Брокенчип

Навязчивое воспоминание… В доме, куда его вернули после эмпураты, Дамус, то есть, уже Глитч, смотрит на ново обретённые конечности. Вместо ловких и гибких пальцев — три кривых когтя с ограниченной подвижностью. О музыке, которую он играл, придётся забыть, а исполнять песни ему запрещено по решению суда. И даже не в запрете дело! После того, как Трепан вывернул его наизнанку, он больше не созвучен своим старым песням. Но и вовсе не звучать не в силах! Сам не заметил, когда это стало потребностью? Запрещено петь, запрещено исполнять музыку — собой. Но есть разные инструменты и техники звукоизвлечения. Нечем зажимать лады на грифе? Так вот же его первая любовь: йильгра! У неё нет грифа, только ряд струн. Нечем перебирать их — можно бряцать. С такими когтями медиатор-то не нужен. Или даже… Он вспоминает, отчего пришлось делать напыление на пальцах, и проводит вдоль струны рёбрами полусжатых когтей. Скрежещущий взвизг ввинчивается в аудиосенсоры, пробирает до искры. Хорошо! Ещё! Аккорд скрежета и визга… Он скалит денты — нет, оскалил бы, если бы мог — звучит сам в унисон обезумевшим струнам. В помещении гаснет свет. Глитч выходит в онлайн. Архивы перепаковались. Он помнит всё, и даже неудачное пробуждение во время операции. Согласно логам и ощущениям, сейчас он практически исправен. И больше не пристёгнут к платформе. Он садится и впивается взглядом в ново обретённые руки. Шевелит синими пальцами, трансформирует левую руку в лебёдку и обратно. И ещё раз: залипательное ощущение! И ещё, и ещё, туда и обратно, туда и обратно. Шестерня — он не хочет думать, чья она — проворачивается в восстановленном блоке трансформации с лёгкой натугой и скрежетом. Бегут, повторяясь, сообщения о не критических ошибках, и можно сосредоточиться на них, а можно ещё — на своём новом, нелепом, асимметричном окрасе. Детали интегрировались, но активная краска не приняла единую цветовую схему. Весь корпус теперь пёстренький: золотисто-фиолетово-сине-красно... Ой, а вон и зелёненькая деталька затесалось! Не красиво, не весело — но отчего-то дико смешно! И он начинает хихикать, разражается хохотом… Бам-м-м! От удара ключом по шлему не только аудио, даже оптика даёт сбой. — Док, ну зачем? Бам! — Рэтчет! — Так лучше. Подъём и полная трансформация! — Рэтчет, а кто у нас был такой зелёный? Я не по-о… — Полная трансформация, я сказал. Док заносит ключ для третьего удара, Глитч уклоняется — и падает на свои четыре колеса. Растерянно замирает: позабыл себя в альтмоде. Неуверенно запускает мотор, проворачивает колёса вправо-влево, ёрзает взад-вперёд. В медбэе слишком тесно для ходовых испытаний, но что-то странное в конфигурации… А, вот же! Грузовой отсек больше не сопряжён с его самым вместительным подпространственным карманом. Этого кармана больше нет, и всего содержимого… Глитч трансформируется обратно, смотрит в лицо медику. — А где?.. Где? — Если ты хочешь спросить, куда пропало твое барахло, я тебя огорчу. Ваши субкарманы вывернуло при взрыве. Мне пришлось вычищать мелкие обломки из систем, и ничего годного для починки там не осталось. Глитч садится, где стоял, на пол, закрывает лицевую руками. Омыватель — ручьём, неостановимо. Кого или что он оплакивает? Погибшего — убитого собственными клешнями — Скидса? Йильгру работы Джойнтера: последнюю материальную память о сгинувших воспитателях, о всей той невозвратной благополучной жизни? Да хоть бы себя позавчерашнего: более целого и почти счастливого? Он ждёт очередного удара по шлему и боится дать сдачи волной. Быстро переспрашивает, хрипя и всхлипывая: — Рэтчет! А скажи! Что ещё я… должен знать… об изменении своей конфигурации? — Когда я выправлял лепестки твоей искровой камеры, я заполировал автографы оплавков, которые делали тебе эмпурату: «Т» и «Л». И третий глиф я не смог прочитать, он был в области сильнейших повреждений. Но экое дикарство, из тёмных времён! Трепан и Лоуб, да? Глитча снова пробирает смехом: от того, как превратно истолковал Рэтчет отметины на сокровенной части его корпуса. Нет, лучше говорить, лучше нести любую околесицу, чем попеременно рыдать и хихикать. Пожалеет ли он завтра об излишней откровенности? Да какая разница! Искре слишком больно и неуютно в чистой, без отметин, камере. — Да, меня изувечили Трепан и Лоуб. По воле Девятого из Двенадцати. Потерянный глиф — его. Но оплавки не коснулись моей камеры искры. Я начертал эти глифы сам. Чтобы помнить своих «энергоновых должников». Рэтчет присел напротив и бережно отводит руки Глитча от лицевой, заглядывает в оптику. — Сам? Вот же ты глючная живучая искорка! — в полях смесь возмущения, ужаса, сочувствия, — Малыш, пожалуйста, не пытайся восстановить эту шлакову гравировку. Так и погаснуть недолго, это я тебе как медик… Чем ранить себя, лучше отомсти и забудь! Только дождись полной интеграции, откалибруй системы, потренируйся. Развесовка корпуса изменилась, если ты не заметил. Глитч опускает взгляд, высвобождает запястья из пальцев дока, разрывает контакт корпусов. — Рэтчет, у тебя есть краска? Я не хочу ходить таким пёстрым. — Сенатского золота — нету. Есть тёмно-фиолетовая и серая. Устроит? Выжди сутки, может, всё-таки перелиняешь сам?