Мятные ели

— Постой, постой, — прежде чем взобраться на высокую ступеньку дрожащего и вибрирующего от самого двигателя автобуса, Сан резко обернулся, качая головой. — Дай, поцелую напоследок. Уён замер, сжав свои широкие, укрытые заплатками карманы, в пальцах, и мило улыбнулся ему. Глаза его прищурились, зажмурились, заискрились, как бенгальские огни, которые они так и не успели пожечь вместе, пусть и обсуждали каждую вторую ночь, спрятавшись под тонкими одеялами, и он, перекатив уже привычное для них обоих за щекой, потянулся вверх. Со скруглённого конца некогда острой звезды капнула смесь слюны и сахара, стоило Уёну с сочным причмокиванием вынуть леденец за тонкую палочку и аккуратно отвести в сторону, так, как отводили пропахшие табаком руки одногруппники, чтобы приобнять на прощание. Вот только он не курил, а всего-то юрко лизал бесконечные запасы сладкого — и всё равно взял за привычку убирать их в сторону. Если одни боялись задушить запахом, Уён боялся этим запахом перепачкать до липкости. И без того уже вовсю трещала электрическим током эта стеклянная полынь. — Приезжай ещё, — выдохнул он щиплющей язык дымкой прямо между губ Сана, прикрыв веки и трепеща ресницами. — На следующую смену, хорошо? Приезжай. Они оба знали, что это было невозможно — почему вот только, не смогли бы сказать. — Приеду. Обязательно приеду. И они снова поцеловались, отстранившись быстрее, чем до этого. Уён закинул звёздочку в рот и укололся нёбом о неё.

***

Сан законно вступил в своё звание практиканта между июлем и августом, тогда, когда жёлтый дым солнечного света столкнулся с испарившейся из луж водой и схватил еловые ароматы, источаемые сыплющимися иголками. Вокруг него было прохладно, мокро и душно, влага прошедших дождей не до конца успела улететь к небу и стыла неразличимыми туманными силуэтами над прибившимися к черепушке волосками, не до конца выкрашенными в светло-молочный. Он поскрёб за ухом, перехватывая лямку дорожной сумки поудобнее, и вскинул подбородок к громадной, необъятной и пугающей своей огромностью вывеске, слабо качавшейся на утратившем былую жару ветре. «Утопия» Так называлось место, в которое его направили, между прочим, аж рекомендательным письмом из педагогического сразу же после блестящего закрытия сессии. Так и произошло: не успел Сан взять собственную несчастную зачётку в руки, чтобы, заглянув внутрь, расплыться в мягкой, но ужасно вымученной от череды бессонных ночей улыбке, как эти же самые руки перехватили, пылко заверяя, что в нём, как в ником другом, конкретно этот лагерь, выброшенный на окраину, казалось, целого мира, нуждается. Таким образом, Сан оказался среди бесконечных елей и сосен, капавших на не до конца просохшую землю терпко пахнущими каплями мутной дождевой воды, с тяжеленной сумкой наперевес и хмуростью на лице. Не то, чтобы он был совсем уж против такого расклада, опыт и люди, общение, их индивидуальная для каждого из яркость стоили того без сомнений, но отдохнуть после изнуряющих недель усердной подготовки всё-таки хотелось. Выбора, впрочем, у него не было с самого начала. Не ведая, что ему, крошечному студенту, вообще делать, куда идти и что говорить, Сан побрёл в сторону собравшейся толпы вновь прибывших молодых людей вперемешку с отчего-то редкими девицами — видимо, большинство остальных студенток отдали предпочтение менее замудренным местам практики, а в сравнении с детским лагерем подобным с лёгкостью показалось бы что угодно, — поравнялся с одним из них, настолько же неловко стоящим с краю, и затих, постаравшись превратиться во что-то вроде призрака, который проявится исключительно тогда, когда позовут по имени. — Кого я вижу! — вопреки любым попыткам отбросить интровертно-замкнутые надежды, моментально окликнул кто-то. Посчитав, что где-где, а тут-то — наверняка не встретится никого знакомого, Сан продолжил угрюмо смотреть в телефон, вот только его позвали снова, и теперь ровно так, как хотелось изначально. — Чхве Сан, верно? Да-да, я с тобой разговариваю! Может, то была попытка воззвать к привычно осуждающему всё и вся обществу, или что-то в этом роде, но ни одна живая душа не придала значения тому, как звонко и ярко палил каждое слово некто, на удивление знавший Сана. Втянув побольше елово-мятного (почему, интересно, именно мятного, подумал он, как только его рецепторы мягко огладились тонкой струйкой чего-то, отдалённо похожего на зубную пасту) запаха, Сан плотно прижал руки ко швам ставших узковатыми в последнее время спортивных штанов и развернулся. Странно, но он совсем не знал горящего всей своей натурой человека. Но признаться в этом лицом к лицу, разумеется, возможным не представлялось. — А ты… — учтиво затянул Сан той интонацией, будто всего лишь не мог припомнить имя, и для убедительности задрал брови, отчаянно надеясь, что громко-лазурный незнакомец поймёт его и выручит своими звуковыми волнами. Так и произошло. — Обижаешь, — хитро улыбнувшись, покачал головой тот, но руку с растопыренными пальцами всё же протянул. — Чон Уён. Вкалывали с тобой пару лет назад в студенческих отрядах. — А-а, точно, аха-ха, — Сан понимающе закивал, улыбаясь ещё шире и случайно ловя себя на мысли, что выглядел, должно быть, как серийный маньяк с этим выражением лица, но почему-то ничего поделать с этим не мог, с разбегу влетев на непривычную, слишком высокую и острую волну стресса, пенящуюся по узкой кромке, блестящей голубым мениском. — Как это я. Забыл-то, а-а-ха. Он никогда не работал в студенческих отрядах. Уён качнулся вбок, выразительным взглядом мечась от предусмотрительно данной руки до глаз Сана. Сан понял, бегло цепляясь за неё и сминая губы в узкую полоску, неожиданно горчащую сахаристым васильковым. — Да, прости. Рад встретить тебя вновь. Взгляд, который Уён мог выдать при знакомстве, пожалуй, был немногим лучше его, перепуганного и натянуто-дружелюбного: цветные линзы едва ли перекрывали какой-то наверняка глубокий, тёмный цвет радужек, и оттого эта прозрачная серость казалась такой, будто может пронизать насквозь. Уён улыбался, активно встряхивая руку, улыбался, отпуская её и зачем-то вытирая о штаны на ягодицах, улыбался, облизываясь, и улыбался, когда слабо пинал Сана у щиколотки грязным и пыльным носком стареньких кед. Он улыбался-улыбался-улыбался, пока его правая щека то и дело слегка приподнималась, стоило толкнуться в неё что-то гонявшим во рту языком, и Сан, честно говоря, даже подвис, забыв, как полезен на самом-то деле воздух настоящей вычищенной от всего природы. Задержав дыхание, он жадно лизал взглядом, как лижут борта кораблей морские волны, так и сочившееся безграничной радостью лицо напротив, не отрывавшееся от него ни на секунду даже в момент начала оглашения отрядных составов. Уён снова пнул его в болючую кость на щиколотке и прикусил губу, чтобы, видно, не позволить скулам заныть от того, какой невыносимо широкой и светящейся водной гладью была эта улыбка. Сан взглянул на него, наконец, не чувствуя себя провалившимся в транс, и округлил губы, прослушав что-то, чего не прослушал Уён. Тот только рассмеялся и схватил его сухую от постоянного шуршания книжными листами руку. Казалось, будто он был воодушевлён грядущей сменой куда больше, чем любой из обязанных прибыть в вот-вот наступившие бы дни детей — больно уж светился, окружённый виньеткой холодных оттенков последождевого солнца. — Что? — глупо и прямо спросил Сан, моментально тушуясь — должно быть, его голос, до этого не звучавший ни разу, раздался обязательно как-нибудь по-дурацки, резко, неуместно и сошёл бы за гарканье; но Уён, ничуть не смущённый, приподнял брови, заламывая улыбку в извёрнутое на свой лад коромысло. — Буду рад поработать с тобой. — Что? — снова выдохнул Сан, на этот раз регулируя громкость, но всё же стесняясь чрезмерной медлительности рядом с настолько обширным в своей звонкости и активности — не стоило сомневаться — человеком. Уён, зажмурившись в одно из беспрерывных и быстрых-быстрых морганий, приблизился, чуть ли не вышёптывая облачком влажного сизого пара: — Буду рад поработать с тобой, говорю. В этой смене нас обозначили напарниками.

