свои желания по полной, и смотрит на мой рот неотрывно.       – Я хочу уехать отсюда, Ян.       – То есть... – она поднимает, раскрывает глаза шире, являя огромные зрачки в окружении радужки, в темноте ставшей прозрачно-серой. Выглядит напуганной.       – Домой. Сначала тебя подвезу. Если хочешь.       – Да, спасибо, – она улыбается, спрыгивает на пол и смотрит снизу вверх хитро. – Так у тебя есть девушка?       – Больше скажу, у тебя есть молодой человек, Ян, – говорю я серьёзно. – Если ты согласна. – Внимательно смотрю на её реакцию. Её улыбка неуловимо меняется, становится не по-лисьи игривой, а мягкой, нежной.       – Если... – повторяет она тихо, поднимается на мысочки и касается кончиком носа моего подбородка. Кажется, из-за разницы в росте я получу намного меньше поцелуев, чем мне бы хотелось. – Да. Я согласна.       – Ну вот и договорились.       Я мягко целую её, держа себя в жёсткий рамках и не позволяя даже углубить поцелуй и пустить в него всю свою радость, которой нет конца. Не хватало ещё в штаны кончить случайно, а с каждым её прикосновением ко мне такой исход становится все более вероятен. Все, что уже пройдено сотню раз, теперь приобретает новую глубину и смысл. Улыбки, прикосновения и взгляды. Яна и прежде обнимала меня, сидя на байке позади, но теперь либо она действительно прижимается крепче и нарочно гладит мой живот, либо моё отношение теперь изменилось, не сдержанное никакими «она не моя» убеждениями.       Моя, только моя.       И я теперь могу делать то, что всегда хотел, выставляя границы дозволенного вовсе не этим понятием «девушки моего друга», а только лишь степенью её и моего комфорта друг с другом. Или собственной моралью и уважением к ней.       Именно они диктуют мне довезти Яну всего лишь до её дома, а не до оргазма, хотя именно она из нас двоих делает все, чтобы я не уехал как можно быстрее, отправив её в подъезд позади: обвивает руками за шею, сидя на байке передо мной. Преступно красивая. Она лишь касается пальцами моей шеи, слегка царапает, смотрит мне в лицо с выражением удивления и, одновременно, радости, окружает меня своим солнечным теплом, как широкими лентами золота, обнимает ими, как руками. Напрочь привязывает к себе на уровне физики, как будто места жительства в моей голове и в груди ей чертовски не хватает.       – Ты как-то сказала, что ты любишь меня, давно, не сегодня, – говорю я, поглаживая её бедра руками чуть выше коленей. Её ресницы дрожат и укрывают опущенные на мгновенье глаза.       – Было такое, – отзывается она тихо. – Это правда. Даже тогда было правдой, хотя я... не знала, наверное. Это трудно объяснить, – добавляет она и поднимает глаза. Они блестят, как будто она собирается плакать. – Просто в те моменты я ощущала себя так...       Она возводит глаза к небу и ведет сразу всем телом, как мягкой волной прибоя, пока ищет слова.       А я её настолько понимаю, что и не нужно слышать, в какую формулировку она это завернет. Я знаю на сто процентов, что никакие слова не передадут того состояния, в которое она погружает меня своим присутствием, они не опишут глубины и ширины того счастья, которое с трудом вмещается в тело, грозясь его разорвать на куски. И что бы я только не отдал, чтобы она ощущала точно то же самое рядом со мной.       И она ощущает, и тому я нахожу множество подтверждений. Этот блеск, невысказанные чувства сияют в её глазах, отражая звезды в небе. Те укрыты снежными облаками, а вот эмоции Яны всегда открытые, яркие, обжигают искрами, а она сама – нараспашку. Лёгкая дрожь в её теле, когда она резко притягивает меня к себе и обнимает, вжимаясь лицом в шею.       – Я не хочу расставаться, – шепчет она. Радость укладывается у меня в груди теплом, нет фейерверков и пламени, лишь... тихое счастье.       Моё счастье в моих руках, в этом маленьком, хрупком теле, в сияющем взгляде и ярких губах, зацелованных мной за последние несколько часов. Этого и близко недостаточно, к моей радости, ей тоже. Только вот она, глядя на меня с нечеловеческим голодом, явно не собирается останавливаться.       А вот я не хочу, чтобы она жалела о чем-то, особенно учитывая, что она все же успела выпить сегодня.       – Ян, я хочу тебя попросить, – говорю я и легко целую её в уголок губ. Она разочарованно хмурится, смыкая уже открытые навстречу поцелую губы. – Не скрывай от меня, пожалуйста.       – Не скрывать чего?       – Ничего. Вроде того, что было с Максом. Конечно, у всех свои секреты есть, и я не прошу тебе рассказывать все, даже что-то глубоко личное. Но такое – серьёзно, и я должен о таком знать.       – Должен? – она вдруг злится. Приподнимает верхнюю губу едва заметно, скаля зубы, и узко щурит глаза. – Должен что? Сдохнуть, защищая меня? Переломы и ссадины лечить?       – Если это цена твоей безопасности, то да. Если люди не понимают слов, приходится так, – отвечаю ровно, не давая себе простора любоваться её красивым гневом. Яна отпихивает меня и спрыгивает на асфальт, покрытый наледью.       – Я не согласна. Мне очень приятно, что ты меня защищаешь, но я не хочу, чтобы ты из-за этого страдал. Ясно? Я поэтому ничего тебе не сказала. Слушай, – она трет переносицу своими тонкими пальчиками. – Я не хочу ссориться с тобой. И я думаю, что все это можно решить как-то по-другому, без увечий и угрозы жизни и здоровью.       – Давай так поступим, – предлагаю я, – пока оставим все, как есть. Если ещё что-то произойдёт, то ты не будешь молчать, ладно? А там разберёмся.       Яна долго думает, глядя в сторону. Хмурит брови и кусает губы, нервно бегая глазами по окнам своего дома. Наконец, она кивает.       – Ладно. Тем более я сомневаюсь, что он ещё полезет. Он уже все понял. Слушай, Яр, как ты думаешь, у вас ещё есть шанс обратно подружиться?       Яна смотрит с надеждой в глазах. Кажется, мои брови улетают в космос.       – Ты сейчас серьёзно? Из всех людей ты мне это говоришь?       – Да, почему нет. Я просто... – Яна смущённо переминается с ноги на ногу и умудряется поскользнуться. Рефлекторно ловлю её за локоть. – Спасибо. Я общалась с ним, с тобой... Мне кажется, что вам не хватает друг друга.       – Возможно, – я подтверждаю кивком. – И что? Даже если мы будем опять общаться, то прежних отношений у нас не будет.       – Почему? Из-за меня? Что я с ним... была? Из-за ревности?       Я честно думаю над ответом. Долго. Яна не торопит, глядя мне в лицо так же, как я – в её.       – Нет, ревности тут нет. Она бессмысленна. Мне не нравится думать о вас вместе, но ревности нет. Теперь нет, – добавляю.       – А что есть?       – Разные взгляды есть. Ценности. Ян, у меня не может быть ничего общего с тем, кто считает нормальным не просто пользоваться девушками, но и бить их, применять к ним силу. Это низость.       – Но раньше тебя это не останавливало!       – Раньше я за ним такого размаха не замечал и мирился с тем, что видел. Потому что он мне был ближе и важнее всех. Все очень просто – важна мне ты, а не он.       Я думаю о том, что наша дружба с ним последние пару лет уже держалась неизвестно на чем, а Яна просто подсветила давний разлом.       Мне нужно все это ей объяснить, и в пользу этого говорит её цепкий, внимательный взгляд. А против – красный нос и ледяные пальцы. Я подношу их к лицу и целую. Как льдины на тёплой коже губ.       – Потом это обсудим, я тебе объясню свою точку зрения. Это не быстро. Иди домой.       – Я не хочу, – то, как она опускает глаза, заставляет меня сцепить зубы. Я хочу видеть выражение её глаз, когда она говорит едва слышно: – Не хочу уходить. Чтобы ты меня отпускал – не хочу.       – Я не опущу, – говорю в тон – тихо, утыкаясь ей в макушку. Яна кивает, как бы принимая моё обещание, а потом с неожиданной силой притягивает меня к себе вниз и целует. Мимолетно и быстро, сразу же выскакивая из моих рук, оставляя на моих губах свой поцелуй без возможности ответить, и быстро уходит.       На мгновенье, пока собираю языком подаренное мне на прощание тепло, я вижу сбоку её лицо и блестящую от слез щеку.       Проходит две недели, в которых я не могу сказать, что моя жизнь сильно изменилась. А вот отношение к жизни – да, даже к простым вещам.       Я впервые за все время знакомства с Яной рад, что эти месяцы она была для меня недоступна – потому что только сейчас, после несбыточных, казалось, желаний держать её в своих руках, я могу по-настоящему оценить дар взаимных чувств с ней. О них мне говорят каждый раз её глаза, улыбка. Лёгкое смущение при взгляде на меня, если думает, что не вижу – заметив его я нарочно не смотрю в ответ, чтобы она не сгорела от стыда.       Боюсь даже представить, о чем она думает в такие моменты. Лично у меня сразу кровь отливает от головы вниз, чем я не горжусь, но и поделать ничего с собой не могу. Реакция на неё у меня даже тогда, когда она ничего не делает для того, чтобы выглядеть как-то по-особенному или заигрывать. А она, оказывается, ещё как умеет флиртовать, о чем я узнаю, слава богу, на собственной шкуре, а не со стороны.       Она очаровательна в своей искренности. В конце концов, я никогда прежде не знал, что в супермаркете около моего дома продают картонные маски для детского маскарада, а она не только нашла их, но и нацпила одну на себя. В итоге я закупал продукты в компании зайки. Под настроение она нацепила себе на шею зелёную мишуру, а мне на голову обруч с двумя шариками на пружинках – остатки новогоднего ассортимента. Так и ходили между стеллажей с товарами – два клоуна, один их которых задорно хохотал и без стеснения привлекал внимание всех присутствующих магазина, а второй только головой качал и крепко сжимал маленькую ручку в своей, удивляясь, как же он жил раньше без всего этого безумия.       Раньше я особенно не задумывался, а теперь радуюсь, что мои родители, да и папа Яны, до того заняты своими делами, что практически не появляются дома, чем дают нам карт бланш на свидания дома. В основном у неё, так как про моих сестру и брата забыть не выйдет. Теперь я позволяю себе смотреть на неё столько, сколько хочется. Так узнаю, что готовит она не просто хорошо, а шикарно, хоть и не любит, и на своей кухне кухне передвигается со скоростью ветра и грацией танцовщицы.       Она сильно хмурится и практически не моргает, когда что-то рисует. Вместе идём в библиотеку, так как мне комфортно там готовиться к экзаменам по дополнительным материалам, а Яна к моей радости решает составить мне компанию. Первый час она тоже занимается по своему профилю, а ко второму переключается на рисование. Её рисунки у меня дома, что я нашёл случайно в столе после того, как она ушла, я храню и периодически рассматриваю. На портрете она, по известным только ей причинам, изобразила меня куда более приятной внешности, чем на самом деле, а вот Лось шикарен что на бумаге, что в жизни.       Она не любит лук ни в каком виде и даже в кафе просит его никуда себе не добавлять, а если находит – выковыривает с дотошностью ювелира и упрямством маленького ребёнка. А потом без зазрения скидывает это дело в мою тарелку.       