альфа-самса с какао

Арсений свою работу искренне любит. Не так, чтобы со счастливой улыбкой просыпаться в семь утра и бежать туда вприпрыжку, но что-то около того. Ему интересно, не слишком пыльно в целом, да и какой-никакой творческий потенциал реализуется. По другую сторону камеры раскрыть его возможностей было бы больше, конечно, но он для этого ещё не созрел в полной мере. Это однажды он… А пока вполне устраивает и такой опыт — как взгляд со стороны и шанс учиться на чужих ошибках. Прекрасная база для будущего, за которую ещё и платят нормально — что вообще может быть лучше? Так Арсений считал до этого дня. И ведь ничего не предвещало. Утром, конечно, были крохотные, почти незначительные опасения из-за подступающей течки, но пока даже живот не тянет. Поясница не ноет, а настроение не скачет сумасшедшим опоссумом. Да и вообще два дня — вполне себе безопасный период, если судить по прошлому. Тем более в окружении сплошных омег и бет; не впервой уже, и не только ему. На лишние больничные в любом случае времени нет: график съёмок у команды расписан на месяц вперёд, а у него вообще на все три — такой он талантливый оператор. Или просто цену на свои услуги не задирает, Арсений точно не уверен. Но гормонам на его график, оказывается, абсолютно срать. Странным предчувствием накрывает, стоит только переступить порог павильона, а через пару шагов вглубь ещё и в голове начинает шуметь. Может и не зря Олеся ему говорила про каких-то там Меркуриев с Раками в Плутоне; он сам во всём этом понимает целое огромное ничего, но спихнуть странное состояние на Близнецов в ретрограде кажется вполне логичным решением. Может, вообще окажется, что всех сегодня так кроет. Но нет — вокруг всё спокойно. Настолько, насколько может быть спокойным начало рабочего дня, от и до забитого съёмками — стандартный кавардак и повсеместная суета, то есть; местный аналог нормы. Это только у него надежды на обычный тихий день тают с каждой секундой нарастающего чёрт пойми чего по всему телу. Арсений это ощущение понять не может, только отмечает зарождающуюся в голове бурю — на остальное и времени-то особо нет, рутинная подготовка к мотору сама себя не сделает. А ведь в планах день должен был быть чудесным. У них незамысловатый ролик про украшения для какого-то бренда средней руки — что может быть проще и безопаснее для омеги за пару дней до течки? В его представлении всё должно быть максимально радужно-беззаботно и посыпано сверху блёстками: красивые цацки на мягких бархатных подушечках, переливающиеся в свете ламп. И какая-нибудь утончённая девочка-омега с ангельскими глазками и наманикюренными пальчиками, которая будет изящно эти украшения демонстрировать на камеру. Ему знай себе стой и лови в фокус колечки-цепочки с выгодного ракурса, а параллельно о таком же спокойном вечере мечтай. Уютном, расслабленном, в котором не будет ничего лишнего кроме вина, пары серий сериала и тест-драйва новенького навороченного вибратора перед сном. На нём так сладко можно будет кончить, чтобы снять напряжение всей рабочей недели и чуть унять симптомы подступающей течки. И просто ради удовольствия, конечно — Арсений не ханжа, за неимением отношений он себе отказывать в удовольствии не собирается. В голове, в общем, день и вечер этой пятницы выглядели идеально; размеренно и без напрягов — сложнее было бы разве что в комнате с пушистыми котятами. И так точно будет. Когда-нибудь, но не сегодня: Арсений, всеми способами заталкивающий поглубже мысли о разливающейся по телу подозрительной дрожи, ещё даже в любимые рабочие тапочки переобуться не успевает, как с головой накрывает запах. Мягкий и терпкий, обволакивающий нотками корицы — горячий какао. С зефирками сверху, блять. Он будто бы оказывается везде и сразу, вытесняет из всего павильона кислород. От него как от настоящего в жар кидает моментально, а колени слабеют сами по себе. И хотел бы Арсений думать об этом какао в контексте себя, завёрнутого в плед с книгой в руках у камина, но нет. У него с каждым мелким вздохом мурашки рассыпаются вдоль позвоночника, а живот начинает тянуть. И под тем ещё даже невыдуманным пледом вместо книги в руках уже оказывается член. Большой и твёрдый, с узлом — а их Арсений любит особенной любовью. Любит, чтобы натянуло покрепче и распирало изнутри до хриплых стонов. Вряд ли в их кофемашине добавилась новая опция; запах абсолютно точно принадлежит какому-то альфе. Арсений сквозь зубы шипит тихое «да сука» и прикусывает губу, трагично вскидывая голову к небу — изрезанному трубами металлическому потолку павильона, то есть. Было же два дня в запасе — и что это за нахрен, он не понимает. Зато так же отчётливо, как прокатывающееся по телу возбуждение, становится ясно другое — подрочить утром всё-таки было бы не лишним; на всякий случай. Вот такой, например, случай — а он выбрал лишние полчаса поспать. И тактическая, и стратегическая ошибка. И почему никто больше не реагирует? Ведёт всё сильнее — запах пропитывает огромный павильон полностью. Арсений по пути к съёмочному боксу трижды бьётся о косяки и задевает плечами людей — глаза расфокусированы в попытке как-то абстрагироваться и привести себя в чувство. Получается паршиво, но лёгкая физическая боль слегка отрезвляет — инструкции взбесившемуся телу понемногу формируются. Встряхнуть головой посильнее, ущипнуть пару раз предплечье, задержать дыхание — давай, Арсений, ты же профессионал, сфокусируйся на работе, думает он, пока слепо тычет в кнопки на кофемашине. Происходящий вокруг пиздец, похоже, никуда деваться не собирается, а без кофеина жизнь лучше точно не станет. Мантру «соберись, Арсений» он повторяет себе все сто девяносто три шага до нужного бокса. Тот кажется едва ли не спасением: закрытый, отгороженный от общего помещения и, главное, с хорошей вентиляцией внутри. С уже выставленными ассистентами светом и минималистичными декорациями — буквально тридцать квадратных метров рая. Останется просто включить камеру и целый час любоваться красивыми украшениями и нежной омегой, их презентующей. И воздух вдыхать чистый, свежий, с тонкими нотками лавандового диффузора, на который телу будет плевать. Все эти остатки радужных ожиданий он ловит буквально за хвост, пытаясь отвлечься от мягкого жара внутри — и даже получается. Перед входом в бокс он уже почти не дышит, считая воздух вокруг едва ли не отравленным, а за дверь буквально прыгает. И улыбается: широко, облегчённо, вдыхает наконец полной грудью, блаженно прикрывая веки. Лёгкие забиваются приторно-сладким моментально. Так, что глаза рефлекторно распахиваются, а низ живота стягивает тройным морским узлом — запах незнакомого альфы даёт в голову кошмарно. Не хватало только течь от какао, господи. Но вкусно — пиздец. Приходится ошалело таращиться по сторонам в попытке понять, откуда. У них девочки-ассистентки беты, световик омега, предпочитающий других омег, а режиссёрка хоть и альфа, но с меткой, да и пахнет она чем-то хвойным. Остаётся… Да нихуя не остается, жалобно думает Арсений, вытягиваясь струной под тяжёлым сканирующим помещение взглядом незнакомого альфы. Тот сидит, растёкшись по креслу и раскинув свои длиннющие ноги, лениво перебирает какие-то цепочки, как будто ещё по инерции — а потом замирает. Секунд на десять, пока Арсений молча пялится, не в силах отвести глаза — они словно примагнитились. Крепко-крепко, ко всему сразу и ни к чему конкретному, но даже так видит, что альфа весь подбирается. Следы былой расслабленности в позе перетекают в напряжение моментально; тело очевидно каменеет, как скала, и дыхание тяжелеет. Хрипоту слышно за пять метров, а зрачки растекаются, затапливают радужку, несмотря на яркий студийный свет. И телефон в огромной ладони вот-вот треснет — так сильно его сжимают. О том, как эта ладонь может сжиматься на собственном горле, Арсений совсем не думает; просто старается сдержать рвущийся из горла писк. — Да не волнуйтесь вы так, просто расскажете о своих кольцах-браслетах, в камеру покажете — ничего страшного ведь? Я могу вопросы наводящие задавать, как интервьюер, если хотите, — долетают до Арсения щебетания режиссёрки, и на секунду думается, что вряд ли дело там в страхе перед камерой. Хотя лучше бы в нём. Люди вокруг ходят, что-то двигают и переставляют, меняют свет и громко говорят — а Арсений, неподвижно стоя посреди рабочего урагана, просто дышит. Старается ровно и тихонько, а получается как получается; сосредоточиться на чём-то кроме запаха кошмарно сложно. Он даже почти ныряет носом в стакан с кофе, лишь бы вдохнуть чего-то безопасного, но сознание всё равно неостановимо плывёт. И кожей ощущается, что за ним следят. Неотрывно ловят каждое движение, будто одними глазами загоняя в ловушку, как глупого зверька — от этого мозг требует спасаться, сделать шаг назад. Или два. Или восемьсот: убраться подальше. Куда-нибудь на улицу, где всё пахнет выхлопными газами, пылью и смогом мегаполиса. Чем угодно, лишь бы не чёртовым какао. Спрятаться хочется просто невыносимо — хотя бы просто выставить какую-то преграду