***

Если бы Сана попросили описать Уёна одним словом, он бы, пожалуй, выбрал простое и лаконичное, а, главное, до невозможности подходящее: прохладный. Но не в том, однако, смысле, какой привыкли видеть. Уён стыл колючей жвачкой у дальних зубов, отдавая холодком к носу. Стукался широкой оправой о кольца ровно с тем же звуком, с каким стукались пахнущие мятой леденцы от укачивания, позабывшие своё изначальное применение и оказывавшиеся в его наполовину изорванных карманах шириной в парочку морозных зимних небосводов ежесекундно, стоило задуматься о том, как он пахнул. Это казалось по-детски восхитительным: отсчитывая последние часы до будильника, выползать в общий холл, пока остальные спали, и наблюдать за тем, как лениво кружился подтаявший лёд в высоком гранёном стакане в чужих руках. Уён в такое время обыкновенно смотрел в некогда высокий, теперь — прибитый книзу ворс ковра, медленно попивая самые разнообразные смеси чего-то, что Сан никак не смог бы идентифицировать. Может, думалось ему иногда, Уён сбрасывал абсолютно каждую каплю той или иной жидкости в радиусе гектометра, чтобы звонко смешать высокой ложкой и, — обязательно — облизнув её, причмокнуть белеющими на своих окраинах губами. Сан присаживался рядом или напротив (не получилось бы найти какую-то закономерность, что странно… впервые за целую свою жизнь было так тяжело придать хоть немного смысла какому-то там человечку рядом; такому, что вырежут из бумаги детские руки и обведут цветными маркерами по контуру), складывал предплечья крестом, мол, смотри, я абсолютно беззащитен перед тобой, делай, что тебе вздумается, и Уён со скрипом отрывал себя от лицезрения чего-то недоступного обычному человеку. Каждый такой раз он улыбался мягко и пушисто, едва ли не мурчал, когда скатывался на пол рядом или притирался бедром поплотнее, чтобы громко выдохнуть своим ментоловым дыханием. Были у него такие повадки, были особенности, как было нечто не определённое до конца. Смотрев на него, Сан чувствовал, как до абсолютного начала немеет слой клеток под кожей — маленький-маленький, натурально микроскопический, но, однако, ужасно важный. И немел следом он сам. Не физически — мысленно. Было в Уёне что-то, способное отключить мозг окончательно, пробравшись игольчатыми прозрачными кристаллами звёзд к извилинам, чтобы почесать. Сан позволял, позволяет и собирался продолжить позволять. Будто он имел какое-то право не. В одно из таких ленивых начал дня он по уже приевшейся и ставшей необходимой привычке выбрался в холл, наблюдая за крепкими кубиками светло-голубого от не успевшей сойти до конца ночи. Уён поднял глаза на него, прикусив губу, и улыбнулся, опять-таки, скорее по привычке, нежели оттого, что чрезвычайно хотел. Он придвинулся совсем близко, шмыгнув носом, и уложил тяжело-невесомую голову на услужливо, но практически бессознательно подставленное плечо. Сан замер, случайно стараясь взвесить через одно-единственное касание хоть одну из брошенных в его распростёртые руки возможностей. Уён поёжился. — Сегодня не тепло, — констатировал он, прислонив веки друг к другу, и аккуратно потёр подушечками пальцев лёгшее на его бедро запястье, окольцованное выцветшими в розоватый браслетами. Сан усмехнулся. — Не тепло. — Хочешь, погуляем? Взглянув периферическим вбок, Сан подумал, что, действительно, хотел бы: воздух оказался невероятно чудесным в своей мягкой еловости вперемешку с безудержно сочившимся сквозь него ментолом Уёна, что был, казалось, везде и всюду, скача тонкой ланью на качающихся в отсутствие ветра ветках. — Не хочу, — вопреки всему, почему-то сказал Сан, закидывая руку Уёну на плечи. Щёку полоснуло холодом наэлектризовавшейся макушки, стоило только прикоснуться, и слабый поток тока пробежал мурашками от веснушки к веснушке, чтобы по ним стечь к основанию шеи, где вовсю сеялись мягкие и душистые выдохи Уёна. Тот только кивнул в ответ. — У нас есть ещё парочка часов. — Поспи немного, — Сан опередил его, с нажимом отрывая руку из-под внезапно превратившихся в кипяточные отметки кружков на пальцах, гладивших её уже какое-то время. Уён выдохнул так, будто еле различимо смеялся, задыхаясь в смуглой усыпанной пятнышками коже. — И ты. В такие вот секунды, затолкнутые в крохотную коробочку «не подходи, разобьёт» и перевязанные мутных оттенков лентой поверх красоты ради, Уён казался не то, что прохладным — он представлялся Сану ланью именно сероватой, с посеребрёнными копытцами, с которых сыпались блёстки. Этими блёстками, наверное, было весьма опасно дышать… зато как красиво их сверканием и градиентными переливами загорались продолговатые и несуразно вытянутые под ключицы месяцы лёгких. Всё тело, стоило позволить себе эту небольшую и по-детски глупую шалость, мякло, как брошенное в топлёное молоко печенье, возьмёшь — и ошмётком упадёт обратно, вот только Сан слушал каждый такой шлепок о гладь с упоением, неимоверно поражаясь тому, как, оказывается, несложно отыскать прелесть в себе без единого грамма попыток в работу. Волосы Уёна неизбежно подверглись тому, чтобы их целовали, стараясь спрятаться от пропускаемых амперов, и он трогательно улыбнулся, кажется, понимая это. Кофе — на этот раз был именно он, залитый неисчислимым объёмом выкрашенных в светлый сиропов — бренчал по кромке едва ли не переполненного стакана. Сан наклонился к нему, минуя любой из растрёпанных до обращения в пух волосков: — Спишь? — низко и гулко рассмеялся он. — Спишь. Почти задремавший Уён слегка встрепенулся под его руками, но совсем не отпрянул. Он был прохладным и нуждался, очевидно, в обогревателе — в лагере-то, тем более среди лета, никто и в помине не собирался притаскивать эту тяжеленную махину каким-то там вожатым на полставки, практиканту и попросту любителю натворить всякого от скуки. Потому Сан объял его ещё плотнее со всех сторон, теряя из виду среди огромных и длинных складок растянутого по-морскому аквамаринового лонгслива. — М-м, — заворочался Уён, улыбаясь так, чтобы нижняя губа, припухшая во сне, сдвинулась ещё ниже и насовсем исчезла, и без того настолько она пропадала в тушёванной белизне, что можно было представить, как старательно он мажется мукой лишь ради раннего появления в холле. — М-гм, — Сан более уверенно и намеренно поцеловал пахнущие каким-то дорогим шоколадом волосы. Нёбо загудело от того, как стремительно витавшие кругом запахи вбились друг в друга и переплелись надуманными от скуки пальцами прямо перед его переносицей. — Рано так приходишь каждый раз. — Мне нравится, как выглядит утро. Оно спокойное, свежее и мирное. Никаких забот. — Поспи. — Хорошо, — Уён улыбнулся напоследок вновь, протискивая руку Сану в сгиб локтя и тотчас обжигая слабо различимым холодом. Не позабыв о том, что стоило бы запутаться в чужом рукаве, чтобы повеселиться и так неподъёмно тихим утром, — посплю. — Давай.

***

У-то-пи-я, так звучало место, в котором они находились, и точно так же звучало нечто, обволакивающее топлёным молоком с дешёвенькими голубичными пирогами, что подавали каждый день ровно в девять ноль-ноль на ужин. Уён никогда не пробовал этих пирогов, отчего-то отнекиваясь, потому руки Сана дожимали простые картонные коробочки из-под питья и шкворчали трубочкой по пустому дну, пока сам Уён с нежными выражениями лица сидел близко-близко и шутливо дышал на ухо. Каждый такой раз, переполненный шкворчанием довершённого молока, оглушительными выдохами по перепонкам, хрустом подгоревших краёв кусочка пирога и — снова — хрустом запястий, вечно касавшихся оголённой кожи вымотанного нагнетаемой ото дня ко дню жарой Сана, обязательно сопровождался осторожным поцелуем парочкой сантиметров ниже линии роста волос. Сан знал, как сильно она мокла от любого слабейшего прикосновения — по так и не выведанной причине, — совсем не удивившись тому, как стремительно покатилась через поддёрнутую вверх скулу мутная капелька, просочившаяся меж тёмных волосков. Уён слизал её тогда — слизал и сейчас; и спустя мгновение Сана вновь обдало чем-то прохладным и кусачим. Он скрутил язык в трубочку, не понимая, почему так сильно хочется сделать что-нибудь, когда Уён рядом. Нельзя было знать наверняка, но, судя по падающим метеоритными дождями звёздам, грохочущим и светлым ровно до секунды, в которую сгорят, что без устали плясали в глазах, с доброй усмешкой глядевших на него из-под ресниц, они остались горячо и плотно привязанными друг к другу. Серебристые канаты вились вдоль тела и пережимали мышцы на руках, не позволяя дышать, пока не дотронешься смуглой кожи, так и просящей одного-единственного: сухого тепла. Оно глушилось и разбивалось о прозрачно-тонкую зеркальную стену мятных ароматов, поднявшихся однажды с поверхности зеленоватого от сиропа айс-латте, лениво помешиваемого по кругу в пальцах Уёна. Ни трещины не бежало через его привычно смеющееся, ярко-водянистое, заплывшее метафорическим речным илом лицо, пока Сан, ударяясь лбом вновь, совсем не напуганный от того, как кровь застилает глаза, остервенело выглядывал хоть намёк на дискомфорт от попыток разрушить что-то наверняка напускное. Уён светился и с головы до пят сочился прохладными оттенками, горчащими на корне языка и колющими раздражённые температурой стенки горла — это никогда в нём не менялось. Тонкие руки, сотканные из волн (точно как те, что Сан видел у соседа по общежитию в крошечном мониторе, некогда игравшем красками дурацких и одинаковых игр с красивыми, идеальными персонажами), мягко хватали под кадыком, с нажимом передавливая и не позволяя глотнуть ничего, кроме стучащего льда. Это раздражало в той же мере, в которой восторгало. Сан, определённо, был счастлив оставаться ведомым, пусть и не до конца понимая, в какой момент их роли настолько чётко выросли конём и пешкой на противоположных концах шахматной доски. Когда до заезда смены оставалось всего лишь несколько часов, и Сан, кряхтя, еле-еле скручивал по-идиотски выглядящие цветные звёздочки, восседая на горе ненужного тряпья в самом центре холла, Уён, зевая, вытек к нему, невесомо скользя пушистыми бирюзовыми носками по полу. Это было одним из немногих дней, в