Скалы, берегущие родник

      …Цингэ помнил, что отец его был высоким и очень, очень красивым.       Тёплым. Добрым.       Он шёпотом успокаивал его, прижимая к себе, и укачивал.       А ещё отец был ярким, будто солнце.       Цингэ помнит то чувство, ту теплоту, что всё время его окружали.       Этот незримый свет подсказывал, куда нужно идти, чтобы увидеть отца.       …А потом был пруд.       И Цингэ слуги привели на церемонию отбора и оставили одного.       Солнца больше не было. Оно словно спряталось за горизонт, уснуло, укуталось в темноту и туман.       Не дозваться, не докричаться.       Не найти.       …А потом Рыбка испачкал слезами чужое ханьфу.       И снова ощутил теплоту и солнечные лучи, что пробрались под кожу и согрели изнутри.       Это было похоже на то, будто он всё никак не мог избавиться от холода, а потом Цингэ завернули в тёплое одеяло и отпоили чаем.       И лёд, который остался с ним после пруда, который лишь становился толще и твёрже, вдруг треснул и растаял.       (Отец вытащил Цингэ из пруда.)       — Тссс. Теперь всё будет хорошо.       Цингэ рыдает, и всё пытается спросить, точно ли будет хорошо?       (Ему не снится это? Может, он снова лежит на дне пруда и смотрит на то, как свет темнеет?)       — Точно. Я с тобой. Я тебя не брошу.       Цингэ знает, что он будущий воин и мужчина. А мужчины не плачут.       Но не может остановиться.       — Не переживай. Всё будет хорошо. — Обещают ему шёпотом.       Лю Цингэ всхлипывает.       Он верит не словам, но тому солнцу, что его обнимает.       …Наверное, у отца всё же был брат. Или кузен. Или дядя. Кто-то из семьи.       И этот человек пришёл за Рыбкой.       Цингэ помнит, как его обманул его Наставник, но ему кажется, что сейчас — всё иначе.       Сейчас он, лёжа с закрытыми глазами, может ощутить солнце совсем рядом.       За дверью.       …И от солнца к нему тянется незримая ниточка. Лю Цингэ зажмуривается и мысленно пытается ухватить эту нить, и она обдаёт его теплом.       Спустя пару мгновений дверь приоткрывается.       — Проснулся, ребёнок?       Цингэ вскакивает на ноги, отбрасывая одеяло, соскакивает зайцем с высокой софы и, будто испуганный зайцеголубь, подлетает к высокой фигуре у двери и обнимает поперёк живота.       (Когда он в последний раз обнимал отца, то не дотягивался ему даже до бедра.)       …И только потом окончательно просыпается.       Но испугаться Рыбка не успевает.       Фигура склоняется, и его обнимают в ответ.       Внутри всё дрожит от радости.       (Отец! Отец! Папа! Пришёл!)       — И никуда не уйду. — Обещает…       …Произносит господин Анг Найв.       Наверное, это неправильно. Так не должно быть.       Лю Цингэ же вчера мастер Гуюн вызвал и сказал, что господин Анг Найв — его новый господин. А Рыбка теперь — его наложник.       — Это просто бумажки.       А наложнику не пристало вешаться господину на шею и мысленно звать его отцом.       — А я не господин. — Возражают мягко и почему-то шёпотом.       …Но ведь Цингэ ощущает солнце. У папы такое было…       «Искать по отцовской линии», — шелестит беззвучно и без интонаций.       Господин Анг Найв чуть отстраняется. Присаживается на корточки, и почти снизу вверх глядит на Рыбку.       — Ребёнок. Ты теперь мой ребёнок. Мой первенец, мой сын… А твоего папу мы найдём.       …Наставник Вэй Лэйцзюнь кричал, что отец сдох под каким-нибудь боровом в борделе…       Цингэ сглатывает. Он не собирается снова начинать рыдать.       За приоткрытой дверью что-то шуршит.       — Там наша семья. — Тихо поясняет господин Найв. — Моя сестра — твоя тётя. Дядя и Вольф.       Его, Цингэ, семья?       