В его голове не задраены люки

— Как ты? Диамкей смотрит с полуулыбкой и качает головой. Он как будто серее обычного, с мокрыми волосами — мокрыми, но всё равно грязными. — Ты ведь знаешь, кто я, — тихо говорит он, пристально смотря не на лицо, а чуть ниже. Зак сглатывает. Диамкей улыбается шире, почти скалится, но глаза — где очки? — у него грустные-грустные. — Красная ночь была не просто так, — он закатывает рукава, сначала плаща, потом рясы, тонкой водолазки, и Зак впервые видит чужую голую кожу. — Они создали меня, чтобы пытать. Думаешь, меня отрубленным пальцем напугают? Парой дней допроса? Зак знал, что увидит, когда Диамкей только начал закатывать рукава. Знал — но всё равно под кожу пробирается ужас. Что нужно сделать, чтобы такие шрамы оставить? На том, чью регенерацию с человеческой и сравнить нельзя? И другой, более страшный вопрос. За что можно такое сделать? Правда, как Диамкей говорит — за просто так?! — Придурки сами боялись. Калечить не решились, посмотри-ка, всё при мне! — Диамкей расставляет руки в стороны и крутится на месте, два оборота. — Даже в штанах всё на месте, а. Проверить хочешь? — Тебя не было несколько месяцев, — с дрожью в голосе говорит Зак. На то, как перед ним паясничать пытаются, всё равно. Диамкей всегда таким был. — Я знаю, кто ты. Я не это спросил, Кей. — А что тогда? — Как ты? Диамкей больше не улыбается. — Прекрасно. Зак думает: да как же. Тебя же шатает, Кей, и выглядишь так, как будто тебя пожевали и выплюнули. И бинты на руках — в крови и грязи. — Дай я швы посмотрю, — Диамкей жестом показывает, мол, иди со мной. Они спускаются вниз по длинной лестнице, и Зак слышит пение канареек, которых эти месяцы кормил. На самом деле, он не уверен, что нашёл всех птиц — пещеры, в которых поселился Диамкей, огромны. Заку остаётся лишь благодарить, что хотя бы проходы и тропы кой-как, но освещены. Ноги утопают во мху. Диамкей идёт тяжело, медленно, с ногами, наверное, тоже что-то сделали. Он иногда останавливается, осматривает то секцию заборчика, то испорченный деревянный настил под ногами, качает головой. Зак его не торопит. Он, на самом деле, уверен, что сепсис или что-то подобное Диамкея не возьмёт. Просто… Просто страшно всё это. Бинты, которые давно не меняли. Швы, которые ему уж точно не добрые друзья делали. Самому палец пришивать… Зака тошнит. — Это ведь ты их кормил, верно? — Ага, — буркает Зак в ответ. Диамкей слабо улыбается ему и ведёт всё дальше вниз, достаточно глубоко, чтобы стало тяжело дышать. Его дом — бывшие коридоры шахты, поросшие пещерным мхом и заставленные опорами через каждые два шага. Тут слишком влажно, но светло — сравнительно светло, недостаточно, чтобы Зак смог разглядеть что-то в деталях. Так что он снимает с пояса уже привычный фонарь. Дёргает рычажок. Диамкей шарахается, роняет стул и закрывает лицо руками. — Убери это нахуй!.. — У тебя темно. — Да нормально у меня! Бля-я, — тянет он и машет в сторону Зака рукой. — Это ярко, выключи. Странно, что так он реагирует на свет керосинки, это не солнце ведь. Потом Зак поворачивает выключатель и думает — а сколько Кей света-то не видел?.. сколько там его держали? Горел ли хоть какой-то свет? — Больно? — спрашивает он, стараясь звучать спокойно. Диамкей и так странным всегда был — откровенно ебанутым, если по-честному — а как сейчас на жалость отреагирует, Зак прикинуть не может. — Слепит. — Я при свечах не смогу руки посмотреть, — предупреждает Зак. Диамкей качает головой в ответ. — Там и нечего смотреть, — поджимает губы. — Зелья теперь не действуют, конечно, но я в порядке. — Закрой глаза, — говорит ему Зак в ответ и берёт за руку. Правая кисть перемотана полностью, левая — только сама ладонь. — Эй, да нахуй это надо! — Диамкей вырывает руку, прижимает к груди ладони. — Нормально. Я тебе сказал — нормально. Это же я. У меня… — У тебя бинты в сукровице, Кей, ты дурак? — Зак вздыхает. — Дай я посмотрю хоть. — Ну конечно они в сукровице, мне же ногти выр… — Диамкей хмурится и щёлкает зубами. Зак врать не станет — у него что-то в груди замирает. Этот ублюдок пьёт человеческую кровь, забывать нельзя. Но просто… — А, да ну тебя. Ну, смотри, на. Тонкие пальцы мелко дрожат, и только сейчас Зак замечает, что на самом деле ногтей нет. На запястьях маленькие круглые ожоги. Что-то внутри обрывается. — Что эти ублюдки сделали, Кей?.. — Да я плохо помню, — Диамкей пожимает плечами и отворачивает голову от лампы. — В основном просто ждали, пока заговорю. Зак не спрашивает больше ничего. Обрабатывает сочащиеся сукровицей швы, свежие ожоги с лопнувшими пузырями, кончики пальцев, не зажившие из-за инфекции. Ублюдки. Мелькает мысль — ты, Зак, пиздец