которые Сан, выйдя, очевидно, последним, не заставал младшего занявшим излюбленное место на ободранном временем диване, попивавшего кофе или жевавшего пахучие аж за версту карамели. Когда в макушку вплелись узловатые пальцы, а лёд задребезжал, Сан коротко муркнул, приподнимаясь всем: плечами, волосками на загривке, пиками складок плотной одежды — вечером было холодно. Холоднее, чем то, что извечно тянулось шелковистыми лентами от Уёна. — Мы готовы, успокаивайся, — практически твёрдо сказал Уён, тем не менее, не без улыбки, и звонко причмокнул наверняка давно потерявшей свой вкус жвачкой. — Пойдём спать. Сан почувствовал, как щиплет в носу от истончённых на вечернем воздухе лент смеси всех запахов, коими наполнилось помещение с самого появления Уёна этим вечером: кислящая соль, колкие льдинки, ароматная листва и удушающая ель. Слегка — продолговатая в своей форме разноцветная присыпка чего-то хрустального, едва похожего на слёзы. Уён перекатил за щекой леденец, вытащил его изо рта и отвёл в сторону, прежде чем вплотную привалиться к Сану и заворчать на ухо что-то, граничащее между воплем и шепотливым дыханием. Они едва ли не столкнулись носами, стоило резковато обернуться, чтобы рассмотреть, как собирается в вязкую и непрозрачную голубую каплю подтаявший сахар на округлённом под давлением языка конце карамельки-звезды. Сан дёрнул уголком губ, щёлкнув Уёна по лбу, и связки в горле вдруг осыпались книзу, хлёстко раскладываясь по всей диафрагме, казалось. Будто способность говорить иссякла мгновенно и безвозвратно. Изнутри поднялся только высоко-высоко рычащий хрип, оборвавшийся на своём конце, и Уён, заподозрив что-то, выгодное для себя одного — так, по крайней мере, казалось и Сану, и светлячкам, точками замерцавшим меж проёмов в оконной сети, и призраком витавшему по углам ощущению, целующему руки Сана, пробравшись под самые ногти, — подскочил так, чтобы тут же закинуть одну из длинных, мягких к бёдрам и чрезмерно плотных над щиколотками ног на широкое плечо. Покачнувшись на второй, он вскинул палец, дуя губы, но молча, и Сан приподнял брови: — Что не так? — аккуратно уточнил он, теряя тот блик водных гладей в глазах Уёна, который обязательно бы направил к распознаванию верной эмоции. Лёгкий ветер из окна потянул мокрой после дождя травой и совсем немного — рыхлой глиной, омываемой тонкими пенистыми окраинами воткнутого совсем неподалёку моря. Расправив плечи, Сан прикрыл глаза, чтобы как следует распробовать любую из доступных ему в эту конкретную секунду нот, выкрашенных плохой и осыпающейся оливково-кобальтовой краской. Сгиб чужого колена поёрзал, ухватываясь за вздёрнутую кверху ключицу, отчего Сан, нахмурившись, неосознанно вцепился пальцами в сплошь растёкшуюся прямо у его лица икру. Уён расхохотался, стараясь выдернуть ногу и бешено скача на другой: — Эй, у меня это колено больное! Бо-о-ольное! А ну, прекрати, ха-а, пре-екрати, — задыхаясь, застонал он, впиваясь костлявыми ладонями поверх ушей Сана и, верно, пытаясь открутить ему его несчастную голову. — О-а-тпусти же меня. В самом деле. Отста-ань! Отпусти! Сан рассмеялся следом, наморщив нос и сощурившись, и Уён вдруг замер, оставив попытки отобрать свою бедовую конечность и зализать выдуманную и гиперболизированную рану. Он просто-напросто стоял на всё том же больном колене, казалось, даже не раскачиваясь особо от наверняка неудобного положения, и смотрел насквозь, будто стараясь продырявить микроскопическими иголками тёмно-зелёных кристаллов черепушку с Сановым мозгом. На долю секунды… это могло бы сойти за что-то чересчур жуткое, вызывающе пошлое в попытке даже допустить мысль о том, как красиво пронижет лунно-морской свет тёмное от загара тело, сплошь и поперёк, сверху донизу. Сан прикрыл глаза, ожидая ещё не понятного, но заведомо ужасного вердикта, всеми силами пытаясь сдержать невозможный смех, трясущийся на самом дне грудной клетки, подпиливая основания рёбер; но Уён, — чего можно было ожидать от него? — бегло выуживая ещё два леденца, плотно завёрнутых в прозрачную плёнку, протянул один из них старшему и совершенно по-неземному заулыбался, прямо-таки искрясь всплесками белёсого инея с сероватым подтоном. Он легко поддел ногтем перевязанную вокруг смявшейся упаковки ленточку, без капли стеснения бросая её на пол кудрявой изумрудной спиралью, пока Сан наблюдал, приоткрыв рот — так, будто видел самое настоящее сокровище и дарование свыше. Невыносимо захотелось, чтобы язык закололо — и он повторил вслед за Уёном. Когда на рецепторы толстым, уверенным слоем угольной пасты легло ощущение миллиардов водянистых рук, обнимающих долговязыми и неловкими пальцами со всех сторон, а кончик носа зачесался, наверняка раскрасневшись, Сан, наконец, пришёл в себя. Перед ним не было никаких ангелов, богов и прочих выдумок — самый настоящий, живой и искренний человек никак не соглашался сделать хоть что-нибудь со своей идиотской ногой, безвольно свиснувшей с остроты плеча, — и в том, определённо, и заключалась вся прелесть. Сану отчаянно хотелось бы знать, что такого делает Уён, чтобы такими колоссальными толчками подпихивать его к себе ближе, ближе, ближе и ближе с каждым проведённым наедине — и не только — моментом. Будь то ленивое утро, окутанное смешанным с сиропом кофеином, ненавязчивое скольжение недавно вымазанных в душистом еловом креме для рук пальцев по запястьям во время сборов на главной площадке лагеря, соприкосновение палящих отрезков кожи, воровато выглядывающей из просветов рваных джинсов обоих, будь то мятная жвачка, которую можно было учуять за милю без предупреждения или будь то звенящий о дальние зубы голубоватый леденец, к середине каждой встречи уже становящийся полупрозрачным. Стоило Уёну лишь вздохнуть как-нибудь по-новому, как шестерёнки в голове Сана будто с силой проталкивались как по часовой, так и против — кто куда, лишь бы всё сработало. И именно тогда любая из попыток найти тот самый огромный, явный блик в извечно влажных глазах Уёна, рушилась с не таким уж и кошмарным треском. Так, всего-то хрустела у швов и пятналась маленькими царапинками у середины. Ерунда — пока, думал Сан, Уён может улыбаться ему, обдавать своим заразительным, вымоченным в свежести дыханием, оставлять пульсирующие сиреневыми синяками прикосновения, полные понимания чего-то недоступного даже самому Сану, всё было хорошо. — Ты предлагал погулять, — будто озвучивал самое очевидное и ожидаемое для абсолютно нейтрального момента, разбавляемого только звуком удара капель о капли — это утекали от Сана последние частички понимания собственных размышлений и медленно, объёмно трансформировались в окончательное смирение с давно подобранной позицией ведомого, — вздохнул Сан, наконец обнимая чужую ногу и мягко целуя место, в котором кожа икры заламывалась и бросала тень там, где виднелись четыре узкие складочки и жидкие светлые волоски. Уён вздрогнул под его губами, но, пусть и прикрыл рот ладонью, можно было утверждать: улыбался. Блик стал белоснежным, теперь насовсем выбиваясь среди потускневших в потемневшей к вечеру бирюзе, и заскользил умилительно гибким пятнышком немногим левее зрачка. Уён надул губы, сложив руки на груди и всеми силами стараясь не обращать внимание на то, как любовно Сан расцеловывал его ногу, наброшенную заместо пледа — всё ради того, чтобы согреть, разумеется; Уён умел и хотел заботиться. Он, кажется, очень любил отдавать тепло, даже если сам походил скорее на бродящего по ночам вурдалака, ищущего утерянную с наступлением смерти невесту, нежели на подобие солнца. А если и довелось бы подцепить и разложить податливым студенистым сгустком на ладони саму необходимость этого сравнения… Что ж, пожалуй, думал Сан, Уёну очень хорошо подошло бы что-то вроде пустынного солнца… То, что ослепит и оставит ожоги, не успев погладить своей белизной. То, что острыми пиками лучей распылится по целому небу, не встретив препятствий-облаков, и достанет ажно до мест, где песок только изредка витает на иссушенном воздухе. То, что напугает, а затем беспощадно с головой поглотит. — Предлагал, — кивнул Уён, прищурившись. — А что? Есть идеи? — Давай прогуляемся, — твёрдо сказал Сан, оставляя финальный из серии поцелуй совсем-совсем близко к выпирающей косточке. Уён, верно, забывал любое из ощущений моментально, как только Сан отдалялся хоть на микрометр — именно потому настолько крупно он дрожал каждый раз, стоило поцеловать его ноги, прикрыв выстланные блестящей звёздной пыльцой ресницы и заломив брови. Свет, исходящий от старенькой лампочки, мерно покачивавшейся под потолком, мигнул на секунду, треща током, отчего они вдруг хаотично схватились друг за друга, неуверенно, но неотрывно глядя глаза в глаза. Сейчас или никогда, подумал Сан, запрокинувший голову, и осторожно прикусил изгиб под коленкой подле своей шеи. Уён — показалось, видимо, — только крепче притёрся и высоко заскулил, и каждая крупица его сверкающего самыми невообразимыми небосводами существа отщепилась поочерёдно, медленно закрепляясь на выдуманных золотистых осях, едва окольцевавших плохо поклеенные обои. Целый космос повис между ними. Сан укусил снова. Медленно, нечитаемо (но всё-таки слегка игриво, стоило признать) ведя бровью, Уён облизнулся, рывком скидывая ногу с чужого плеча, и, схватив немногим выше ключиц болезненным щипком, поставил Сана на ноги с той лёгкостью, с которой обыкновенно дёргал свежевыстиранное, пахнущее леденцами от укачивания бельё, чтобы развесить на размашистых верёвках. Теперь, когда они поравнялись, Сан полностью убедился в своей теории касательно пустынного солнца: сетчатку объяло синим пламенем, стоило Уёну хитро заглянуть в его глаза. Он хлопнул в ладоши, предварительно, разумеется, не забыв оттянуть щёку Сана и осторожно прижаться к ней носом, едва тычась, не целуя, но и не оставляя без внимания. — А давай, — звонко крякнул он, тут же подпинывая его в изгиб колена носком. — Подлец. Сан не смог оторваться от него, сплошь обросшего сосново-зелёными кустарниками и оплетённого более светлыми и неприметными лианами с мелкими листками. — Под стать. — А как же.