между. Стену, например. Каменную и бронированную сверху самым твёрдым в мире материалом с алмазной крошкой. Твердеет пока только в штанах, а сзади становится мокро. Совсем немного, но внутренне Арсений всё равно тихонько воет, а тело сводит сладким спазмом — и он прячется. Совершенно по-детски прикрывается бесконечно болтающей ассистенткой, чуть развернув ту за плечи. Даже голову пригибает, лишь бы как-то отстраниться, но толка ноль — нетипичные для омеги метр девяносто мешаются и тут; преграда для глаз альфы из этой девочки просто смешная. Отвратительно это всё до ужаса и так не вовремя, что просто бесит. Мозг требует не дышать. Не дышать, не смотреть, плюнуть на обязанности и отменить съёмку — работать в таком состоянии вряд ли возможно. Рядом с этим феромоновым вулканом тем более. Тело же хочет позволить коленям окончательно подломиться, а потом подползти вперёд, чтобы вжаться носом в чужую шею. Желательно без одежды. И людей рядом. А потом ножку вправо, ножку влево — и позволить красивому сильному альфе сделать с собой всё, что тому захочется. Господи, ну как только мозгов хватило заявиться сюда в таком состоянии? Двадцать первый век, а альфа не умеет в этику гона. Кусать собственные губы больно. На языке, кажется, даже чувствуется тонкий вкус крови, но это тоже к лучшему. Слова режиссёрки, уже почти минуту дающей указания всей команде, доходят как через стекловату. Половина смысла застревает там же, но Арсений всё равно кивает — вряд ли услышит что-то новое. Камеры потом он настраивает на автопилоте, а на вопросы световика отвечает слишком тонким голосом — выходят скорее вялые мяукания, но тот просто ответственно кивает, будто не обращая внимания. И слава богу; на осмысленный диалог Арсений не способен. Он прикрывает глаза, тихо выдыхая в последней попытке собраться, и даёт отмашку, что готов — хотя совсем нет, но через три-два-один щёлкает нумератор, и ощущение жадного взгляда, гуляющего по телу, ненадолго пропадает. Хотя лучше бы осталось — от него можно было хотя бы частично прятаться за камерой, а от хриплого голоса, разносящегося по боксу, прятаться некуда. Ноги слабеют так резко, Арсений пугается. — Всем привет, друзья, меня зовут Антон, — говорит парень, резко включаясь и полностью меняясь в лице. И улыбается прямо в его, Арсения, камеру так, что приходится пропустить вдох. Уже второй, как будто в лёгких для кислорода совсем нет места. Там, в общем-то, и правда нет. Всё забито какао, словно его туда насыпали через воронку. Какой-нибудь Несквик, который пыльный и с острыми гранулами сахара — по-другому это щекочущее чувство в груди объяснить сложно. Арсений в это очень хочет верить — иначе пиздец. Антон, значит. Антон, который бесконечно облизывает свои губы и не сводит глаз с камеры, за которой в полутени софитов прячется Арсений. Взгляды на себе он чувствует кожей, будто ни темноты, ни стоек камер не существует. Зажмуриться не помогает тоже; и на висящий в воздухе запах можно вешать топор. Этот Антон говорит что-то про свой возраст и Воронеж, сотрясает воздух сопением и грохотом своих браслетов. Шутит, умело отыгрывая маску весельчака, а в голове Арсения его слова остаются разрозненными обрывками хриплых интонаций — смысл уловить получается с трудом. Вся концентрация уходит на попытки унять жалкую дрожь и океан слюны сглатывать потише. Грань, на которой Арсений балансирует, находится где-то между «очень плохо» и «невыносимо». В голову даёт не хуже десятка шотов текилы подряд и залпом; без соли, лайма и ощущения твёрдого пола под ногами. К крупному плану тяжёлых печаток он вообще не готов — на эти пальцы смотреть тоже невыносимо. Длинные, ровные. Антон крутит ими свои кольца без остановки. Наглаживает их любовно, фыркая и рассказывая что-то про каждое — весь такой мягкий в движениях, как плюшевый мишка. В нем будто ни грамма пошлости — и в мониторе ведь он именно такой, таким будет и на монтаже. А то, что голова от его запаха идет кругом, уже проблема Арсения. Проблема, забивающая лёгкие по самое горло; он фальшь этой плюшевости видит насквозь, всем собой чувствует. От неё же сжимается всем телом, чтобы не течь так сильно. Жаль, что не помогает; и зажмуриться, не смотреть не помогает тоже — просевший голос обволакивает со всех сторон, выкинуть из головы мысли об этих пальцах кажется невозможным. Антон мог бы засунуть их в Арсения прямо так, ничего не снимая — разве что стянув под задницу узкие джинсы, прежде чем нагнуть его прямо на этом низком столике. И трахнуть вместе со всеми этими массивными имперскими побрякушками, громко хлюпая внутри смазкой. Так, чтобы Арсений кончил без рук. Желательно дважды. А потом ещё разок. Становится нестерпимо жарко, мир перед глазами плывёт водопадом. Арсений из этого момента хочет просто удалиться. Физически вырезать себя отсюда и вклеить в одну из тех воображаемых картинок про тихий и спокойный день, где он с воздушными девочками-омегами любуется блестящими колечками. В этой реальности ему не нравится, но всем плевать. Вокруг него три беты, которым недоступен происходящий пиздец, и равнодушная к чужим запахам альфа с меткой. Арсений вряд ли так сильно завидовал кому в своей жизни так же сильно, как им. — Суперкласс? Суперкласс, — кивает сам себе Антон, залипая взглядом прямо в Арсов объектив с приоткрытым ртом, и подмигивает. Сука. На джинсах сзади скоро будет мокрое пятно. Спереди, впрочем, тоже, а этот гусь не замолкает. Продолжает вещать, раздражающе улыбаясь — ёбаный профессионал. Заявляет гордо, что любит массивные браслеты, ну каков модник! А Арсений любит массивные члены и не течь на работе ниагарским водопадом, но как будто его тут кто-то вообще спрашивал. А ведь он и сам профессионал, каких поискать. Однажды снимал рекламу геля для душа с тремя горяченными накаченными альфами в пене и даже бровью не повёл, а тут этот. Крашенный, в дебильных очках и с кучей металлолома — сбил ему все настройки и спутал карты. Провонял всё своим приторным какао, а теперь сидит, про свиней с крыльями болтает, пока Арсений перестать трястись осиновым листом не может. Всё из-за него. Никогда раньше он так не плыл на работе; никогда раньше он не хотел стать этой свиньёй с крыльями, чтобы вспорхнуть под самый потолок и свалить подальше. Или спикировать прямо на чужие колени. Желательно голым. Краснота заливает всё лицо по самый лоб и ощущается жаром: вокруг будто разгорается настоящий пожар. Впрочем, ещё немного, и Арсений сможет потушить его собственной смазкой — так много её становится; прямо пропорционально злости. Такой же горячей — на себя, ебучую омежью физиологию, тотальный недотрах и этого Антона, конечно. Но сил на эту злость катастрофически мало — тело способно только кое-как делать свою работу и течь. Ему сейчас очень не помешала бы пробка с подавителями. Или обычная — желательно облизанная альфой и вставленная его же руками. Сука! Мышцы живота напрягаются так сильно, что завтра там просто обязан появиться пресс. Прорисоваться сильнее, точнее — он у Арсения вообще-то и так есть, но в этой ситуации толку от него ноль. А длинная футболка — единственное правильное решение этого дня. Но Антону как будто тоже наконец-то становится тяжело — вена на его шее от напряжения готова, кажется, лопнуть. И голос хрипит уже заметно, когда он говорит про какой-то там бриллиант, хмурясь всем своим воронежским лицом, а Арсений абсолютно паскудно этому радуется. Страдать в одного он не подписывался — хотя и вообще ни на что из этого не подписывался, но что есть, то есть, а весь пиздец не должен доставаться одному. У него уже мышцы от напряжения болят, а мысли о том, как хорошо было бы на это ебучее воронежское лицо сесть, уже утомляют. Щетина бы очень сладко колола нежную кожу бёдер, Арсений уверен; но пока колет только под рёбрами, когда Антон говорит про каких-то драконов. Сцепленных, сука — слышать даже намёки на это невыносимо. От взмокшего альфы с подрагивающими руками — втройне. Тот шутит о чём-то, пытаясь справиться с замочком даже на вид тяжёлой цепи, рассказывает, какой он надёжный, а Арсений тихий злорадный смешок сдержать не может. Ибо нехуй. Будь его воля, он бы эту цепь затянул потуже и оставил бы на подольше, чем пять дней. Этим мыслям хочется улыбаться. Гаденько, карикатурно, потирать руки, как злодей из детских мультиков, но не получается: Антон на него такой взгляд кидает, что, кажется, ещё секунда, и этот замок он просто сломает зубами, психанув. А цепь порвёт. А потом и самого Арсения вместе с его камерой. По бедру вязко стекает капля смазки. Закушенная в сотый раз губа уже болит, а до того, чтобы упасть на пол и бить по нему ногами, громко крича, остаётся всего ничего. — Давайте, может, перерыв, — абсолютно утвердительно предлагает Антон и с таким видом откидывается на спинку кресла, будто смену на вахте отпахал, а не болтал на камеру каких-то минут тридцать-сорок. Плюшевый медведь в нём выключается как по щелчку пальцев. Даже брови заметно опускаются, возвращая всю истинную тяжесть взгляду — прицельному и снова