А…       «Бордели, ивовые беседки, притоны, красные дома, чайные — нужно проверить все в радиусе двух сотен километров до заката. К рассвету зону поисков увеличить в два раза», — снова беззвучно шелестит в голове.       — Мы постараемся найти твоего папу. — Обещает господин Найв.       И солнце под его кожей греет сильнее.       (Как когда-то у отца.       Рыбка верит отцу.)       Это нелогично. Неправильно. Так не может быть.       Но Цингэ держится за руку господина Анг Найва (отца! Отца!) и старается не прятаться за его спиной, когда выходит из комнаты.       …Он видит чужие солнца. Не глазами, потому что когда зажмуривается — свет их не меркнет.       Солнца сплетают свои лучи друг с другом, а у Рыбки пока что — лишь несколько нитей, и все они касаются только того, чью руку он держит.       Наверное, это просто сон.       Цингэ себе что-то понапридумывал, и когда проснётся — всё развеется, как морок.       Как туман на рассвете.       Сестра господина Найва красива, будто покрытое инеем белое золото. У неё золотые косы и золотые украшения в них, белый с золотом удивительный наряд и голубые, словно целительский ручей на Цяньцао, глаза.       Она приподнимает тонкую ухоженную руку и касается протянутых пальцев Анг Найва.       И Рыбка слышит, как солнце под её кожей вспыхивает ещё ярче.       …Тётя Нитайлис.       Цингэ не слышал, чтобы её представляли, но отчего-то знает, что у неё именно такое имя.       Это как…       Солнце зовут солнцем, луну — луной. Нитайлис зовут именно так.       …У мужчины рядом с тётей волосы словно пламя. И наряд чёрный, странный, без деталей и украшений. Глаза голубые, будто он украл кусочки неба.       «Небо в меня влюбилось и одарило поцелуем!» — беззвучно смеётся Дядя. — «Подрастёшь — я и тебя научу!»       Лю Цингэ смущается и всё же отступает за отцовскую спину.       Это ведь сон. Просто сон о несбыточном…       «Можешь себя ущипнуть. Ты не спишь», — этот голос, беззвучный, бестелесный, звучит чётче всего.       Солнце под кожей последнего человека светит мягче всего, и занимает всё его тело. Отражается в глазах, не таких бледных, как у тётушки Нитайлис, но и не таких ярких, как у Дяди.       У этого человека самый невзрачный простой наряд. Светлые, будто созревшая пшеница, волосы. То ли хвост, то ли коса, и две тоненькие косички, что свисают с висков, с парой круглых бусинок на каждой.       …Паук-солнце.       «Павук-солнце», — улыбается глазами человек, — «угадаешь, как меня зовут?»       …Вольф.       Лю Цингэ незаметно щипает себя за руку, но не просыпается.       «Мне показалось, что он звенит на всех частотах?»       «Не показалось. И он нас слышит.»       Дядя моргает, и широко улыбается.       — Какой сильный цыплёночек! Тиса обрадуется, что у меня новый племянничек появился!       …Тиса — женщина, что согласилась быть с Дядей. Она добрая, и очень, очень спокойная, — проносится в голове.       Тётушка Нитайлис тянет к нему руку, и Цингэ непроизвольно отступает назад. Сжимает ладонь господина Найва, и, будто совсем маленький, прижимается к его боку.       …Отец его снова обнимает.       (Нет, нет! Не отец! Так невежливо даже думать в сторону господина…)       — Цингэ, послушай. — Мягко произносят вслух, и его лица касаются большие ладони, — мы все — дальние родственники твоего папы. Очень-очень дальние. Но наша кровь не размывается. Теперь ты мой ребёнок. И я тебя не брошу. И семья не бросит. Веришь?       Рыбка совершенно постыдно шмыгает носом.       Кивает согласно.       Он бы никогда не поверил господину Анг Найву.       Но он верит тёплому солнцу под его кожей.       …Такое было у его отца.       …Такое есть у его отца.       Второго отца.