***

В часы, которые Уён сплошь проводил за смехом — самым любимым и важным занятием для него, полагал Сан, из раза в раз наблюдая, как месяц, отражающийся в этих крохотных глазах, переворачивается и отливает бензиновыми разводами, — они сидели в глуши среди деревьев, дышали свежестью здешнего воздуха и попросту молчали. Иногда, разумеется, если хотелось, могли позволить себе рухнуть в высокую траву, выкошенную исключительно там, где часто расхаживали змейки детских отрядов, и с безграничной нуждой, приправленной потерявшими физический вес кусочками не состоявшейся бы никогда, казалось обоим, разлуки, хватались за щёки, за шеи, за плечи, и налегали всем весом. Сан очень, очень гордился тем, как легко он превосходил безмерно яркого и переполненного кремниевыми искрами Уёна хоть в чём-то… ему куда больше нравилось разглядывать рассыпавшиеся пушистыми волнами волосы среди травяной росы, вобравшей ровно те же цвета, что и вся ночная глушь вокруг — светло-салатовый, кадетский синий, хаки и мурену, — чем не иметь возможности получше и поглубже засунуть в себя каждое из ошмётков песочного стекла воспоминаний, сетуя на сгустившуюся в каждом костлявом изгибе бледнеющего к вечеру лица Уёна. Видеть — вот, что было величайшим даром для него. Обнимать за прижатые к мокрой земле плечи, впитывать каждый из выдохов у уха, будь то короткий стон или ворчание из-за потрёпанной и не подлежащей возвращению к исходному футболки. Находить прикрытые веки не наощупь — внимательно прокладывая взглядом удобный путь, — смаковать любое вздрагивание под ними от постоянно поднимавшейся в Уёне нервозности. Прижимать полноватые бёдра своими и ёрзать, пока не станет удобно, собирать дождливые брызги под выступом челюсти, стягивать другую, новую футболку, чтобы превратить её в такое же печальное месиво из влаги и светящейся мятным блеском пыли, а ещё — чтобы на отчётливо пульсирующую венку уложить губы, не промахнувшись. Любить долго и медленно, отчего-то забывая о том, что планета продолжала крутиться, наверняка не замечая ни единого из непотребств, спрятавшихся в её необъятных и бесконечных лесах. Любить и так — просто прислонившись виском к подставленному плечу и выслушивая шорохи вдали, там, где не было ни капли электрического света. Одна лишь луна и её множественные отражения, танцующие в водных гладях. Уён, лениво улыбнувшись, в своей излюбленной ослеплённой закрытыми глазами манере дотронулся его колена, размеренно оглаживая по кругу и шурша джинсовой тканью. — Что такое? — не отрываясь от подвисших под сокрытым в еловых верхушках небосводом звёздочек на прозрачно-белых швейных нитях, совсем как мама делала в детстве, промычал Сан и притёрся щекой к изгибу взмокшей шеи. На ней снова проступили тонкие синюшные полосы и убежали длинными прыжками под высокий, практически достающий до кадыка, ворот футболки. Захотелось снова позабыть о целом мире, о жизни, которая тлела подбирающимся карминно-пурпурными облаками рассвета, и, наконец, по привычке ухватиться сбитыми клыками за эту тянущуюся будто через всё тело линию. Уён чувствовал его, покрепче прижимаясь ладонью к колену, и, чуть опустившись, жарко и протяжно выдохнул так, что коротко остриженные волосы на виске зашевелились: — Что-то ты больно молчаливый, — со всей возможной мягкостью улыбнулся он, надавливая на ногу так, что, очевидно, собирался седлать его. — Что такое? Это мой вопрос. Что такое? Зарывшись крыльями лопаток поглубже в землю, Сан разочарованно, но отчасти даже мечтательно вздохнул, ощущая, как Уён ласково выцеловывает по челюстной линии, как сильно от него веет морской солью и всё той же несчастной тиной, как звонко он отрывается, чтобы взглянуть так, как любит: глазами в глаза. Низко усмехнувшись, Сан потянулся навстречу, долго и терпеливо кольцуя затянутую ремнём талию, тотчас выгнувшуюся над ним. Уён мечтательно закатил глаза и прижался пальцем к растянутым в прямой улыбке губам внизу, размазывая оставшуюся слюну блестящим речным потоком, окрашенным в майский зелёный. Он выглядел так, будто заполучил что-то определённо безумно дорогое и не имеющее цены — настолько кошмарные количества нулей там стояли, — в какие-то времена боясь даже прикоснуться, вдруг, рассыпется, в какие-то — не стесняясь со всей силы вдавливать куда-то под себя, чтобы полюбоваться. Проглотить тугой ком радости о том, что Сан находился рядом с ним. Сан, без сомнений, понимал его со скоростью света в этом, не отвлекаясь на глупое моргание лампочки в холле. Их сплошь окружала зелёная природа, обнимая огромными ветвисто-кустарниковыми руками, она тянула пресноватой от цветения водой издалека и наступала на ноги, пригвождая понадёжнее, наверное, желая посмеяться над безвыходным и неловким положением Сана, раскинувшего колени в стороны, чтобы с упоением надышаться сушёной мятой до отказа. Уён наклонился ещё ближе, теперь оставляя между их дрожащей влажной поверхностью глаз совсем ничтожное расстояние, и поджал губы, не отпуская улыбки с них. — Хочешь, покажу кое-что? — Хочу, чтобы ты поцеловал меня, — честно ответил Сан, не желая задумываться ни о чём, кроме как об обрамлённых холодным светом луны, едва пробивавшейся сквозь ветви над их головами, губах Уёна, застывших одновременно и до безумия далеко, и до острой жажды с вмешанным в неё практически оставшимся позабытым страхом близко. Усмехнувшись, Уён быстро чмокнул его над верхней, стоило Сану вздёрнуть подбородок и шумно вздохнуть, и отстранился ещё сильнее. Между ними будто залегло несколько десятков миль, пусть и бёдра Уёна всё ещё сжимали Сановы, пусть его хитрющий блеск на границе зрачков и радужек никуда не делся, пусть, в конце концов, колючие ароматы до сих пор обуревали, ничуть не стесняясь отголосков неловких до протекания заранее определённой реакции, выпитого перед гипотетическим сном чая с сахаром. Несмотря на всё это… Сан вдруг ощутил невыносимо тоскливую пустоту, как только его наглейшим образом надули. Он нахмурился, напрягая ноги, чтобы сбросить Уёна с себя и с задранной кверху головой рвануть обратно к корпусам, однако тот лишь коротко захихикал на это, упиваясь преимуществом своих до восхитительного объёмных ног. — Давай, я покажу кое-что, — мило предложил он, покачиваясь взад-вперёд на плотно сомкнутых между собой бёдрах Сана, — и поцелую тебя, если тебе понравится. Когда тебе понравится. Пусть Уён и обставлял всё так, словно Сан имел хоть какую-то власть над принимаемыми им самим выборами… альтернатив присутствовало чуть больше, чем минус одна. Тяжело сглотнув, Сан сильно зажмурился, даже не пытаясь отвергнуть какие-то там поплывшие на туманном ветру атомы жвачки, расколотые надвое звоном леденца, который, к слову, Уён и в этот раз предусмотрительно отодвинул вбок, прежде чем позволить прилечь. — Давай, — с большей мольбой на фоне запланированного шмыгнул Сан носом, поражаясь тому, как легко пошли слёзы от одного лишь не до конца осознанного эмоционального переизбытка. Смена успела прожить какие-то там полторы четверти, а Уён раскрывал его уверенно, с определённым знанием — как бы тогда смог выудить настолько чудовищных размеров привязанность в пару несчастных шагов? (Шаг первый: пропахнуть мятой настолько, чтобы зудело немногим выше диафрагмы и чесалось под губами. Шаг второй: целовать, обнимая мокрыми от взволнованного пота ладонями за шею.) Полная и подробная инструкция по получению всевозможной любви от Чхве Сана. (Обязательное условие: быть Чон Уёном.) — Какая жалость, — пропел Уён, щёлкнув старшего по лбу. Его бёдра, наконец, плавно стекли водянистой потемневшей ряской наземь, и Сан вздохнул полной грудью, поймав долгожданную секунду, в которую его сердце не захочет выскочить наружу и лечь алым сгустком бешено колотящегося нечего в с готовностью сложенные лодочкой ладони, — ты просто ужас, как запал на меня, — и хохотнул, отряхивая колени от помятой ими травы. — Думаешь, буду спорить? — опираясь на руки позади себя, хмыкнул Сан, разглядывая чужой светящийся голубоватым силуэт, выросший прекрасной и грациозной тенью на фоне приближавшегося издалека — никто не мог знать, откуда именно — сияния, слабо напоминавшего северное. Его щека оттянулась, и Уён снова поцеловал прямо над верхней губой, дыша прерывисто и смешливо, будто сдерживался изо всех сил. — Только попробуй, — сказал он, задерживаясь в очередном моргании и жмурясь. — Ни в коем случае, — Сан цепко ухватился за широкую штанину, так и маячившую перед его лицом уже какое-то время. — Показывай, что хотел, — тихо добавил он и бегло облизнулся, — а потом я стану целовать тебя. Уён расхохотался звуком падения бесконечных множеств хрусталя на кафель — переливистые выдохи заполонили, казалось, каждую из впадин на древесной коре. Даже земля завибрировала, и длинные, мягкие иголки осыпались, путаясь в волосах. — Мне нравится твой настрой, — утирая несуществующую слезу, проскулил он, вновь срываясь в безудержный смех. И Сан, привыкший раздражаться от этой дурной привычки окружающих говорить что-то, не успев отсмеяться, вдруг осознал, что — нет. Ни капли злости в нём не было. Только чистое и искреннее, неразрывное и интимное… не любовь. Тепло. То, что способно было бы заглушить Уёнову прохладу первым же щелчком пальцев. Уён обернулся на него, кусая губы и тихонько хрюкая, и не существовало ни единого способа — не придумали ещё дураки-люди такого — оторваться от взорвавшихся пыльной пастелью фейерверков в чужих суженных от очаровательной улыбки глазах, на долю секунды вдруг подсветившихся далёким и неясным.