мутному. Арсения им пробирает до костей; а потом Антон бесстыдно тянет носом воздух, не отводя глаз, и последняя нервная клетка взрывается маленьким синим фейерверком. Ну сука, сквозь зубы шипит Арсений, набирая полную грудь воздуха — хуже уже не будет. И терпеть всё это в одного он не собирается. Скорее откроет какую-нибудь клинику по смене вторичного пола и сам же первый это сделает, если к концу рабочего дня задница — или хотя бы мозги — не потекут уже у этого гуся. — Вы как-то тяжеловато дышите, — наигранно-заботливо тянет он, выходя из-за стойки камеры. Жалеет, правда, тут же — спазмом возбуждения живот сводит так, что хочется скулить, а сохранить лицо кажется чем-то почти невозможным, но он справляется. Каким-то чудом буквально о собственные слова не спотыкается, и елейно продолжает: — вам, может, водички? — Мне бы лучше гримёра, — хмыкает Антон, почёсывая подбородок. Взгляд отводить даже не думает, судя по всему. — А что такое? — почти не притворно удивляется Арсений, ожидавший… чего-то другого. Его так сверлили глазами с самого начала мотора — чтобы что? Даже без шуток обойдётся? Антон в них умеет, Арсений слышал. Приколы такие себе, конечно, но тем не менее. И без намёков тоже? — Жарковато тут. Тон, кажется, — улыбается он одним уголком губ, прищуриваясь, — потёк. Слюну Арсений сглатывает так громко, что слышат, кажется, все вокруг. А у Антона вслед этому дёргается кадык; козёл. — До самых колен прям, ага, — рявкает от такой откровенной наглости Арсений, и жестом подзывает визажистку. А потом просто смывается из бокса куда подальше, чтобы остыть. И собраться. С мыслями хотя бы, если тело сотрудничать отказывается; тишина уборной для этого вполне подходит, пусть там и воняет хлоркой вперемешку с тошнотворным дешёвым освежителем. Ледяная вода почти не охлаждает, но Арсений с таким упорством плещет ею в лицо, что скулы сводит только сильнее — челюсти, оказывается, были так сжаты, что вернуть их в нормальное положение оказывается почти больно. Этому Антону потом бы счёт за стоматолога выставить. Крутить задницей перед зеркалом, чтобы оценить масштаб проблемы — унизительно. Футболку приходится задирать чуть ли не до подбородка, а шею выворачивать под каким-то анатомически неправильным углом, но Арсения радует хотя бы результат. Есть какая-то справедливость в этом мире, думает он, вытаскивая из диспенсера половину пачки бумажных полотенец. А вот белью повезло меньше. Его, с одной стороны, и снимать вообще не хочется, а с другой… трусы всё равно мокрые едва ли не насквозь. Момент, когда смазка пропитает джинсы, всего лишь вопрос времени. Их он решительно выкидывает в мусорку, закидывая сверху скомканными полотенцами. И будь что будет; а вот умыться лишний раз точно стоит. В боксе ничего нового. Пахнет так же густо, но ощущается чуть проще. К чужим феромонам, конечно, пронюхать до фонового состояния невозможно, но с проветренной головой всё кажется менее острым. Или просто дело в том, что Антона не видно. Арсений, замерев в дверях, даже осторожно крутит головой, стараясь придать взгляду максимальное равнодушие, но в том кресле пусто, и ни около режиссёрки, ни около окна — и вообще нигде — его нет. Облегчённый выдох вырывается как-то машинально, но: — Освежились? — куда-то в затылок, очень близко и совсем негромко. Так, что тело замирает само собой, а горло сводит спазмом, когда через миллисекунду горячий запах какао с нотками табака накрывает сразу и полностью. Подкрался, как шпион, сука. — Я вот да. — Я, — охрипшим голосом начинает врать Арсений, но тут же прокашливается, весь подбираясь. Он понятия не имеет, зачем вообще отвечает ему. — Я чай пил. — И как, вкусно было? — сзади слышится хмык, и Арсений точно знает, что там за самодовольная отвратительная улыбка сейчас на лице. Это тоже бесит; он медленно разворачивается на пятках, игнорируя тяжесть внизу живота от такой близости, и, так же отвратительно улыбаясь в ответ, говорит: — Гораздо вкуснее, чем, скажем… какао. Стоять вот так, лицом к лицу, нервно. Тревожно, волнующе — как угодно, только не спокойно, особенно когда Антон опирается рукой о дверной откос прямо рядом с его плечом. Почти касается; а у Арсения сбивается дыхание — такой он высокий и… просто большой. Держать это дурацкое выражение лица, когда из задницы едва ли не течёт от такой близости, становится ещё сложнее. Как и не опускать взгляд с нахальных глаз на влажные губы, не следить за изредка скользящим по ним языком. Собственное сердце стучит где-то в желудке, но чёрта с два он даст это увидеть. Хотя он бы дал. Просто и прямо с разбега, в этой самой убогой формулировке, встреться они где-нибудь… где-нибудь в баре, например, или на улице. Да хотя бы в одном лифте — и желательно без камер. Где-нибудь, где не работа, и без вот таких приколов, замешанных на безответственности. Тут же всё совсем по-другому. Тут — чистый абсурд и фантастически идиотская самонадеянность альфы. Ему, наверное, в детстве не говорили, что в гон лучше дома посидеть, в кулачок подрочить, если пары нет. Арсения такое бесит до нервной трясучки. И становится только хуже, когда Антон снова паскудно усмехается. Бровь свою раздражающую вскидывает, а после совсем растаптывает все нормы приличий, когда наклоняется ещё ближе, к уху, и тихо мурлычет своим дебильным низким шёпотом: — Зато к какао отлично подходит хороший виски. И подмигивает, козёл, отодвигаясь разве что на ничтожные пару сантиметров — продемонстрировать, видимо, свою улыбку паршивца во все тридцать два зуба. Арсений её стереть с его лица хочет больше, чем дышать; ладонь буквально чешется от желания, но поддаётся он менее незаконным инстинктам — протестовать. Против всего, что бы ни сказало это двухметровое недоразумение. И какой вообще извращенец будет смешивать такое. — Это тут вообще при чём? — раздражённо выплёвывает он, сразу же запинаясь о подвох, который чувствует буквально жопой, а сообразить не может. И глаза округляет, когда доходит. А Антон моментально заливается таким смехом, что поджигаются не только щёки, но и кончики ушей. Совсем не в стыде от медленности своей соображалки, и не от руки, как-то незаметно оказывающейся на его плече, пока Антон откровенно ржёт во всю силу своего фальцета. Ну каков козёл! Козёл без понятия о личных границах по всем фронтам — ладонь жжёт плечо даже через футболку. Её он скидывает, дёрнувшись всем телом. Это просто возмутительно. Но горячо. Но возмутительно. И плевать, что по спине мурашки и краснеет шея. За без малого тридцать три года Арсений про собственный запах слышал разные версии: кому-то он казался пряным ликёром, кому-то — крепким бурбоном, а кому-то — вроде его последнего бывшего — портвейном «три топора». Бывший, конечно, отправился на хер — хоть и не поэтому, — и Антон сейчас отправится вслед за ним. Какую же наглость надо иметь, чтобы комментировать запах незнакомого человека! И неважно, что Арсений сделал это первым. Всё равно во всей этой ситуации виноват Антон. Хотя спасибо, конечно, что обошлось без убогих фраз про запах нетраханного омеги, но не от всего сердца. Разбивать кулак о чьё-то лицо в планы не входило, хотя от правды это было бы недалеко. Очень близко, точнее, и это тоже бесит. Настолько, что ещё секунда, и из носа повалит пар. Это из-за Антона этот виски, или что там вообще было, стал достоянием общественности, пусть и только в его же, Антоновом, лице. Из-за него бельё Арсения сейчас валяется на дне мусорки, похороненное под кучкой бумажных полотенец. И именно из-за него теперь переживать придётся втройне, потому что из-за накатывающего в самый неподходящий момент возбуждения уже трясутся руки. И в крови адреналина уже больше, чем самой крови. Которая в венах уже закипает. Арсений сжимает кулаки, чтобы истерично не ткнуть этого человека пальцем в грудь — будет почти не насилие, если не перестараться, — и набирает побольше воздуха, чтобы высказаться, но его опережают. Отсмеялся, гусь дурацкий, а теперь даже поник как-то — неужели наконец-то дошло? Или лицо Арсений сделал настолько страшное? — Простите, я, наверное, не должен был, — виновато — совсем на пол-шишечки, правда, — говорит Антон, чуть выставляя вперёд руки, и так же едва-едва виновато улыбается. Раздражение с возмущением это, конечно, не гасит. — Просто вы так… — Что я так? — цедит Арсений, прикрывая веки, чтобы под ними закатить глаза — хоть кто-то из них двоих должен быть воспитанным. Или таким казаться: за этот час в своих мыслях он трахнулся с этим альфой во всех возможных позах, вряд ли это может коррелировать с хорошими манерами. С другой стороны, дальше собственной головы это не вышло, так что и доказательств нет никаких. — Просто… — продолжает Антон, вздыхая, — вы так пахнете, что я… Бля, да, не надо было этого говорить, знаю-знаю! Ни тогда, ни щас, просто вы первый сказали, ну я и охуел, понимаете? Господи, блять, материться же тоже не надо, чёрт. Я, в общем, это… Извиняюсь, да? Ради этого растерянного — наконец-то — выражения лица Арсений готов отдать многое. Ну, рублей сто, например — мелочь, а так приятно. Даже злость внутри немного сдувается, и почему-то хочется улыбнуться. Где там тот самец, полчаса подряд раздевавший его глазами? Вместо него какая-то самса с глазами, которая только и умеет, что ими хлопать. — Извиняетесь, да, — цокает Арсений и, развернувшись, уходит. Остатки сил и терпения тратить на это не хочется. Вторая часть съёмки даётся полегче — она короче, всего-то пара колец и браслет. Взгляд с Арсения, правда, никуда не девается, но теперь хотя бы не ощущается лазерным прицелом снайперской винтовки. Идеально откалиброванной, в руках умелого стрелка, палец которого на спусковом крючке не дрожит. А Арсений теперь позволяет себе рассматривать в ответ. Тело существовать в режиме постоянного возбуждения почти привыкло — не привыкло разве что к резким, скручивающим внутренности всплескам огня, который доходит даже до щёк, но их проживать уже получается лучше. Губы, правда, от постоянных укусов болят — хотя лучше бы болели от чужих. Вот то ли дело губы Антона: полные, большие, наверняка мягкие и красиво очерченные; укусить их было бы неплохо. У него, должно быть, вообще всё большое. И рот, и уши, и рост — значит ли это, что в штанах… Жаром окатывает снова, даже пульс учащается, и стон сдержать не получается. На него оборачиваются примерно все, а Антон… Антон и не сводил глаз — как удобно, как будто в камеру же, — поэтому просто склоняет голову вбок с идеально читаемым «а я же говорил» на лице; гусь хренов. Хотя через секунду глаза всё равно темнеют. Ощущение, что круг замкнулся и пошёл на второй заход, стучит маленькими отбойными молоточками прямо в висках. — Зуб заныл, не обращайте внимания, — тихо отмазывается Арсений, и даже страдальческое лицо не строит — оно и так на месте. Господи. Какое тут стоп-слово или где какая-нибудь волшебная таблетка? Этот день его доведёт если не до инфаркта, то до первых морщин или седых волос — точно. Нужно было подрочить в перерыве — второй раз за день на одни и те же грабли. Скоро Арсений станет профессиональным танцором на них, если продолжит на Антона смотреть. А не смотреть и нельзя — это как минимум работа. Горячая такая, с кучей звенящего металла на великолепных пальцах и с бесячим красивым лицом; его даже дурацкие очки и отросшие корни не портят. И щетина смотрится отлично: густая такая, неровная, на ощупь должна быть жестковатой. Арсений такое любит; особенно когда слегка колет шею во время поцелуев за ухом. Думать о ней вечером с тем новым вибратором в заднице Арсений, конечно же, не будет; много чести. Это только сейчас он, как-то незаметно отлетев мыслями в параллельную вселенную, представляет, как проезжается по колючему лицу бёдрами, пока в реальности Антон записывает прощание — после ничего такого не будет. Будет только хорошее порно. С каким-нибудь совершенно непохожим на этого козла альфой. Гладковыбритое лицо будет основным критерием. И никаких осветлённых ёжиков на голове, только кудряшки — для хорошего контраста между миленькой внешностью и жёсткой властностью с диким темпераментом. И без долгих прелюдий: пришёл, увидел, взял — идеальная последовательность. Дольше трёх минут он всё равно не продержится; остаётся просто надеяться, что из всех триллионов миллиардов гигабайтов роликов ему подвернётся именно такой. Желательно прямо на главной странице. Если до вечера он вообще доживёт, а не утонет в собственной смазке, затопив заодно и всё вокруг. Дома он первым делом выкинет стоящую в шкафу на кухне банку Несквика, если окончательно не поедет кукухой. Ни одна съёмка на его памяти не выматывала так сильно. Ни на одном свидании эмоции с гормонами так не изводили — и это даже не оно. После стоп-мотора приходится собираться на третьей космической. Она включается самостоятельно — сбежать побыстрее хочется невероятно, ничего хорошего тут всё равно не светит. Арсений разве что аппаратуру убрать второму оператору не доверяет и делает это сам, хоть и свежий воздух ему нужен… ну, как воздух. Хотя лишние десять минут кажутся натуральным мучением. А Антон, кажется, и не торопится особо. К сожалению. На него Арсений косится осторожно: тот сидит своей дурацкой задницей прямо на подоконнике, приминая спиной опущенные жалюзи. Стирает грим ватным диском даже не глядя в зеркало. В приоритете у него явно не остатки тональника под бровью, ну какая честь. Фыркается на это как-то машинально. Ну и ладно. Арсений просто мысленно шлёт его на хер: какой-нибудь очень далёкий, с которого дороги в обратную сторону нет и в ближайшую примерно вечность не будет. Он этому даже улыбается секунды три, пока ищет свой рюкзак, на ходу вызывая такси. Всё это закончится, как только он закроет входную дверь с другой стороны. Хотя будет это вряд ли скоро: улица окатывает его водой сразу же, стоит переступить порог здания. И то ли это закон подлости, то ли небо оплакивает его упокоившиеся в покоцанной пластиковой мусорке трусы, но факт остаётся фактом. Дождь льёт не просто как из ведра, а скорее, как из цистерны; чёртово такси обещает приехать аж через целых семнадцать минут. На секунду Арсений задумывается, точно ли он всё ещё в Москве, или сердце всё-таки не выдержало, и он попал в ад. Ад, размером в три квадратных метра; ебучая входная группа из двух дверей и двух стен с полом, украшенным грязными следами чужой обуви. И даже тут всё провоняло какао. Этот запах, кажется, не исчезнет отсюда никогда, а Арсений даже глотка желанного свежего воздуха сделать не может. Такой себе выбор — мокнуть всему полностью или только сзади. Приложение такси показывает всё те же семнадцать минут и красные дороги, а уровень зарядки — минут двадцать жизни. Или пять, если зайти в Инстаграм, чтобы скоротать время. — Ого, да тут… На этот голос Арсений мученически закатывает глаза и разве что не шипит дико кошкой. Или шипит: — Никаких. Комментариев, — отрезает, резко повернувшись. Улыбка у Антона, само собой, всё та же идиотская, игривая, ничего хорошего не предвещающая. Слушать его какие-нибудь аллегории о мокром желания нет никакого. — Я просто хочу сказать, что… А Арсений просто хочет упасть на пол и проораться, вкладывая в громкое истошное «ААААААА» всё, что накопилось за эти несчастные пару часов. Но пол слишком мокрый и грязный. — Антон, — перебивает его Арсений, не пряча всю свою обречённость и усталость в голосе: вдруг поможет, и от него отстанут? — А я просто хочу дождаться такси. В тишине. И побыстрее попасть домой. Такой вот у меня круг интересов, понимаете? Вместо ответа Антон мычит и поджимает губы. Вот и ладненько; Арсений от него сразу же отворачивается, едва не вписываясь лбом прямо в стекло двери. За ней долгожданная свобода — она, такая серая-бетонная, совсем близко. Она пахнет свежестью и прибитой дождём пылью, и нужно просто ещё немного потерпеть. Постоять тут, дыша помельче, и выбрать себе самую интересную лужу для рассматривания. Одна кажется просто идеальной: жёлтая парковочная разметка делит её пополам, а капли дождя на поверхности красиво расходятся кругами. Самые большие пузырятся, обещая вскоре хорошую погоду — вполне оптимистично, Арсений бы этого искренне хотел. Желательно прямо сейчас. И ничего ведь не предвещало; просто сегодня, видимо, всё против него. Не только собственное тело, уже измотанное бесконечным бредовым возбуждением, но даже погода. Белые кеды — ещё одна ошибка этого дня. А самая большая ошибка сопит где-то за спиной. Антон стоит там, мнётся с ноги на ногу, звенит своими кольцами-цепочками на каждое движение, рюкзаком шуршит — звуков от него столько, что заземлиться о красивые пузырьки на луже получается всё тяжелее. Он даже дышит раздражающе громко, ну что за человек! У Арсения в кончиках пальцев снова поджигается раздражение. Оно медленно, по сантиметру за вдох перетекает к кистям и ползёт выше. Щекочет противно в плечах, а где-то в груди мешается с запахом какао. Сука. Арсений вздыхает. — И чего вы тут стоите? — недовольно спрашивает, поворачиваясь и складывая руки на груди. — Такси жду, как и вы, — ровным голосом отвечает Антон, самую малость скашивая взгляд в его сторону. — И как вы узнали, что я его жду? — Сами сказали. Антон жмёт плечами и хмыкает, а потом просто отворачивается, будто не претендуя на продолжение диалога. Ему ещё бы пару градусов левее, и он будет смотреть в стену, как кот. Ну и отличненько; пусть лучше туда, чем на него. Арсению всё равно с ним разговаривать особо не о чем. Обещанные семнадцать минут тянутся уже, кажется, вечность. Или не кажется: приложение, коротко дзынькнув, радует оповещением о задержке. Неутешительные остававшиеся десять превращаются в унылые двадцать три, а у Арсения появляются антифавориты среди цифр. Шесть туда тоже входит — столько процентов зарядки осталось; приходится на всякий случай запомнить номер машины, прежде чем погасить экран. Даже лужа становится некрасивой; растекается бензиновыми разводами в небольшое озерцо, а пузырьки уже не появляются. Смотреть на неё теперь совсем неинтересно, как и на остальной потемневший щербатый асфальт. Первую минуту