По факту мы остались теми же друзьями, что были – трёп и прогулки никуда не делись и ещё с сентября стали нашей нормой, просто теперь они стали сопровождаться более глубокими разговорами, в том числе о прошлом опыте, отношениях и всякой ерунде – теперь без стеснения и рамок, а так же прикосновениями. Мне трудно отпускать её от себя далеко, да и (к моей радости) ей от меня уходить не хочется. Она жмется ко мне с той же готовностью, с которой я сам втискиваю её в себя при каждом удобном и неудобном случае. Или хотя бы держу её за руку, зная, что она сожмет ладонь в ответ.       Есть только один минус – держать себя в контроле приходится постоянно, потому что её присутствие, улыбка, голос и выкрутасы – вся она – действуют на меня как доза препарата для потенции. Яна подает смешанные сигналы – то ненавязчиво вжимается в мою ширинку попой, стоит мне обнять её со спины, то краснеет и теряется после затяжного, страстного поцелуя перед расставанием.       Второй минус в моей собственной голове – периодически, видимо от большого количества свободного времени (или потому что я просто идиот) я думаю о ней и Максиме. Об их моментах. Я знаю, что он ездил с ней в клуб, и представляю, как он смотрел на неё из зала, пока она, шикарная и живая в своей музыке, отстукивала по барабанам. Как обнимал. А она улыбалась ему так же, как мне.       Наверное должна была, ведь это она.       Представляю, но не верю. Отказываюсь признавать за истину тот факт, что с другим – с ним – она была точно такая же, какой я вижу её рядом с собой. Свободной, яркой, шумной, живой.       Я превратился в облако розовой сахарной ваты. Макс все видит. Часто смотрит на нас, нет, на неё, с равнодушным на первый взгляд выражением. И мне впервые не нравится тот факт, что я так хорошо его знаю, потому что мне хватает опыта нашей дружбы чтобы увидеть в его лице сожаление.       И я бы напрягался, если бы Яна, заметив его взгляд, скукоживалась, поджимала губы и терялась. Но она ему ненавязчиво и коротко улыбается, проходя мимо, машет рукой на ответ на приветствие и всем своим видом показывает, что ей нечего скрывать. Что она ни о чем не жалеет. Что она выбрала меня.       И мы с ним оба это видим.       Но больше, чем его смирение с ситуацией, меня удивляет Яна, когда однажды утром перед уроками смотрит с меня на него, подперев подбородок ладошками и задумчиво нахмурившись.       Я не тороплю её, прекрасно зная, что примерно сейчас она занята формулировкой того, что её волнует, и не сможет промолчать, как только завершит этот процесс. Я не ошибаюсь.       – Яр, – говорит наконец она, окуная меня в свои прозрачно-зелёные омуты. – Ты не жалеешь о потерянной дружбе? То есть... мне кажется, что вам обоим этого не хватает, – добавляет она, растеряв всю уверенность от вида моего лица. Я по меньшей мере удивлён.       – Почему тебе так кажется?       – Вы часто смотрите друг на друга. Мне кажется, что он жалеет.       – Жалеет, только вот не о потерянной дружбе, Ян, – отрезаю куда жёстче, чем хотел бы. – Ты решила выступить миротворцем?       – Можно без максимализма, – мгновенно ощетинивается Яна. – Я не собираюсь лезть к вам и мирить. Это бесполезно, если сами не хотите. Просто говорю, что мне кажется, что вы тоскуете друг по другу.       – Пойми одну простую вещь, – тоже готов разогнаться, но ссориться с ней нет никакого желания. – Важную. Если бы я был той версией себя, что три года назад, я бы лез на стену от того, что дружба у нас с ним кончилась. Поверь, я бы места себе не находил. Больше того, будь мы оба теми же, что и тогда, дружба бы и не прекращалась. Сейчас у нас из общего – ничего.       – Виновата я?       – Нет, – отвечаю честно, вспомнив, что хотел ей как-то это объяснить, но забыл. Самое время, смысл откладывать. – У нас последний, скажем, год, может больше, дружба была уже... прошлая.       – Это как? – спрашивает Яна. Гнев из неё ушёл так же быстро, как до этого пришёл. Теперь она снижает голос и подаётся чуть ближе ко мне всем телом, глядя внимательно.       – Мы оба изменились и отдалились. Общались скорее по инерции, а не по желанию. Ничего нового, что бы нас связывало. Только прошлое, воспоминания. Когда появилась ты, наша разница с ним просто стала очевидной, и игнорировать её и дальше в угоду сохранения наших с ним отношений уже было невозможно. И бессмысленно. По крайней мере с моей стороны. За него судить не берусь. Может, его все устраивало, я не знаю.       – А обсудить это с ним ты не пробовал? Быть может, вы бы нашли общую почву?..       Я качаю головой, и она замолкает. Не нужно ей знать, что я столько раз пытался его пронять разговорами, что не сосчитать, особенно за последние пару месяцев. И уж тем более о том, что я не знаю, как мы не убили друг друга и сдержали желание отхреначить друг друга, пока я на протяжении трех месяцев требовал, чтобы он оставил Яну в покое и не смел её использовать, а он самозабвенно и уверенно слал меня нахуй, только чтобы потом поцеловать или коснуться её, заранее приметив, что они находятся в поле моего зрения.       Я смотрел не на его самодовольство, а на то, как она плыла, и вопреки вытью тоски и ревности в своей голове, сердцем я желал, чтобы она была счастлива.       Я заставил себя принять, что если это её счастье, да и каким бы оно ни было, я не имею права вмешиваться.       Поэтому теперь я искренне не могу понять, чем она руководствуется, пытаясь реанимировать уже умершую дружбу своими странными разговорами.       – Тебе его не хватает? Хочется поближе? – выдаю я. Открыто расписываюсь, что в некоторые моменты – в такие, как этот – мне становится невозможно её не ревновать.       Яна реагирует, как сломанный светофор. Моргает эмоциями беспорядочно, путая меня мельканием растерянности, непонимания, догадки, изумления, и – наконец – понимания.       Я думаю, что она сейчас разозлится. Пошлет меня так же, как я сам готов послать себя. Вместо этого на её лице расцветает почти незаметная улыбка, и она как-то вся расслабляется. Плечи опускает, зажатые в кулаки пальцы выпрямляет и изящным движением руки откидывает мягкую волну ярких волос за плечо.       – Ты это несерьёзно.       – Вообще ни разу, – отвечаю тем же холодным тоном, что и до этого. Сейчас она спросит меня киношное клише «ты что, ревнуешь?», и я стану окончательным ревнивым долбоебом. Если не в её глазах, то в своих точно.       Яна, однако, меня опять удивляет. Она молчит. Уверенно тянется рукой вперёд, проводит кончиками холодных пальцев по моему лицу от виска до подбородка. Медленно. Пускает острые мурашки по шее вниз, по животу и спине. Следит взглядом за собственной рукой, пока в конце путешествия не поднимает глаза наверх, споткнувшись на губах и окончательно застряв в глазах.       – Единственный, кого мне хочется ближе – это ты.       Как в подтверждение, она без колебаний наклоняется к моему лицу и целует меня. Невинно, нежно, едва задевая языком губы, игриво и точно, чтобы не переступить ведомый только ей порог.       Я его не вижу. Никаких границ.       Открываю рот ей навстречу аккурат, когда звонок на урок рассеивает иллюзию, что в нашем мире нет никого, кроме меня, неё и неожиданного откровения, которое ложится мне в грудь чем-то огромным, тёплым, что не даёт мне вдохнуть полной грудью. Тем, что я проношу с собой не один и не два года.       Кажется, именно в этот момент я понимаю: это – на всю жизнь.