***

Иногда происходило что-то странное. К примеру, когда до конца смены оставалось всего четыре дня, и можно было практически услышать скрип шин старенького автобуса о гравий на самом выезде из лагеря, а нос сам по себе переполнялся фантомным ядовитым запахом выхлопных газов — хотелось закашляться, — Сан ловил на себе весьма… неоднозначные взгляды от остальных. Кто-то из парней заплевался, как только под низким и круглым взглядом необыкновенно тихих детей он дёрнул Уёна за руку во время особенно сильного порыва ветра. К концу смены погода заметно ухудшилась, и они без устали сидели в корпусах, ленивыми тенями плавая по коридорам, пока в окна гулко стучали крупные капли очередного дождя, а над верхушками деревьев мерцали тонкие изломы молний. Он не совсем понимал, что именно вызывало подобную реакцию, и поначалу даже успел испугаться, что кто-нибудь из нетипично потерявших сон — что было сложно в их условиях, между прочим, и без того не досыпали — успел заметить два сплетшихся между собой туманных силуэта в чернеющих ореолах меж сосен... Уён подскочил к нему, как только свечерело, и, не тратя времени на то, чтобы воровато оглянуться, сцепил их ладони, улыбаясь своей слегка квадратной улыбкой ровно так же, как делал это всегда. — Пойдём, — томно выдохнул он на ухо, — пойдём, только дождь успокоился. Прогуляемся. — А дети? — удивлённо спросил Сан и глянул на округлые часы, мерно качавшиеся на стене вследствие чьего-то толчка прямо под их низ. Холл, потемневший и сгладившийся едва различимыми облачками ментолового дыма, будто озарился на долю секунды. Было бы куда проще списать это на очередную молнию, однако, Сан был склонен верить абсолютно каждому слову Уёна, имело оно смысл или нет — потому решил, что, раз дождя нет, это свечение исходило исключительно от находившегося рядом с ним, завёрнутого в громоздкую и мешковатую одежду всех цветов и покроев. Уён приложил указательный палец с вечно спадающим кольцом на нём к губам, и мягкость рубинового оттенка под ним смялась о неровно торчащую костяшку, плутовато растянувшись в стороны. — Что? Дети давным-давно уложены. Половина первого, думаешь, не спят? Сан нахмурился и посмотрел на часы снова. — Как это — половина первого? Десять же. Замерев на долю секунды, Уён вдруг отнял руки от лица, чтобы с хлопком уложить их на чужие щёки и мелко рассмеяться прямо так, не пытаясь прикрыть рот или опустить голову. Сан осознал снова, раз в тысячный: это микроскопических размеров хихиканье оставалось по-своему песочным, как печенье, которое они выкрали из-под носа поваров с утра, сверкая пятками под удаляющиеся крики. Возможно, думал Сан, это печенье привезли аж из города ради детей, которым вечно недоставало сладкого и развлечений, но он точно так же думал о том, что их грандиозный побег остался не менее весёлым воспоминанием, чем обломившееся поедание лишнего сахара на завтрак. Оставалось надеяться на это. Медленное и текучее нечто поплыло неторопливой дымкой от острого носа к немного более ломаному в середине, от выступающей вперёд кромки губ к практически такой же, но чуть более скруглённой ради излишней мягкой бархатистости, от дрожащих кончиков ресниц к таким же дрожащим и от влезшего в глотку сердца к, наверное, преспокойно отстукивающему положенное слегка левее мечевидного отростка. При желании даже получилось бы разглядеть каждый такой серовато-синий завиток, водянистый пар бирюзового оттенка, услышать, как звонко бьётся друг о друга лёд в стакане. Увидеть ничуть не колючий поднявшийся под давлением языка изнутри кусочек кожи, который Уён заинтересованно толкнул, выбрав именно местечко поближе к сомкнутым улыбчивым губам. Казалось, где-то на самых глубинах его тела до сих пор слабо дребезжал и трещал добрый смех — но теперь он только улыбался, прищурившись, и Сан не то чтобы почувствовал себя в мнимой и хрупкой опасности, но всё же немного подсобрался, наспех вытерев мокрые ладони о широкие карманы пижамных штанов. — Дурачок, — беззлобно пропел Уён и легко чмокнул немногим ниже кончика носа, прямо над застывшей от испуга верхней губой. Поцелованное место мгновенно закололо и засвербело. — Я сам всех укладывал. Заработался, бедный, — с этими словами он заправил прядь волос за ухо — дыхание от такой нежной, по-домашнему сладкой картины встало само по себе, — половина первого, — и аккуратно взял под подбородок, поворачивая голову Сана в сторону стены вновь. — Видишь? Сан задохнулся, быстро проморгавшись. Тонкая чёрная стрелка делила пространство между двенадцатью и единицей ровно напополам, и даже пыль, веками копившаяся на некогда синей рамке часов, не могла заставить ошибиться. И в самом деле... — Вижу, — не веря, выдохнул Сан. — Нужно давать себе отдых, понимаешь? — любовно муркнул Уён и снова поцеловал его, только теперь — в губы. Пылко, бегло и громко, чтобы все и каждый наверняка услышали. Скрывался он до одури плохо, вот только никто почему-то не жаловался никогда, только глаза пучили и водили туда-сюда бровями. Он отстранился так, чтобы между их носами оставались самые ничтожные из ничтожнейших доли миллиметров, и горячо вздохнул свежим от наверняка недавно доеденного леденца воздухом. — Пойдём-пойдём. Отказы точно не принимаются, уж не теперь, хорошо? Давай развеемся. Пух, собравшийся поверх его изогнутых кверху ресниц, подсветился ночными фонарями, извечно лившими холодный, абсолютно аквамариновый свет, и Уён вдруг стал призрачным-призрачным, белым-белым на фоне пыльно-оранжевых обоев холла. Вдалеке громыхнуло что-то металлическое, наверное, дети ещё не до конца заснули и принялись баловаться так, как было положено самым что ни на есть обычным детям, вот только Сан, как бы ни хотел вздрогнуть или повернуть голову в сторону шума, никак не смог сделать этого. Он лишь стоял, жадно впитывая каждый из бледно-мятных лучиков, каким-то образом окольцевавших Уёна лентами, и всеми силами пытался захлопнуть рот. Получалось, честно говоря, из рук вон плохо, и сам Уён, видно, заметив это, хмыкнул через нос, чуть не подавившись своим же смешком. — Бедный, — вопреки всему высоко запричитал он, двумя пальцами поддевая чужой подбородок, чтобы смежить челюсти и следом, как повелось, поцеловать, будто бы закрепляя и склеивая, чтобы наверняка и накрепко. Кадык, дёрнувшись, коротко скользнул прямо по его ладони, отчего Сан безумно раскраснелся, ловя на себе сложившийся в два перевёрнутых набок месяца взгляд, ненадолго блеснувший тем самым фонарным оттенком — голубоватым с далёким-далёким намёком на глубоко выкрашенные непрозрачные азуриты. Качнувшись на пятках, Уён снова приблизился к нему до невыносимого близко и облизнул верхнюю губу, как делал исключительно в моменты, в которые его светлая, но временами сбоящая в своей открытости и гениальности голова выдавала нечто необычное, как он искренне считал (и, стоило полагать, Сан беспрекословно соглашался с каждый звуком). — Идём. И он действительно повёл, а Сан действительно поддался. Между их рук отдалённо сидел какой-то сухой и скребущий по самой поверхности жар, он кусал заусенцы и лёгкими нитями боли поднимался к запястьям, чтобы зацепиться за уже вполне осязаемые — тоже нити. Уён пальцами свободной руки то и дело теребил каждый свой браслет, большинство из коих наверняка остались подарками давно-давно отработанных смен: от детей, от напарников, от руководства, от самого себя самому же себе в будущее. Сану вдруг стало интересно: а как оно выглядело, это прошлое Уёна. Четыре дня плавно перетекали в три и оставляли от своей угловатой цифры только светлую морскую пену, а они ничего не знали друг о друге — и будто бы не требовалось знать. Казалось, словно каждая попытка залезть поглубже обязательно осталась бы серебристым кинжалом около левой лопатки. Но было интересно. Вдруг — даже не столько вдруг, сколько наверняка — Уён на самом деле и не знал его вовсе, попросту соврал, чтобы побыстрее сблизиться? Вдруг ему полюбилось миловидное личико и он, пользуясь обязательно имевшимися бы с прошлых смен связями, уговорил кого-нибудь поставить их вместе хотя бы так, на несколько ничтожных дней, по истечении которых Сан возвратится в город, а Уён снова затеряется среди бесконечной зелени деревьев. Может быть, он делает так всегда, от скуки: ищет лишнего развлечения в любом попавшемся бы напарнике, а после, спровадив его, подыскивает нового? И так по кругу. Сан не хотел особенно задумываться над тем, над чем нестерпимо захотелось: отчего он ревнует с такой силой, что зеркало, вобравшее в себя обе их души и, исказив, соединившее, сплошь идёт трещинами. Как будто Уён мог бы хоть что-то скрывать. Не в силах больше держать ровный шаг, Сан запнулся, хмурясь, потом запнулся ещё раз, а потом — снова, и, наконец, не выдержав, резко развернул Уёна на себя, отчаянно выискивая точки-крапинки васильковых светлячков, бликами извечно игравших в распахнувшихся в его сторону глазах. Уён послушно замер, приоткрыв рот, но не улыбнулся, чтобы как-нибудь едковато, а всё же любовно усмехнуться — одни только его пальцы неуверенно зашуршали по теням впавшей от напряжения кожи на предплечьях Сана. Переведя дыхание, тот замер и сам, очередная из безудержно роящихся мыслей набатом ударила в виски и разошлась хрупким стеклянным перезвоном вдоль шеи. Он не хотел задумываться — но задумался. — Что стряслось, — без вопроса прошептал Уён, не двинувшись ничем, кроме губ. — Ты в порядке? Сан поёжился, ослабляя хватку, но до сих пор удерживая его подле себя, и гулко сглотнул. Ему показалось, что, попытайся он выплюнуть каждый миллилитр вдруг скопившегося во рту растопленного сахара, он обязательно окажется таким же голубым, как стеснительный и слабый свет ночи, текущий патокой по иссиня-чёрному небу, усыпанному песчаными пылинками и редкими звёздами. О его застывшее от боязни напугать, оттолкнуть, расстроить, сердце со скрежетом царапнули неровно остриженные ноготки Уёна. Пришлось вскинуть голову, насколько бы стыдно ни было. Светлячки замерли, водянистыми каплями растекшись по всему радиусу потемневших в отсутствие электрического света радужек. Уён приник к нему, с тихим стуком столкнувшись лбами, и прикрыл глаза. — Расскажи мне. — Что — расскажи? Крохотные палочки музыки ветра звякнули в невыносимой тишине и далёким звоном рассыпались среди хаотичных и кривоватых деревьев. — Что ты думаешь обо мне. — Что? — Расскажи мне, — терпеливо и размеренно дыша, повторил Уён, прижимаясь ещё сильнее, так, что голова едва не