глаза ещё цепляются за мелкие выбоины и слишком светлые на общем фоне камешки, а после просто бездумно скользят по мокрой парковке. Дождь убил всю жизнь вокруг — мимо не ездят даже машины, не говоря уже о людях или, например, собачках. Серый бетон унылый невероятно. Смотреть на недвижимый мир надоедает до зубного скрежета. Единственным живым кажется только Антон. Арсений его видит периферическим зрением: как он то прислоняется к стене, то отходит от неё, чтобы замереть бесцельно через два шага; и телефон в руках крутит бесконечно. Живой, громко дышащий, высокий такой — в своих кроссовках с гигантской подошвой он стал ещё выше, чем был до этого на съёмке. Весь напряжённый, будто закрывшийся; это кажется даже забавным. Неожиданное новое в эмоциях этого дня и в тоске ожидания, сожравшей Арсения уже по самую шею — удивительно, что он на такое ещё способен. Или просто всё дело в Антоне. Он даже в этом монохромном мире выделяется слишком сильно, хотя и развернул своё поведение на сто восемьдесят градусов. Ни следа в нём уже от того альфы, который смотрел на Арсения с такой поволокой в глазах, что в ней можно было утонуть. Где тот, который подмигивал развязно и самоуверенно шутил о его запахе? С тем хотя бы было… неожиданно. А этот какой-то скучный, как мокрые стены за окном, на которых даже кривых граффити с членами нет. На контрасте даже кажется, что первая версия была интереснее. Она зажигала что-то внутри; эмоции всего спектра с ней хлестали через край и тело ощущалось как на ножах под адреналиновой капельницей, а сейчас… сейчас только усталый монохром вокруг и приглушённый двойным стеклопакетом шум дождя. Неинтересно совсем и даже откровенно тоскливо в моменте, когда телефон снова дзынькает оповещением: время подачи машины только увеличивается пропорционально покраснению всех дорог в зоне видимости карты. Водитель на ломанном русском пишет «брат пропка извинись пожалуста», и Арсений сдаётся окончательно. Вздыхает вслух, закатывая глаза. Зарядки четыре процента, и ничем хорошим это всё не пахнет. Пахнет только какао: уже почти спокойно и ненавязчиво, но Арсений, кажется, даже микрон молекулы запаха теперь может распознать в воздухе. И прохладу тоски тоже. Вариантов развлечения катастрофически мало; бежать отсюда некуда, пропуск уже пропикан. Эта статика выматывает сильнее любой активности, а тягучие философские мысли в голову не лезут вообще. Зато всплывают прежние, теперь уже, правда, по-дурацки шкодливые. Арсений не то чтобы мстительный, но хитрая улыбка как-то сама осторожненько растягивается на губах. Чёткого плана у него нет. И даже размытого нет, зато есть обратный принцип самурая, в котором существует только цель. Этого Арсению достаточно — импровизировать он умеет неплохо. Бесить людей — тоже, это вообще врождённый дар, а с таким экземпляром под боком упустить шанс просто грех. У Антона выдержка знатная, уже проверено, и потыкать палкой в её границы и пределы должно быть как минимум занятно. Как максимум — откровенно весело. В конце концов, его собственное терпение сегодня не просто проверили, его натурально выебали в хвост и в гриву. А Арсений всё-таки чуть-чуть мстительный. И ещё немного беспринципный. Самую малость и только в таких случаях. Полный всратой решимости, он к Антону разворачивается сразу всем телом, цепляя на лицо самую игривую маску из всей коллекции. Получается идеально, будто ни один мускул не транслировал всю ту тоску, что была там ещё минуту назад; сам себе он хотя бы за это уже ставит десять баллов. И ещё пять, когда приваливается плечами к двери, закусывая губу. И смотрит сразу в упор, беззастенчиво — ждёт, пока альфа соизволит отследить его движение. На это требуется примерно секунда. Шикарное начало, многообещающее. — Что? — тут же спрашивает Антон, непонимающе дёргая бровью. — Ничего, — по слогам и почти нараспев отвечает Арсений, довольно прищуриваясь. — Я опять что-то сделал не так? От ноток обиды в его голосе Арсению бы хотелось испытать какую-нибудь неловкость, например, или обвинить самого себя в неком виде абьюза, но — нет. Чувство вины спит беспробудным сном где-то в самых пятках, не ближе. И даже не думает просыпаться, пока он сам довольно выдыхает и загадочно тянет: — Кто знает… И улыбаться не прекращает: результат уже неплохой, замешательство в глазах — почти зелёных, кстати; теперь хоть цвет видно, а не только огромный зрачок, — почти переливается неоном. Мелочное удовлетворение сладенько щекочет где-то в горле. — Я уже извинился, чего вы ещё хотите? На это Арсений мысленно усмехается, пока давит ещё более обворожительную улыбку, а потом говорит: — Вернуть своё бельё, например, — и облизывается медленно, намертво вцепляясь в альфу взглядом. Лоб Антона морщится в задумчивости так сильно, что не рассмеяться в голос катастрофически сложно, но сам он даже не шевелится. Стоит, будто с палкой в жопе и по стойке смирно — натуральная скала. А в альпинизме Арсений неплох. И задница у него для шлепкóв вполне подходящая. — А вам, э-э… по размеру не подошло, или что? — Утром подходило, — отвечает Арсений, по-кошачьи отталкиваясь плечами от стены и делая шаг вперёд, к Антону. — А потом случились вы. Стадии осознания на чужом лице выглядят живописно: сначала сильнее изламываются брови. Сдвигаются к переносице так, будто срастись пытаются; наглядно демонстрируют весь скрипучий процесс вращения шестерёнок в голове. А потом округляются глаза. Резко и так искренне, что стоило бы, наверное, переживать, не выпадут ли они из глазниц. Арсений не переживает. Его куда больше волнует запах альфы, становящийся плотнее в разы. Он вязнет в носу и почти физически ощутимо оседает на коже, согревает до взмокшей шеи, но это только усиливает азарт — как безошибочный индикатор правильности происходящего. И можно надавить ещё. — Ну же, Антон, а вы на что рассчитывали, когда решили заявиться сюда в самый разгар гона? — мурлычет Арсений, замирая на расстоянии дыхания от Антона. Антона, который смотрит на него сверху вниз с приоткрытым ртом; ужасно забавный в своей растерянности. — Нет у меня гона, — заторможенно сообщает он, — два дня ещё до него. — Какое совпадение, — ухмыляется Арсений, — а у меня нет течки. Но вот мы оба здесь, а мои насквозь мокрые трусы — нет. Хотите узнать их судьбу? Без карт таро, смс и регистрации. — Арсений, я… — Да ну что вы, Антон, не стесняйтесь! — бодро перебивает Арсений. — У нас ведь такой интересный совместный опыт, — а потом встаёт на носочки и тянется к его уху, чтобы выдохнуть тихое: — вы же так смотрели на меня… — Я думал, вы так флиртуете! Антон торопливо хватает его за плечи, останавливая — руки подрагивают, как и ресницы. И дыхание тоже: неровное, потяжелевшее, от него возбуждение пробивает током, будто прямо под дых, но Арсений не останавливается. — Да, именно такой у меня способ: флиртую сразу мокрой задницей, чтобы уж наверняка, — язвит, пытаясь скрыть неожиданную дрожь голоса, но быстро закусывает губу — не тот сценарий. В нужном варианте у него только наигранный томный взгляд из-под ресниц и тихий стон, когда пальцы на плечах сжимаются сильнее. — Тогда что вы делаете сейчас? — хрипит Антон, снова облизывая губы. Сохнут, наверное, у бедняжки от подскочившей температуры; ему самому про это вообще ничего не известно. Но в этом крохотном тамбуре и правда становится жарче, Арсений это чувствует отчётливо — футболка липнет к спине сильнее, а сердце стучит под двести ударов. В застоявшемся воздухе дышать уже почти нечем, всё вокруг пахнет Антоном, и скулить от этого хочется так сильно, что живот снова сводит. Но позволить он этого себе не может: времени до подачи такси, если верить внутренним часам, осталось минуты три-четыре, а Антон всё ещё не поплыл. Во всяком случае не так сильно, как хотелось бы. Поплыл только Арсений. Антон кончиками пальцев случайно касается кожи у ворота футболки, и это делает очень плохо — но сдаваться он ещё не готов. Только-только начало получаться, а с собственными слабостями разобраться можно будет уже через каких-нибудь тридцать минут. Дома, наедине с вибратором и без мыслей об этом человеке, конечно же. Сейчас нужно только невинным голосом переспросить: — Я? — и похлопать глазами, прежде чем снова потянуться к шее Антона, пользуясь его замешательством. И, уперевшись ладонями в его тяжело вздымающуюся широкую грудь, показательно шумно выдохнуть возле самого уха: — Чуть-чуть мщу. И отстраниться на социально-одобряемое расстояние, улыбаясь. Криво и, наверное, по-сумасшедшему из-за фейерверков адреналинового возбуждения в каждой клеточке тела, но очень довольно — лицо у Антона непередаваемо прекрасного цвета и ноздри красиво раздуваются. И уже не так важно, что собственное сердце бьётся где-то в желудке, а по бедру тоненько течёт. И подкашиваются колени. Но проблему неустойчивости Антон решает сам: резко разворачивает обоих и вжимает Арсения в стену — голова едва не бьётся о холодный керамогранит, но это остаётся незамеченным. По бокам упираются локти — захлопываются ловушкой. Высокой и сильной, надёжной, под напряжением; из Арсения писк вырывается такой жалкий, что на мгновение даже самому кажется, будто победитель очевиден. Но нет. Арсений точно знает, за кем будет последнее слово, а этот ультразвук был просто от неожиданности. Нужна всего пара секунд, чтобы пережить накатившее, и можно продолжать — они тут ещё не закончили. И зачем вообще заканчивать, если это так весело? Из Антона его альфа рвётся наружу, глаза готовы метать зелёные молнии, а дыхание так близко, что жжётся на собственном лице — великолепно же! Почти то, что нужно. С тем растерянным котёнком так играть было бы невозможно. Этот же даже умеет рычать. — Был бы не против узнать причину, — рокочуще-хрипло, напирая сильнее. Не физически — телом он почти не касается Арсения, разве что едва-едва задевает плечи, — просто давит всем собой, нависая скалой и припечатывая к стене диким взглядом. Дыхание от этого перехватывает. Оно вязким комом застревает в горле, но Арсений решительно сглатывает, чтобы правильно отыграть ответ. — Она кроется в гоне, который вы решили проигнорировать и явиться сюда, — «чтобы я мучился», добавляет про себя, но вслух только фыркает: — я уже говорил. И улыбается, как может. — А я говорил, что нет у меня гона! Антон бесится абсолютно открыто. Сопит и дёргает головой так, что цепи на шее звенят кандалами. Очень, очень близко, на расстоянии вдоха буквально — щёки у Арсения румянятся именно поэтому. Приходится взять секундную паузу, чтобы собраться, ответить что-то… нужное. Чтобы как ударом по голове прилетело, поставило точку. — А у меня нет течки, но почему-то от вашего запаха я всё это время мог думать только о том, как вы… — начинает уверенно, но слюна затапливает рот и говорить становится невозможно. Арсений почти захлёбывается ею и шумно глотает, не отводя взгляда — не по плану, но тоже неплохо. А кадык снова дёргается и у Антона тоже, зеркально — очень хорошо. Значит, медленно облизать губы под пристальным взглядом будет точно не лишним. — Как я — что, Арсений? Антон давит. И взглядом в упор, и голосом, и на плечи тоже — будто намертво впечатать в стену хочет. Арсений ему даже благодарен: ноги уже не то чтобы крепко держат, а тут такая поддержка. Что делать с остальным, правда, он не знает. Натянутая на лицо игривая маска трещит в такт грохота сердца. Раскалывается, кажется, с каждым ударом, а мозг чужим запахом туманится быстрее, чем хотелось бы. Хотя ему вообще не хотелось — это просто побочный эффект взбесившихся гормонов. И своих, и этого альфы. Эффект неприятный, мешающий. Раздражающий — а Антон им нагло пользуется, козёл, когда глубоко вдыхает прямо около лица. В открытую и не стесняясь, всей своей живой мимикой показывая, что обо всём этом думает. А потом ведёт своей дурацкой огромной ладонью по плечу вниз. Крепко, с нажимом. Соскальзывает с локтя на талию и уверенно лезет под футболку, чтобы сжать бок. Касание ощущается мокро, но Арсений не дёргается — позволяет; просто стонет в голос, когда кожу обжигает жаром и силой. Это всё специально, конечно же — альфам ведь нравятся стоны. Антону так точно: он напрягается весь и сильнее вдавливает его в стену, коротко рыкнув что-то не слишком цензурное. Такой высокий, большой, ставший будто ещё шире в плечах за секунду — то ли размерами своими пугать пытается, то ли альфьим авторитетом задавить хочет. Но перехочет. Арсений заставит: он не дуэль планировал, тут все преимущества должны быть у него. Антону просто везёт каким-то чудом попадать в моменты слабости. С ними справиться — раз плюнуть, если собраться, а обернуть в свою сторону и того проще. Можно, например, затянуть с ответом и заставить ещё глубже дышать своим запахом в ожидании. Или губу красиво прикусить, чтобы взгляд снова примагнитился. Или в спине прогнуться случайно и чуть податься вперёд, прямо в чужие руки, чтобы самонадеянный альфа воздухом подавился. Вариантов, в общем, много, целый каталог, и до выигрыша буквально пара ходов. Как в шахматной партии, расписанной от и до. Или даже всего один, если правильно подобрать интонацию для ответа. Антон уже должен быть промаринован достаточно, чтобы получилось добить одной фразой. — Как вы берёте меня пальцами, — выдыхает наконец Арсений, и голос как-то сразу получается правильным. Не зря он всё-таки считает себя неплохим актёром. — сначала. А потом… Океан слюны снова вяжет язык. Говорить сложно, а заканчивать фразу, наверное, уже бессмысленно: взгляд у Антона стекленеет и так, а о кипяточное дыхание уже можно обжечься. Чистая услада для глаз — восторг и что-то невероятное, рассыпающее мурашки по телу. Арсений своего добился, Арсений чувствует себя великолепно: альфа сходит с ума так явно, что хочется то ли радостно прыгать и самому себе аплодировать, то ли делать дэб, как придурок, чтобы под стать ситуации. А лучше всё вместе. Эйфория от внутренних метаний Антона ощущается выигрышем, сразу тремя золотыми медалями на шее и миллиардом долларов сверху. Ровно так, как и хотелось; а чужая ладонь, жёстко скользящая выше, под рёбра — натуральным салютом из блестящих конфетти над победителем. И напряжение его она выдаёт слишком явно. И даже неудобство не портит момент. Арсению абсолютно неважно, что эта твёрдая стена под крутой прогиб поясницы не подходит совсем, и что на рёбрах от крепкой хватки завтра точно будут синяки. На странно задранную шею тоже плевать. Какая вообще разница, как быстро затекают мышцы, если взамен можно упиваться этими искрами раскалённого сумасшествия из глаз альфы и пошире открывать рот, чтобы поглубже впускать его язык. И самому зарываться пальцами в короткие волосы, чтобы прижиматься ближе; чувствовать упирающийся в живот твёрдый член и не успевать думать о том, что результат получился какой-то странный. Мысль эта всего раз легонько касается самой окраины сознания, но Антон втискивается коленом Арсению между ног, раздвигает их шире — и голова отключается. Вообще всё вокруг отключается; становится блеклым и неважным, растворяется в ворохе ощущений от великолепной разницы в росте и горячих губ на шее. Остаётся только ловить маленькие фейерверки под закрытыми веками и подставляться под жадные касания. У Антона ладони большие наверняка именно для этого, и горячие. Они футболку задирают почти до самых ключиц — Арсений им не сопротивляется. Вслед за ними по коже подожжённым бензином разливается жар; контраст с холодным кафелем стены кошмарный. Он пробирает до самых костей и жжёт всё тело, когда эти ладони сходятся на заднице. Сжимают сразу жадно и беззастенчиво, притирают к себе — и мир из-под ног уходит окончательно. Секунда паники, выбивающая из сладкой ваты возбуждения, заканчивается в сияющих удовлетворением от задушенного вскрика глазах Антона. Действительно была всего секунда: Арсений не успевает даже осознать себя в пространстве, когда его перехватывают под бёдра прямо на весу, прежде чем с новой силой зажать между горячим телом и холодной стеной. А сразу после, не давая ни на что шанса, обрушиваются со всей своей грубой лаской. Приходится обхватить крепкий торс ногами сильнее. Вокруг не остаётся ничего, кроме укусов за ухом, влажных следов от языка, касающегося где придётся, и тянущей боли от засосов на шее. Остальное за пределами момента выключается, и только под глухой раскат грома случайно вспыхивает тревожное «не здесь», чудом пробравшееся в голову. — Антон, Антон, — между стонами бормочет Арсений, пока зубы ощутимо, до боли прихватывают ключицу. Оторвать его от своей шеи получается раз на пятый. Антон толкается бёдрами и дышит тяжело, как после кросса, и руками сжимает только крепче. У него губы припухшие и мокрые от слюны, а глаза совсем дикие, голодные. Сначала. А потом там мелькает осознанность. Даже испуг с крапинкой паники. — Блять, я… Прости, я не… — сбивчиво начинает Антон, но Арсений вцепляется в волосы, заставляя замолчать. Губами сделать это, конечно, хотелось бы больше, но риск снова раствориться во всём этом снова слишком велик. На эту попытку ушли все остатки самоконтроля. — Не прощу, — фыркает Арсений, стараясь вложить всю доступную язвительность, чтобы переключиться, и снова сжимает высветленные волосы, пока пытается отдышаться для ещё пары слов — дыхания кошмарно не хватает. — Нельзя же прям здесь. Он говорит это, пытаясь ловить здравый смысл за хвост, а внутри всё воет в непонимании. Глупое тело готово отдаться прямо в этом отвратительном закутке у входа под шум дождя и с риском быть обнаруженными буквально кем угодно. — А где можно? Арсений сильно сомневается, что Антон осознаёт смысл своего вопроса. Впрочем, винить за это он его не может; может только язвить, защищаясь от неприятной реальности, в которой вынужден собственноручно отрывать от себя эти восхитительные губы. — У тебя. У меня. В ближайшем туалете. Где угодно, где есть замок. Его взгляд проясняется через пару тяжёлых шумных вдохов. Понимания там, правда, всё ещё не появляется, а вместо какого-никакого внятного ответа Антон просто кивает и разжимает руки. Арсений едва-едва успевает справиться с ватными