раскололась, — что ты думаешь обо мне. — Что я могу думать о тебе… — Что стряслось, Сан. Расскажи, пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. — Пожалуйста. Я не понимаю, Уён... ты... ты мне близок, — попробовал Сан, и это «близок» перекатилось на языке настолько неприятно, неуместно, что не получилось не вздрогнуть, поймав самого себя на ещё не до конца осознанной лжи. — Ты мне дорог. Я дорожу тобой. Это слово… как будто также не совсем подходило. Но уже казалось более хорошим. Уён, очевидно, так не думал, и, показалось Сану, за чужой узкой спиной листва невесомо зашевелилась, вдали прокатился ленивый и долгий громовой хлопок. Сухой и сильный порыв ветра, пахнущий озоном, растрепал волосы, подвив влагой на самых кончиках. — Ещё. — Я не знаю. Правда, не знаю. Ты близок мне и ценен, мне нравится видеть тебя по утрам, когда ты пьёшь невесть откуда берущийся кофе, а ещё ты красиво смеёшься. И мне нравится целовать тебя, нравится, что ты никогда не убегаешь и не закрываешься, нравится, что ты видишь столько прекрасного в окружающей тебя из года в год простоте. С тобой мне хорошо. Понимаешь? — Сан поднял глаза, чуть не плача, на Уёна, глядевшего до сих пор с какой-то опаской и настороженностью. Но слегка посветлевшего совсем недавно непроглядными глазами. Как будто каждое слово щепотка за щепоткой выдёргивало из него иглы, которыми он неизвестно почему оброс вмиг, и каждая интонация дезинфицирующим пластырем размазывалась поверх, чтобы не дать утечь крови. Отчего-то казалось, что у Уёна даже кровь была бы бирюзовой-бирюзовой, и цветом, и запахом, и вкусом; и, пусть Сан не особенно восхищался идеей попытки подтверждения подобной гипотезы, всё же немного, самую малость, интересовался, так ли это на самом деле. Настолько ли Уён соткан из колючести, леденцов от укачивания и приторного мятного сиропа, и так уж ли ему идёт стучать ледяными кубиками о чужие зубы, когда хочется целовать и целовать. — Не переживай так, ладно? — вдруг мягко и прозрачно спросили высоким голосом совсем близко к покрасневшим от стыда и страха ушам. На пальцах плотной и успокаивающей хваткой сжались чужие, узловатые и неровные там, где прошлым вечером неумело орудовала выкраденная у девушек пилочка. Уён хрипло и тихо засмеялся, так и не отстраняясь. — Я всего-то хочу знать, что у тебя в голове. О чём ты столько думаешь. — О тебе. — Неужто? — О нас — ещё о нас, хорошо? — Сан глубоко вдохнул и осмелился снова заглянуть в Уёновы глаза, из последних сил сжимая губы в нервную полоску, ноющую на концах из-за содранной от тревоги кожи. — О тебе. О нас. Ни о чём больше. — Не пережива-ай, — мягко и певуче напомнил Уён, встряхнув их сцепленные руки, — я не давлю. Идём, — он поманил за собой, невесомо, но настойчиво утягивая следом, в самую тёмную глубину распростёршегося перед ними леса, — сможешь поцеловать меня потом, если доверишься сейчас. Сан боязливо, но чуть более свободно, чем несколько мгновений назад, усмехнулся. — Ты через раз используешь это. — Какая жалость, — хитро улыбнулся Уён, ускорившись так, чтобы в том случае, если Сан не решится на лишнюю шалость, ставшую бы тёплым и восторгающим секретом исключительно для них двоих, разорвать их руки — вот только Сан с усилием протолкнул мимо воздухоносных путей, вниз по пищеводу, любые страхи, поддаваясь. Уён ободряюще пробежался пальцами между его сухих и явно проступающих костяшек, извилисто затаскивая в самую глубь леса. — Спасибо тебе. Спасибо. А теперь — смотри... И не просто ускорился — натурально рванул вперёд, чуть не принявшись сыпать искрами из-под подошв стареньких разрисованных кед. Сан только и успел, что взвизгнуть, срываясь на бег следом. Споткнувшись на самом начале, он ненароком, буквально на микросекунду смог увидеть, как целые волны биолюминесцентных водорослей подбирались к самым лодыжкам, колюче облизывая пятки прямо так, сквозь первые попавшиеся под руку кроссовки со слегка отходящей подошвой. Присвистнув то ли от удивления, то ли от нехватки воздуха, Сан, как в стареньких мультфильмах, оказался отдёрнут вбок внезапно напитавшимися силой и запалом по пока не понятному поводу руками Уёна. Прорезавшись голосом, тот вскоре заливисто и громко рассмеялся, разлетелся ливневыми раскатами по целому лагерю, наверняка достав аж до вывески «утопия» — Сан хотел бы верить, что, сотрясаемая безудержным хохотом, она заскрипела и закачалась; весь мир должен был так или иначе реагировать на сам факт существования Чон Уёна — и никак иначе. Отдалённо походящие скорее на феромоны, нежели на простой запах, нотки чайных листьев и елей поплыли на туманном ночном воздухе, безостановочно питая землю наравне с каждым из рваных выдохов, неосторожно опавших с губ во время бега, пока под ногами гремело и дрожало. Сан, нахмурившись, перехватил Уёнову руку, ожидая хоть какого-нибудь пояснения, однако, встретив только абсолютное спокойствие и безграничную привычку. Словно землетрясения входили в обязательный список дел стандартного работника лагеря ближе к концу смены. — Гляди, — замедлившись совсем ненадолго, воровато шепнул Уён, не глядя на Сана, но лицом своим находясь близко настолько, что свежесть окутала плотным облаком спустя какие-то два-три выдоха. — Гляди, не пожалеешь. И подмахнул подбородком за их спины, снова переходя на вальяжную трусцу. Каждую травинку и каждую и без того блестящую неоном водоросль пронизало желтовато-белоснежным светом, Сан задрал брови, чуть не ослепнув, когда волна, мягко лёгшая вдоль его стопы, вспыхнула, и, как было велено, отвернулся, боясь даже представить, что этот сумасшедший задумал на сей раз. Стоило лишь встретиться взглядом с грандиозно обрушивающейся книзу кроной одной из самых высоких и величайших сосен, как мысль о сумасшествии Уёна как-то сама по себе улетучилась, стремительно превратившись в объёмное «это я, верно, на самом деле теряю рассудок». Уён потянул за очередной поворот, огибая сияющую такими же слабыми белыми лучами ёлочку, совсем молоденькую на фоне окружающих, и, оглянувшись тоже, громко, напоказ усмехнулся, дёргая Сана за руку так, что через мгновение они прижались друг к другу боками. — Как тебе? — восторженно и звонко зачирикал он. — Как тебе, скажи, красота! Сан не нашёлся с ответом, раскрыв рот и тут же захлопнув, как несчастная рыба, выброшенная на сушу. Позади вновь громыхнуло упавшее дерево, а потом ещё, ещё и ещё, они сыпались легко, как выставленные друг за другом костяшки домино, освещая тёмный ночной лес, и Уён смеялся, а Сан уверял себя, что просто-напросто спит и, кажется, очень сильно температурит — стоило повернуться в очередной раз, как та самая крошечная ёлочка сложилась в несколько раз под огромной кроной, утратившей своё свечение сразу же, как оторвалась корнями от слегка песчаной земли. Гулко сглотнув, Сан попытался взглянуть на чрезмерно восхищённого этой поистине апокалиптической картиной Уёна, то и дело дёргающего его руки туда да сюда, вот только даже писк не успел толком сорваться с пересохших от безостановочного бега губ: деревья впереди будто расступились, разомкнули свои пушистые и колючие лапы, чтобы явить то, что пряталось впереди всё это время. Завидев вдалеке каменистый обрыв, Уён вложил два пальца в рот и раскрепощённо, совершенно свободно присвистнул, из-за этого слегка отставая и едва ли выворачиваясь из-под особенно огромного ствола, рухнувшего буквально в полуметре от его бедового тельца. — Что ты делаешь, — паникуя, затараторил Сан и вцепился в чужие пальцы до, должно быть, невыносимой боли. — Не бойся, — мимолётно улыбнувшись, обронил Уён и подхватил его талию предплечьем, и не думая тормозить, прежде чем вбежать на возвышающийся над умиротворённой водной гладью остроконечный продолговатый камень. — Не бойся, всё в порядке. — Мы разобьёмся, мы… — Не разобьёмся! Всё в порядке. — Уён, мы умрём, мы разобьёмся, мы… Сан высоко, скуляще всхлипнул, сотрясаясь всем телом, и они сорвались прямо так, с разбега — и вниз; с места в карьер, если угодно. — Не бойся! — снова закричал Уён, едва ли перебивая невыносимый свист солёного ветра в ушах: каждый грамм воздуха колотился между острых выступов раковины так, будто они летели прямиком в воду не с обрыва высотой в какие-то четыре-пять метров, а с самой настоящей высотки, какую бы обязательно воткнули посреди того же Сеула. Сан подавился чистым кислородом и им же, кажется, отравился, крепко жмурясь и зарываясь носом в межключичную впадину, истошно бьющуюся пульсом Уёна, словно это могло помочь хоть чем-то. В ответ на уязвимое, ломаное и пугливое, растворившееся коротким вздохом на коже, Уён обнял его так сильно, как только мог, не пытаясь переломать кости, но укрыть от всего-всего внешнего — вполне. — Прошу, прошу тебя, не бойся! Доверься! Доверься мне… В последнюю секунду Уён будто объял его со всех сторон, без единого свободного от своего тела сантиметра окутал ментолом и отгремевшим вдали озоном, и они ударились о воду. Сан не почувствовал ровным счётом ничего, успел только громко, свистливо втянуть воздух ртом, разжав пальцы от испуга, вода оказалась повсюду… Как только он открыл глаза, вокруг была только нескончаемая белизна, на самой периферии сверкнувшая платиновой молнией, и практически невидимыми — настолько прозрачными они были — полосами вокруг взметнулись к поверхности водоросли. Слабо выдохнув что-то, просто обязанное стать неопознанным звуком чертыхания, однако, так своей точки внятности и не достигнувшего, Сан выпучил глаза на излишне умиротворённого Уёна. Они оба шли под воду, только что с оглушительным всплеском рассекши мерно покачивавшуюся на вдруг успокоившемся ветру — теперь он был всего лишь жалким отголоском наступавшего совсем недавно урагана, и только неслышно насвистывал скрипучие лесные мелодии — гладь. Кверху взметнулись целые груды пузырьков, отсвечивающих океанской синью. Невзначай попытавшись глотнуть воздуха и, разумеется, в этом провалившись, Сан закашлялся, плюясь такими влажными шариками всё больше и больше, пока Уён, быстро промаргивающийся, цеплялся за безвозвратно вымокшую одежду на его спине и вжимал в себя, как последнее спасение, несмотря на то что сам, по сути своей, мгновением ранее умолял вверить всё ему. В этот раз отчего-то стало немногим сложнее сделать это, когда вверенным оставались не эмоции, не прикосновения, не душа, в конце концов, а что-то куда более физическое и ценное — сама жизнь. Сан не мог оторваться от него, выискивая хоть малейший намёк на