ногами и не приземлиться на пол жопой — это чистое везение. Равновесие поймать тоже получается с трудом — времени для этого Антон ему не даёт. Сразу тащит за собой на улицу, под дождь, чёрт пойми куда. Сам резво перепрыгивает через лужи своими длиннющими ногами и тормозит только за углом здания около одной из двух стоящих там машин. Всё слишком быстро. Арсений даже не успевает подумать о том, что это за нахрен, а уже Антон пикает брелком сигнализации и буквально вталкивает его на заднее сидение огромного чёрного внедорожника. Такие в интернетах называют «Трахо», Арсений видел. И сейчас это даже… неплохо. Или очень хорошо, хотя скорее прямо отлично, но вслух он только ворчит: — Вот это ты, конечно, пиздун, — и закатывает глаза как будто недовольно, пока с грацией новорождённого жирафа удобнее устраивается на Антоновых коленях, сразу же снова подставляя ему свою шею. — Такси он ждал. — Не придумал ничего другого, сорян. От этого ответа Арсений просто отмахивается и подставляет ему задницу; прямо в руки, круто прогибаясь в спине. Секса в машине, в которой не нужно втягивать голову в плечи, чтобы не заработать сотрясение, у него ещё не было. А хочется ужасно. И, очевидно, не ему одному: Антон тоже больше не медлит и хаотично трогает его, где придётся. Жадно, с нажимом скользит ребром ладони по шву джинсов и кусает в угол челюсти, оставляя потом ещё один мокрый засос чуть ниже — ощущается прекрасно. Горячо, великолепно, возбуждающе — вот это всё сразу, как и хотелось, но теперь нужно больше. И глубже. — Храни тебя какие-нибудь боги, если в этом траходроме нет презервативов, — выстанывает Арсений, когда Антон лезет ему под пояс джинсов, а он сам на последних секундах здравомыслия тянется к рюкзаку за антисептиком. — Ты же хотел мои пальцы, — бормочет Антон, судорожно пытаясь раздеть его прямо с флаконом в руках. Неловко и дёргано, так, что ткань почти трещит, но джинсы всё равно оказываются спущены, а футболка откинута куда-то на руль — удивительно, как только получилось вообще. Арсений бы прокомментировал это, не будь так занят расстёгиванием чужого ремня. А раньше ведь считал себя умеющим в многозадачность; сейчас же хватает исключительно на основное и чуть-чуть поязвить. Вязко вытекающая из задницы прямо на джинсы Антона смазка не делает его более покладистым — не после такого дня. — А ты всегда только первую часть предложения слушаешь? — Нет, только когда мне говорят что-то вот такое горячее, — зеркалит интонацию Антон, звонко шлёпая по голой ягодице, и сам тянет Арсения вверх, заставляя неуклюже перебирать коленями по сидению, чтобы стянуть свои джинсы с бельём. А потом отталкивает от себя за плечи, округляя глаза, когда, видимо, доходит: — Подожди, то есть ты не шутил про?.. Очередную победную улыбку Арсений не сдерживает: Антон просто великолепно давится воздухом. Трусы ради такого взгляда вообще не жаль, и даже взгляд с лица отводить, чтобы рассмотреть член, не хочется. — Ты пиздец, — заключает Антон, вдыхая, наконец, и грубо тянет к себе за шею. В губы врезается, кусает и лижет, снова надавливая на челюсть. Арсений от этой силы и упирающегося в живот члена где-то внутри себя тихонько скулит. В реальности же, в этой машине и сидя на Антоновых коленях, он скулит громко. Прямо ему в рот, полностью подчиняясь, и царапает плечи прямо через футболку. Как потом она с него пропадает, он не знает — слишком крепко жмурится, когда Антон без предварительных заигрываний и сантиментов в виде обласкивания поясницы и ниже просто касается сзади. Крепко прижимает к себе, голому-горячему такому, заставляя выгибать спину, и толкается внутрь сразу двумя пальцами. Длинными, ровными. Ощущаются они внутри, как и ожидалось всего час назад. Не ожидалось, правда, что Антон ими умеет вот так — дразняще сначала, неглубоко, и будто играясь. Его язык у Арсения во рту и того глубже, но отстраниться, чтобы высказать, Антон не даёт. За горло держит и целует, пока ужасно медленно двигает ими внутри. Будто гладит просто, козёл; приходится мычать в его рот, намекая. А потом задыхаться стоном, когда проталкивается уже тремя и по самые костяшки; компенсирует будто всё и сразу. Двигается с нужной скоростью, под нужным углом, снова присасываясь к шее — так, что голову ведёт нещадно, а смазка хлюпает оглушительно пошло. Живот сводит и бёдра дрожат. Где-то недалеко настойчиво сигналит какая-то машина, а Арсений впивается пальцами Антону в бока и на чистых инстинктах тоже кусает под ухом. Старается заглушить стоны в чужой коже, но получается плохо — Антон даже пальцами трахает так, что контролировать себя становится невозможно. А его какао пахнет так концентрировано, что тяжесть оргазма слишком быстро скапливается везде, даже в кончиках пальцев. — Представляю, как ты будешь сжиматься на моём члене, — игриво мурлычет Антон, резко вгоняя пальцы, а после замирает, чтобы мелкими движениями погладить простату. Мучительно приятно, но ужасно недостаточно, чтобы кончить. Царапает его Арсений специально, глубоко. И откидывается назад, упираясь лопатками в холодную кожу переднего сидения в надежде выровнять дыхание. Он эти слова воспринимает как намёк. Член внутри хочется невероятно, но Антон ожидания не оправдывает — просто тянется к нему и мокро лижет сосок. Втягивает его в рот и прикусывает, довольно мыча, а потом сжимает зубами, одновременно толкаясь пальцами сзади. Арсений вскрик не сдерживает; острой сладкой болью прошивает так сильно, что смазка из него ощутимо вытекает. Руки Антона уже должны быть по самое запястье ею измазаны. Когда пальцы с хлюпом вытаскивают, Арсений ожидает простых и быстрых дальнейших действий. Знает, что сейчас Антон просто наденет презерватив, поцелует его ещё разок, и, наконец, вставит ему, как и хочется обоим; а дальше дело техники с опциональными ласками. Но всё идёт не так уже на первом этапе: вместо того, чтобы взять резинку, Антон уверенно тянет руку к Арсову рту. Мажет влажными кончиками пальцев по приоткрытым губам и говорит — приказывает почти, так по-альфьи: — Оближи. Не то чтобы Арсений против, но фыркнуть хочется на каком-то подсознательном уровне. Это сильнее него, сильнее кроющего возбуждения — но не сильнее второй руки Антона, увесисто отпечатывающейся на заднице. Поторапливающей, блять, козлиной руки. Но рот он после этого открывает послушно и быстро, разве что успевает закатить глаза, пока подаётся ближе. Берёт сразу на всю длину, облизывает, как и было — господи — велено. Медленно скользит языком между пальцами по собственной смазке, втягивает щёки, пока Антон, не отрывая от его губ взгляда, пытается зубами разорвать фольгу. С натягиванием презерватива потом у него получается не менее неловко — вряд ли удобно левой рукой, и от вида его сведённых в напряжении бровей сдержать усмешку не получается. Антон за это давит ему на язык, и слюна вытекает из уголков рта; её он медленно размазывает, вытащив пальцы, и напоследок оттягивает нижнюю губу. Арсению бы хотелось не течь от этого так сильно, но такой возможности ему не дают. И благо, что смазкой заливается салон не его собственной машины. Хотя Антону, кажется, наплевать. Он просто сползает по сидению пониже, пока Арсений приподнимается, упираясь руками в сидение за его плечами. Как настоящий альфа крепко удерживает за бёдра, поглаживая большими пальцами взмокшую мурашечную кожу, и ловит взгляд, чтобы так же по-альфьи спросить: — Чё, ну мы же прям да? Заботливый такой, активного согласия хочет, ну просто чудо. Тот факт, что рука у него уже почти по локоть в чужой смазке, видимо, подтверждением намерений не является. — Ну можем о погоде попиздеть, например. Смотри, вон, как дождь зарядил, — язвит Арсений, вскидывая голову, чтобы убрать лезущую в глаза чёлку. — Щас земля влагой напитается. Вставь в меня свой член уже. Коротко рыкнув на это что-то непонятное, Антон всё же делает, как и просили. Входит сначала головкой, не отрывая взгляда от лица напротив, и, не давая привыкнуть, проталкивается внутрь. Медленно, по сантиметру, от каждого из которых рот Арсения открывается всё шире. Вряд ли красиво, но ему дела до этого нет никакого. Тут бы не забыть, как дышать, когда такое большое и горячее проникает глубже и растягивает под себя всё сильнее. Очень большое — особенно внизу, где узел; от мыслей о нём Арсений жалобно всхлипывает. Такой размер в себя принять будет… сложно. Охуенно хорошо, но сложно. Двигаться на нём получится вряд ли, его горячую пульсацию внутри лучше и вовсе не представлять, а мышцы после ещё долго не смогут закрыться. А если Антон кончит прямо внутрь, глубоко-глубоко, плотно натянув на себя, его сперма… Арсений рвано стонет, запрокидывая голову, и сжимается. Этот узел он в себя хочет без сомнений. Такими темпами, правда, получится только примерно через год: Антон осторожничает, сдерживается. Толкается мелко и много гладит-царапает, где дотягивается, хотя глаза темнее чёрной кожи сидений, а дыхание тяжёлое, даже сейчас на срыв. И ведь сам не двигается, как точно хотел бы, и Арсению не позволяет; лицо выцеловывает, пока привыкнуть к себе внутри даёт. Заботливый такой, будто школу благородных альф по классу бережной ебли закончил. Или размеры свои переоценивает — и тогда во всех своих «козлах» и «гусях» Арсений точно был прав. Хотя переоценивать, конечно, сложно; просто Арсений снова начинает злиться. И на себя, и на него, и даже на остатки связных мыслей в голове, потому что всего этого недостаточно. И губ на шее, и влажных дорожек от языка на сосках, и жамканий бёдер — недостаточно, когда хочется простого и примитивного. Чтобы грубо и сразу на всю длину, чтобы яйца звучно шлёпались, и голос срывался от стонов, но Антон продолжает тормозить. Приходится отцепить от себя его руки, мешающие нормально двигаться, и забрать контроль, чтобы наконец-то взять темп, который хочется. Пригнуть голову на всякий случай и насадиться сразу до узла. Быстро, резко, рвано выстанывая что-то нецензурное — и вот так всё ощущается, как надо. Член на каждом движении хлюпает смазкой и до дрожи хорошо проезжается по простате, когда Арсений прогибается в спине. Глаза закатываются теперь исключительно в неприкрытом удовольствии. Их вообще держать открытыми сложно и не хочется, но: смотреть на Антона в этот момент кажется удовольствием совершенно особенным. Как он кусает губы, тяжело выдыхая носом, как всем собой тянется к Арсению, чтобы провести открытой ладонью по бокам и животу. Как красиво его пальцы смотрятся на груди, когда скользят к соскам, чтобы сжать или оттянуть. Каждый по очереди, до лёгкой боли. И как от каждого тихого стона он сглатывает — это всё очень красиво. А ради его стонов — таких по-альфьи сдавленных, будто прорывающихся через тиски, — хочется сделать что-то ещё. Что-то большее, подтолкнуть, заставить отпустить себя. Подняться бёдрами выше, например, почти выпустить из себя член и сжаться, когда внутри останется только головка. И ещё раз, медленно; целовать при этом жарко и глубоко, а после потянуть за запястье и завести руку себе за спину. Самому обвести его пальцами натянутые вокруг члена мышцы и медленно протолкнуть в себя ещё два. Помочь подготовить — без узла Арсений всё равно с него не слезет. Наверное. Пальцы внутри уже кажутся чем-то сверх — не больно, но распирает до предела. И двигаться сначала сложно, хотя горячо даже от одного осознания. От него же мышцы только сильнее сжимаются, обхватывая Антона ещё плотнее. До стона на выдохе, непонятно, кому принадлежащего, но это не так важно. Арсения интересуют только хаотичные ласки и то, как медленно, по миллиметру буквально, получается принимать в себя Антона глубже. У него член уже пульсирует, а взгляд почти не концентрируется — но всё равно почти клеймит темнотой желания и жадностью; пальцы внутри двигаются медленно. Будто гладят, легко проскальзывая по смазке, но растягивают всё сильнее, когда раздвигаются в стороны. Позволяют опуститься ниже, взять больше. Хотя звание лучшего ковбоя этого города Арсению всё равно не светит — колени затекают ужасно. Ноги, несмотря на всю плавность и осторожность, трясутся совсем не в диком возбуждении. А тело, вопреки разлитому в каждой клеточке удовольствию, с каждым движением тяжелеет только сильнее. Ощущается чугунным и сложным в управлении, хотя всё внутри требует большего — насаживаться сильнее, быстрее, чтобы догнать такой близкий уже оргазм. Перестаёт помогать даже опора из крепких плеч альфы — приходится менять планы. Положить на одно их этих плеч голову, переставая мучить ватные забитые мышцы, проскользить губами по шее и самым мурчащим голосом попросить: — Просто выеби меня. Так, чтобы скрыть усталость. Арсений бы и в обычной жизни чёрта с два показал бы свою слабость — даже такую особенную. Он просто слез бы с чужих колен так грациозно, как только возможно, и упёрся бы грудью в матрас, сложив голову на руки. В пояснице бы прогнулся пособлазнительнее, чтобы произвести эффект, и даже сам раздвинул бы ягодицы потом, чтобы открыться посильнее. Заставил бы альфу слюной истекать и хотеть наброситься — но не сейчас. Сейчас для этого ему слишком много всего за один день, а вместо вшитого на подкорку желания покрасоваться только необходимость унять зверствующую внутри неудовлетворённость. Просто кончить; ярко и с узлом внутри. Тем более что к такому… объёму он уже привык. И благо что Антона сейчас не нужно просить дважды — сам явно вымотан тягучестью этого дня и стремительно спрогрессировавшим знакомством, хотя влияет это, кажется, только на его выдержку. Не на силы. То, как он сжимает Арсения за талию свободной рукой, упираясь пятками в пол, и мощно вскидывает бёдра, толкаясь сразу же на всю длину, говорит о многом. Говорит громко и чётко, звучно; явно давая понять, что до оргазма Арсению остаётся всего ничего, когда в него вбиваются так. Мощно, почти яростно, и ритмично. До тех самых шлепков яиц о задницу и с пальцами внутри. Оргазм расплывается теплом от живота и ниже, к ногам, стягивает мышцы так, что всё сжимается и напрягается. Арсений почти вытягивается струной, а короткие ногти безжалостно скребут спинку сидения — приходится тормозить Антона, хватаясь неверными руками за его бёдра, как получится. Целовать глубоко на последних толчках, когда тот неправильно истолковывает намёк, а после кусать его губы и отрываться, чтобы отдышаться — и это ужасно сложно. Желание поддаться моменту сильнее Арсения; хочется наплевать на всё, позволить плотно прижатым к члену пальцам продолжить двигаться внутри. Кончить, наконец, а не шептать, задыхаясь: — Хочу узел, — сбито и прерываясь на стоны, пока пальцами его всё ещё трахают, — повяжи меня. От этих слов, вышедших за пределы воспалённого возбуждением сознания, самого прибирает мурашками — тело требует этого немедленно. Требует заставить альфу надавить руками на бёдра и натянуть на узел, игнорируя слабое уже сопротивление мышц. Так, чтобы сжаться на нём до невозможности двигаться и только чувствовать пульсацию, пока внутри будет распирать слишком сильно. Желательно чтобы и руки в этот момент оказались беспомощно сцеплены за спиной, чтобы совсем без вариантов, пока альфа будет мелко-мелко толкаться, но это можно оставить на следующий раз. Невозможный следующий раз, о котором Арсений, конечно, даже не думает. И о том, как Антон мог бы просто впечатать лицом в свою грудь, надавить на поясницу, чтобы прогнуть сильнее, и заставить принять всё до последнего миллиметра — не думает тоже. Только глубоко дышит во всю силу лёгких, покрываясь мурашками в осознании, что под такой милейший запах какао его с узлом ещё не трахали. Он даже после пальцев входит с трудом. Антон давит на бёдра, опуская ниже, и сам вскидывается, толкаясь с оттяжкой — и с каждым миллиметром это всё больше становится похоже на пиздец, когда внутри оказывается так много. Горячего и распирающего так, что даже дышать сложно. На простату давит невыносимо, пульсация пробирает насквозь, а Антон не останавливается. Натягивает на себя до предела, гладит сзади одной рукой, и мелко толкается. Часто и с такой оттяжкой, что вдохнуть не получается от накатывающего оргазма — а потом вдруг хватает второй рукой под челюстью. И целует. Неподходяще нежно к жёсткой хватке пальцев, шумно выдыхая прямо в рот, и это как контрольный в голову. Арсений кончает, полностью оплетённый Антоном, окружённый его запахом, крупно вздрагивая всем телом и сжимаясь сильнее, когда альфа под ним наконец-то стонет открыто, в голос. Перед глазами будто свет выключается. На залитую собственной спермой грудь Антона Арсений валится, ни о чём не жалея. На это у него нет ни сил, ни желания: мышцы кажутся уже окончательно ватными, ими управлять сложно, а для того, чтобы хотя бы поднять голову, приходится несколько минут настраиваться. Настраиваться в мокрых потных объятиях, ни на секунду не расцепляющихся, под невесомые касания губ где-то у виска. Когда проясняется зрение и получается размять затёкшую шею, взгляд сам цепляет Антоновы джинсы и странную тряпку с принтом, способным одним своим видом вызвать наркотический припадок. Арсений такой ужас не видел даже в подборках хуёвых подарков для нелюбимых коллег на всемирный день катышков из пупка. Трусы с волком на их фоне выглядят верхом стиля и элегантной классикой. — Каков пиздец, — слабым ещё голосом ворчит он, брезгливо скидывая это нечто с сидения на пол трясущейся рукой. Заметь он эти трусы раньше, всё могло бы быть иначе. — Всё ещё думаешь, что я тут кого-то снять пытался? — лениво отфыркивается Антон, улыбаясь, и оставляет ещё пару крошечных поцелуев в волосах. — Просто других чистых не было. — Мало ли извращенцев, — Арсений пожимает плечами, удобнее устраиваясь на его груди в ожидании, когда узел спадёт, и подставляет второй висок чужим губам. — И ты из них — лучший. Поужинаем завтра? — шепчет Антон, а Арсений только хмыкает. Поужинают они сегодня, хочет Антон того или нет. А потом повторят, но в более подходящих условиях. В его кровати, например, рядом с удобной ванной. Там, где не будет вопросов, как привести себя в порядок двумя оставшимися влажными салфетками.