то, что всё на самом-то деле в порядке. Что они совсем не тонут в каком-то там глупом море на территории лагеря за считанные десятки часов до окончания смены и что, даже если и тонут, Уён знает что-то, чего не знает он, Чхве Сан, зелёный и неопытный, приехавший практики ради, а получивший настолько же реальный, насколько безрассудный и неожиданный конец своей жизни, переполненной зубрёжкой да шуршанием страниц. В самый первый день, когда Уён только-только появился перед ним, хватаясь за всё, за что смог бы достать, его руки были укрыты, как зимним покрывалом, мозолями и сухостью; и вот теперь, когда влага, наверняка солёная, почему-то не щипала ни глаза, ни содранные и без единого живого места излизанные уголки губ, ни поцарапанные о всякое пальцы, он мог наверняка сказать — пусть и не смог бы толком объяснить (уже смирился, что рядом с Уёном многое объяснению попросту и не поддавалось), почему думает о таких дурацких мелочах и предаётся какому-то там былому, находясь на воображённом кудрявом от влаги волоске с линии их роста от, вероятно, завершения. Сан закрыл глаза, медленно растягивая губы в улыбке и жадно смакуя то, как, несмотря на наверняка окружившую его соль, ничего не болит и не жжёт. Только на самой глубине грудины пульсирует мокро и остервенело, словно забыв что-то закончить, прежде чем смириться с неотвратимым. И тут на его щёки легли чужие твёрдые от проступающих костей ладони, просто идеально, как Сану казалось всегда, умещаясь в углублениях скуловых впадин, аккуратно высыпанных бледно-оливковыми созвездиями веснушек. Усилие, с которым Уён потянул его на себя, сотрясло всё кругом, вибрирующими волнами эхо расходясь везде и всюду, медленно, но верно освещая каждый участок непроглядной подводной тьмы, по ушам резанул неопределённый ультразвуковый визг, и, прежде чем Сан успел обернуться на него, Уён ссутулился, поджал тонкие колени к груди, слегка разведя их, и поцеловал его. Всё, что осталось в поле зрения — аккуратная и округлая родинка, темнеющая красно-коричневым под чужими схлопнувшимися в единое подрагивающее нечто ресницами и волнообразные рассыпавшиеся в невесомости шоколадные волосы. Можно было поклясться, что, попробуй сейчас к ним припасть языком — непременно оказались бы мятными и шипучими, как остатки зубной пасты на подбородке, снятые посреди знойного дня. Недолго думая, Сан скорее по инерции, нежели от великих раздумий и принятых решений, схватил прямо поверх распластавшихся по его лицу ладоней, свёл брови от того, как противно колола по полуприкрытым векам собственная чёлка, и отчаянно зажмурился, как если бы попытался одним вдохом-выдохом вытянуть весь потерянный среди бесконечной воды воздух из чужих лёгких. Уён податливо измялся всей своей фигурой, льня близко и неожиданно тепло, абсолютно растерявший хвалёную кофейную прохладу, подёрнутую подтаявшими кубиками льда. Ещё несколько пузырей столкнулись и полопались, чтобы обратиться в мелкую речку и рвануть витиеватым дымом вверх, к поверхности, притягивая к себе и прочие ошмётки пены, и ни в чём не повинные тёмные кусочки моря, и пики колышущейся в стороны одежды. Отстранившись ненадолго, Уён, не смея и думать о том, чтобы перевести дыхание, совершенно беззастенчиво обхватил Сана ногами. Его икры близко, не оставив ни миллиметра, вжались немногим выше поясницы, там, где футболка как раз-таки задралась и обнажила едва различимый кусочек смуглого изгиба спины, и потянули слегка по диагонали выше; их руки до сих пор были до боли сильно сцеплены. Сан открыл рот, чтобы, позабыв о том, что его всё равно не услышат, что-то сказать, тяжело и в то же время облегчённо выдохнуть: да, это так, ты мне дорог потому, что я влюблён, влюблён как никогда горячо и безмерно, потому мне так нравится видеть тебя по утрам, проводить тихие вечера в лесу и потому так хорошо целовать тебя, даже если мы в нескольких метрах от воздуха, запасы которого выбились ещё в секунду удара, это ничего, главное, что ты здесь, прямо рядом со мной… но, ожидаемо, наружу вышел только жалкий сгусток вытолкнутой из залитых лёгких воды, призрачными рыбками побежав вслед за всеми предшествовавшими. В ответ ему только лишь улыбнулись, целуя снова, прямо так, округлённый до стандартной удивлённой «о» рот, не переживая лишний раз ни о чём; Сан почувствовал, как с поясницы соскользнуло что-то колючее и костлявое, лениво мазнув пяткой по ягодице, следом — ещё одно, и, наконец, Уён открыл глаза окончательно, теряя абсолютно весь привычный прищур. Он легко болтнул обеими ногами, каким-то образом обходя каждую из безвольно болтавшихся на глубине Сановых, и их тела осторожным импровизированным клином рассекли становившийся с каждым протекающим влагой по лицу сантиметром лазурнее и лазурнее глянец моря. Это, наверное, могло бы сойти за красивую, романтичную сцену из какого-нибудь фильма: вот же, ещё немного — и они натурально взмоют в ночное небо, теперь точно-точно усеянное цветами всевозможных созвездий, даже тех, какие не должны быть отсюда видны, и Уён обнимет со спины, притрётся носом к загривку и ласково поцелует особенно большое пигментное пятно, пока Сан наверняка с неверием будет впитывать в себя каждую стеклянную крошку давным-давно осыпавшегося книзу заката, теперь стынущего редкими пурпурно-малиновыми цветками клевера. И он развернётся в окольцевавших его объятиях, и они снова поцелуются, и вода заструится по их подбородкам обратно туда, в море, опадая редкими каплями и булькая среди растворяющейся пены. Уён резким движением опустил руки на его талию, приподнимая над собой так, чтобы получилось жадно глотнуть воздуха, и следом вынырнул сам, настолько же яростно пожирая любой подвернувшийся грамм кислорода, запах коего оказался вымазанным в рясковом и травяном. Их тела обрушились мокрыми и странными пятнами на склизкую глину берега, разбросались маленькими-маленькими каплями вокруг и так и застыли. Прикусив разошедшиеся красным бархатом и ощутимо более пылающие губы, Сан лениво повернулся набок, чтобы взглянуть на остроконечный и угловатый профиль прикрывшего глаза Уёна. Он сиял гораздо более ярко, чем казалось раньше. Внутри моментально засело невыносимо тяжёлое чувство, такое, что зарождается при неминуемой кончине чего-то не успевшего толком начаться. Слова нашли себя быстрее, чем Сан успел истосковаться по привычно надуманным проблемам и невзгодам: — Мы не оставим друг друга? — ломко и тихо спросил он, не до конца разобравшись: хочется, чтобы Уён услышал, или же наоборот. Уён, поведя плечом и пришлёпнув упавшим из перпендикуляра относительно земли предплечьем о глину, только сощурился сильнее, снова выпустив каждого из салатовых светлячков, вовсю сочившихся металлическим блеском. — Как ты сам думаешь? — отстранённо спросил он, и глаза его, видимо, иссякнув запасами воображаемых насекомых, слегка потухли, однако, любовная улыбка с также припухших и невозможно шелковистых на вид губ не сошла. Честно говоря, Сан не думал ни так, ни эдак — никак. Он хотел слышать и слушать исключительно Уёна. И даже если бы тот сказал, что каждый из прожитых ими подле друг друга моментов — выдумка и неправда, Сан, вероятно, поверил бы; сложно было не поддаваться этому хитросплетённому человеку, наилучшей из возможных волей судьбы приставленного к нему в начале смены — можно ли было не, когда они, чуть не достав пятками десятиметрового дна, укрытого одеялами ила, теперь вспоминали об этом ярко и беззаботно. Ответ крылся — лежал на поверхности, в самом-то деле — лишь один: нет. Ни за что и никогда. Нестерпимо захотелось с Уёна эту умиротворённую улыбку сцеловать, обняв за шею и плотно придавив к ужасно грязной глине бёдрами. Но Сан пересилил себя, случайно, как мимолётным видением, возвращаясь к заданному вопросу. — Не знаю. — Всё-то ты не знаешь. — Правда, не знаю. Не думаю. Ты останешься здесь, а я уеду. И что дальше? Уён приподнялся на локте, теперь также повернувшись к нему всем корпусом, и щёлкнул по чужому острому носу, тепло поджимая красные щёки поближе к вновь заискрившимся глазам. Хотелось верить, что звёзды эти на их глубинах, будь они холодно-голубыми, грациозно-васильковыми, колюче-стальными или восторженно-мятными, предназначались только одному и никому иному: Сану. Так, как он посвящал каждый полуторный гул сердца, упавшего к желудку от никуда не исчезнувшего переживания, Чон Уёну, слышавшего и искренне обожавшего — не стоило сомневаться — каждый. Побежали морозные мурашки, достигнув загривка и размашисто рассыпавшись по целой шее, до сих пор мокрой то ли от воды, то ли от нервного пота. — Интернет для кого придумали? — укоризненно зашипел Уён и снова щёлкнул его, специально проехавшись самой покусанной частью ногтя по и без того розовой коже. — Для кого, а? — Откуда мне знать? Если ты тут планируешь оставаться навсегда, боюсь, в такой глуши интернет не поможет. — Кто же сказал, что навсегда? Шмыгнув носом, Сан обессиленно упал на подогнутую к виску руку и быстро проморгался, жмурясь, дабы сбросить с себя внезапно нахлынувший страх от скорого расставания. Небо в самых далёких точках озарилось белёсым серебром, неторопливо подбираясь сквозь безудержно выцветающую и дотлевающую пелену сапфировых смесей; Уён мельком взглянул на эту картину, не отворачивая от Сана головы, и вздохнул, протягивая бессильно сложенные между собой пальцы. Огладив опечаленно вжатую ещё сильнее скулу, он наклонился, чтобы поравняться, и выдохнул журчащим шёпотом: — Никто никого не оставляет. Всего-то расстаёмся. — И надолго оно — расстаёмся? — податливо прильнув поближе к боязливо касающейся его лица ладони, Сан прикрыл глаза, дёрнув кадыком, и с упоением принялся дышать хвоей, рисовалось ему, снова застучавшей по дальним зубам обгрызанными на скруглённых концах леденцами-звёздами. Уён покачал головой — Сан не застал этого, полностью отдавшийся в гладящую мирным и заботливым теплом жарко-сухую прохладу, но определённо почувствовал, как качнулась удерживающая его на весу ладонь, дёрнувшись вместе с продрогшим воздухом. Спокойная ночь из последних сил отказывалась уступать рассветному кармину, жалкие остатки её звёзд слабо-слабо оцарапали внешнюю сторону прикрытых век. — Совсем нет, — проворковал Уён и подобрал под себя ноги, продолжая гладить его и в паузах свистяще напевать что-то. — И покинуть не успеешь, как снова возвратишься. Небо опрокинуло на их некогда тенеобразные силуэты огромную-огромную банку вишнёвой краски, и облака вспыхнули алым.

***

Сан узнал само значение этого слова, утопия, в младшей школе, когда увидел у старшей сестрёнки своего друга что-то, звучавшее красиво и возвышенно. Он спросил, зачем оно используется, и ему сказали, что утопия — это идеальный мир, место, которого нет и до которого не добраться. На этом его познания закончились, и того, что утопия — недостижимое и далёкое, с головой хватало для преспокойной жизни. Никто не рассказывал Сану, куда его отправляют, в целом не особенно распыляясь обо всём, что сочли лишним где-нибудь на верхушках, потому утопия, высеченное на гигантской вывеске на входе, к концу его пребывания здесь, наконец, переставшей колыхаться и издавать эти омерзительные скрипучие звуки, не особенно его интересовало. Разумеется, было немножко, самую малость интересно, зачем называть детский лагерь настолько сложными словами; впрочем, пусть, подумал Сан, в первую совместную ночь глядя на бесконечно ворочавшегося Уёна, забывшего вытащить белую палочку из-под карамели из-за уха. Какая разница, если звучит красиво. Отправь его в своё время в подобное место, он бы наверняка не стал уделять слишком много внимания этим загадочным буквам, толкование которых имело столько же смысла, сколько имели попытки отучить нерадивого напарника целовать его пальцы независимо от того, были люди рядом или нет. Словом, ничего абсолютно не было — для детей. Но теперь — Уён стоял перед ним, сонный и слегка опухший то ли от того, что заспанный, то ли от продлившихся аж до завтрака поцелуев, уместившихся по десятку подле каждой глубокой поры, то ли от чего-то ещё, и Сан, чуть не теряющий сознание от переизбытка совершенно невозможных эмоций, кусал с кончика языка осознание и кусал: вот она, его утопия. Мягкая, необъятная в своей любви и сплошь пахнущая природой утопия. Название не имело ни капли полезности, а Сану толком не объясняли, что это слово значит, и, видно, всё, что ни делалось, как любила раньше говорить его бабушка, всё — к лучшему, ведь, расскажи ему кто в подробностях, от и до, нашёл бы он в Уёне столько смысла. Пожелал бы так долго и усердно распарывать толстые, но состарившиеся нити швов чего-то, называвшегося смущением. Взглянул бы на него вообще, в конце концов. Осторожно и абсолютно влюблённо поцеловав очаровательную горбинку на чужом носу и соскользнув неприлично мокрой дорожкой к настолько же восхитительной родинке под глазом, Сан ущипнул его за ухо, заталкивая каждое из размышлений о севших в нужное время на нужный лепесточек бабочках подальше в несчастную коробку, и без того ломившуюся тревогой, но в то же время — странным спокойствием. Будто уверенность Уёна в том, что они наверняка встретятся вновь, причём очень-очень скоро, лилась внутривенно, впитываясь его обыкновенно ментолово-хвойным запахом в запястья, державшие донельзя довольное лицо с округлыми от улыбки щеками. — Обещай, хорошо? — размеренно и тихо попросил Сан, неосознанно ломая брови. — Обещай, что мы встретимся снова. — Да, — выдохнул Уён в ответ и коротко обнял за талию, дав себе лишь тройку секунд, чтобы притереться щекой к изгибу шеи, влажно и пылко поцеловать натянувшуюся кожу и неотвратимо отстраниться, махнув слегка дрожащей рукой на воздухе. — Обещаю. — Ты дорог мне. — Конечно. — А я — тебе? Замерев ненадолго, Уён поджал губы, подбирая плечи так, что его шея смялась множеством кожаных складок, и заливисто рассмеялся перезвоном далёкой иссиня-чёрной пены. Сан задержал дыхание, переживая так, как не переживал перед самыми страшными и вымотавшими его экзаменами. Он будто держал тонну зачёток и сдавал вдвое больше положенного, теперь стоя перед наипротивнейшим преподавателем на лихорадочно трясущихся коленях. — Не смей сомневаться, — среди нескончаемого хихиканья скользнул Уён языком по губам. И зачётки его тонкими костлявыми руками переломились надвое — все сразу. Автобус уже пыхтел и ворчал совсем недалеко, дети, изредка перебрасываясь озадаченными разговорчиками, почему-то не носились кругами и не пытались подразнить их, может, понимая, что не нужно отвлекать от даже со стороны трогательного прощания, а, может, попросту не до конца проснувшись, чтобы кинуться надоедать. Сан удовлетворённо вздохнул, когда самые шумные миновали его и высоко стукнули сандалиями да сланцами по металлическим ступеням ещё более разваливающихся и странно выглядящих махин чем та, на которой он приехал, казалось, вот только что. Однако, стаканы мятного айс-латте по утрам, криво вырезанные бумажные человечки, бесконечные грозы, падающие светящимися стелами сосны и клубящаяся в четырёх метрах от каменного выступа пена перемешались в какое-то одно шарообразное воспоминание, мелким почерком заботливо подписанное как «лето, утопия, лагерь, мята, сокровенное», и подвязались на красную шерстяную нить, такую, какая терялась меж остальных браслетов на и без того ярких руках Уёна. Хотелось вдохнуть в этот шар больше воздуха, задержаться ещё чуть-чуть, чтобы украсть, как там, под встречающей не до конца наступивший рассвет водой, самую каплю дыхания из чужих губ, поцеловавших первыми, чтобы и это добавить, донести к скопу самых сумбурных летних воспоминаний. Чтобы на самом дне этого шара, отнюдь не резинового — стеклянного, хрупкого, но такого красивого, — бултыхалось совсем немножко зацветшей и позеленевшей воды. Уён, распахнув глаза пошире, снова поджал губы, медленно облизываясь, и мягко вплёлся пальцами в волосы на молочном затылке, потянув на себя. И шар нехотя, но всё же не угрожая излишним хрустом не выдерживающего стекла, позволил продолжить прикапливать незначительные и в то же время занимающие в своём смысле целые галактики воспоминания: чуть солёное, колючее от освежающей жвачки, потерявшейся меж языков, прикосновение напоследок, прежде чем вся эта прохлада перебьётся отвратными клубами чёрного дыма из труб автобуса. Отстранившись первым и причмокнув, Сан боязливо перевёл дыхание, не осмеливаясь с концами оторваться от Уёна, сонного и зацелованного, любимого и любящего до беспамятства и безумия, сотканного из чайных листьев, осыпавшихся с деревьев иголок и лижущей глину мутной воды. Ему казалось, что он сходит с ума, неспособный и мысль о том, чтобы отвести взгляд, пропустить в воспалённом от нахлынувшей тоски мозгу, допустить. Уён деловито качнулся на пятках и отошёл на совсем маленький шаг назад, как бы побуждая; Сан искренне не хотел этого, но всё же был благодарен, что его болезненной привязанности, завязавшейся в морской узел в районе солнечного сплетения слишком туго и неудобно, хоть немного помогают ослабить болезненную пульсацию. — Постой, постой, — прежде чем взобраться на высокую ступеньку дрожащего и вибрирующего от самого двигателя автобуса, Сан всё-таки резко обернулся, качая головой. — Дай, поцелую напоследок. Уён замер, сжав свои широкие, укрытые заплатками карманы, в пальцах, и мило улыбнулся ему. Глаза его прищурились, зажмурились, заискрились, и он, перекатив уже привычное для них обоих за щекой, потянулся вверх. Со скруглённого конца некогда острой звезды капнула смесь слюны и сахара, стоило Уёну с сочным причмокиванием вынуть леденец за тонкую палочку и аккуратно отвести в сторону. — Приезжай ещё, — выдохнул он щиплющей язык дымкой прямо между губ Сана, прикрыв веки и трепеща ресницами. — На следующую смену, хорошо? Приезжай. — Приеду. Обязательно приеду. И они снова поцеловались, отстранившись быстрее, чем до этого. Уён закинул звёздочку в рот и укололся нёбом о неё. Его рука теперь дрожала немногим меньше, кажется, окончательно пришедшая к обычному состоянию, и Сан, зависнув в разглядывании каждой узловатой костяшки, совсем пропустил то, как громко и резко завёлся автобус, зашипев и запыхтев от натуги. Прежде чем оторваться от того, которого не хотелось покидать ни при каких обстоятельствах, Сан захлебнулся, наконец, в невыносимом унынии, и коротко, бегло поцеловал родинку, горбинку, наклеенную тем же утром переводную татуировку-солнышко, мокрый отчего-то висок и зажмуренные от удовольствия веки. Уён муркнул в самое его ухо, наощупь перехватывая запястья, вставшие у своей шеи. — Опоздаешь, дурачок, — хохотнул он, не открывая глаз и пытаясь запомнить каждую частичку выброшенного десятками килограммов на него внимания за какое-то там несчастное утро. — Так точно, — Сан улыбнулся ему, поджимая губы, и, пока Уён не успел совсем отойти, поцеловал его в переносицу, тут же опасно пошатываясь на ступеньках тронувшегося автобуса. — Помни! — напоследок прикрикнул он, пусть скорость ещё позволяла Уёну, деловито закинувшему руки за спину, быстрым шагом скакать следом. — Ты обещал. Ответом ему послужил кивок, и воздух обхватил своими ветряными руками последние из возможных клубочки колюче-сладкого запаха с примесью соли, прежде чем автобус, дёрнувшись при смене передачи, резко ускорился. Аляпистая фигурка, постеснявшись, замедлилась и вскоре совсем остановилась, так, что Сану пришлось приложить ладонь немногим выше бровей, чтобы как следует рассмотреть всё, что ему бы позволили. «…как снова возвратишься», — досложили губы и напоследок снова замерли в привычной улыбке, последней из того, что получилось различить до плавного поворота за угол. Сан еле-еле втиснулся в чудесно продувающую скоростным сквозняком щель внутрь автобуса, немо удивляясь и усмехаясь тому, как водитель, здоровый мужик лет пятидесяти, упустил из виду маячившую прямо снаружи фигурку чуть не позабытого вожатого, прежде чем тронуться. Сидений оказалось куда больше, чем можно было ожидать: обычно родители не любили лишний раз мотаться, дабы забрать своих чад, по крайней мере, так рассказывал Уён, и всех детей отправляли на таких автобусах. Вот только в салоне было занято едва ли восемь мест из тридцати, и, если подсчёт сложился верно, как минимум двое из них походили скорее на подростков, нежели на тех, кому прошедшая смена была положена, а другие двое — не то, что походили — являлись девушками, пожалуй, даже немного более взрослыми, чем он сам. Покачав головой, Сан обернулся и шмыгнул носом, почему-то совершенно не желая лить слёзы, но всё же отчасти пребывая в весьма… расстроенных чувствах. Ему отчаянно хотелось уметь глядеть вот так, сквозь огромные расстояния; пусть Уён целовал его, а он — Уёна всего-то несколькими минутами ранее, уже казалось, будто утекли целые годы, как жидковатая глина сквозь растопыренные пальцы. Не замечая давящей поверх горла тоски, Сан медленно присел на самое заднее сиденье, закинув согнутую ногу подле себя и продолжая смотреть в окно на сосны, окончательно стряхнувшие оставшиеся серебристыми каплями на длинных иголках последствия бесконечных гроз. Они шелохнулись на ветру, и звук этот приглушился сбивчивым шёпотом спереди: — Бедный… вот же… что же это… — А название-то какое!.. Утопия… оно и видно — утопия… какой же ужас… Автобус подскочил на кочке, захрустев шишками прямо под колёсами, и Сан, отвлёкшись на это, прислушался повнимательнее, чуть повернув голову в их сторону. — Извините, — несколько раз кивнув в знак уважения, он привстал с места и осторожно поднял руку, — о чём вы говорите? Одна из девушек крупно вздрогнула, не поворачиваясь и не двигаясь больше, и вдруг задышала рвано-рвано, грустно-грустно. — Второй год подряд… слышишь, а, Хёнбин? Второй. — Прикрывать уже пора… — Верно, верно… бедный… бедный… Сан так и смотрел на них, тоскливо приникнувших друг к другу плечами и покачивавшихся на особенно крупных кочках, едва ли осиливаемых старенькими колёсами не менее старого автобуса, слушал далёкий, совсем не похожий на свежесть или свободу шёпот — он казался графитовой пылью, забивающейся в лёгкие не хуже воды, пока мята под его гнётом сплющивалась, будто жвачка, на которую случайно наступили, и теперь она прилипла к объёмной и тяжёлой подошве намертво. Мотнув головой, Сан надсадно закашлялся, сплошь плюясь этим порошкообразным углем, пока не заполонил насовсем, и показательно плюхнулся на подогнутую под себя ногу вновь, укладывая подбородок на скрещённых руках так, чтобы снова смотреть вдаль и мечтать о душистых и невероятно мятных поцелуях. Автобус вывернул на трассу, последний раз крупно вздрогнув на кочке и царапнув стеклом о рухнувшую к заднему стеклу пушистую ветку.