легко отделался ещё. Могло быть хуже. Было бы хуже, честное слово, как он вообще избежал?.. — У меня есть антибиотики. — Зачем мне? — он морщится, но послушно пьёт две таблетки. Зак смотрит на часы, потом находит блокнот, чтобы записать время. Ближайшие дней пять нужно будет смотреть, чтобы Диамкей пил лекарства. Остаться где-то неподалёку?.. Зак не уверен, что его просто послушают, если он попросит. Кей не такой человек — его придётся уговаривать постоянно, убеждать, рассказывать, почему так надо. А если не помогут антибиотики?.. ему же никто не станет помогать, где врача-то найти? — На день десятый у меня кончились частушки, — жалуется Диамкей. — Пришлось по второму кругу петь. И третьему. И… — Частушки, блять? — Частушки, песни, всё подряд, — Зак кусает щёку и уговаривает себя не строить совсем уж паршивый вид, но, судя по ответному взгляду — не получается. — Мне было скучно. — Скучно? С этими?! — у Зака совсем позорно дрожат руки. — Тебя пытали! — Я больной. Что с меня взять, дорогуша? — Диамкей смеётся, и это так остро-фальшиво, такое очевидно ненастоящее… — Я видел вещи, которые они и вообразить не смогут. Клайда не хватило даже глаза выдавить, ну, например, или зашить мой поганый рот. Он проводит пальцами по губам. Зак вдруг понимает, что забыл дышать, и по-глупому совсем глотает воздух и всё никак не может унять боль в груди. — Всё, что было — скука. Со мной всё… — Не ври, Кей, — Зак сжимает кулаки. — Клайд знает, что твоя сраная секта сделала, и знает, где у тебя до сих пор болит. Я знаю, что тебе хуёво, я поэтому здесь, — медленно встаёт. На самом деле, его просто подташнивает, и от этого ноги не держат. Будет очень глупо из-за этого сесть обратно. — Но если ты в порядке, я, полагаю, могу идти. Он крепит фонарь на поясе, несколько секунд стоит, привыкая к темноте. Потом идёт к выходу. Сердце ухает по-сумасшедшему. Может не выйти так, как надо, и это будет очень плохо, потому что Зак понятия не имеет, как подступиться ещё. Просто знает — нельзя оставлять. Девять, десять… Диамкея хватает на четырнадцать шагов, широких, в темпе, к которому Зак привык, в каком он ходит обычно. — Сволочь! — он видно, что торопится, но быстро идти не может. Что-то с ногами сделали? Или просто мышцы за эти два месяца отвыкли?.. Зак про себя чертыхается. Просто. Ничего, блять, не просто и больше простым не будет. — Не смей, сука, оставлять меня одного! Не смей, слышишь!.. А потом у Диамкея срывается голос. И Заку кажется, что наконец остановилось его глупое сердце, которое так сильно болит за это чудовище. — Они, блять, заперли меня в ебучем каменном мешке! Я всё это время, сука, людей не видел, не смей, — чужая ладонь бьёт по плечу несколько раз. Кей почти кричит, и глаза у него очень-очень страшные. И грустные. — Не смей меня оставлять! Зачем ты вообще пришёл, смешно, да?! Интересно на чудовище посмотреть? Зак думает — я за тебя боялся. Но говорит совсем другое — Диамкей не в том состоянии, чтобы с ним строить диалог о поступках и их причинах. На него даже злиться не получается с этими обвинениями. Что возьмёшь с человека, который не в себе явно? — Пойдём обратно. Тебе хотя бы умыться надо, — Зак берёт Диамкея за плечо. — Я помогу. Ты голову пытался помыть, да? — Почему ты такой? — хрипит Диамкей. — Какой? — Зачем ты по-доброму?.. Со мной. Зак хлопает его по плечу и ведёт обратно в шахты. Нужно будет остаться где-то недалеко хотя бы дней на пять, проследить, что этот придурок правда таблетки пьёт. Блять, вот лишь бы не сожрал. — Я помог устроить стрельбу в суде. Мы на одной стороне. Такой ответ тебя устроит, Кей? Диамкей достаёт две фляги из шкафа. От одной пахнет железом, от второй — спиртом. — Тебе налить чего? — Зак качает головой. — Я думал, пушки у тебя украли. — Я сам отдал. — Зачем? И как-то так выходит, что внятного ответа на такой вопрос Зак дать не может. Во всяком случае, не сейчас. Впрочем, Диамкея это не то чтобы сильно интересует — он пьёт то технический спирт, то — предположительно — кровь. Кроет хуями всех их с Заком бывших товарищей, рассказывает похабные анекдоты, как будто вообще забыл и про разговор, и про эти два месяца. Как будто ему на всё плевать. Как будто у него не дрожат изуродованные руки. Зак осматривается в полумраке. Ставит фонарь на стол, но не включает — остаётся надеяться, что глаза привыкнут. Каким-то образом, будучи сплошным хаосом, Диамкей всё вокруг умудряется сделать уютным. Даже сырые пещеры, поросшие мхом. — Я могу остаться? — А что, своего дома нет? — Диамкей дёргает плечом. — Просто хочу убедиться, что ты будешь антибиотики пить. — А одного раза не хватит? — смеётся. — Оставайся, если не страшно. Он щёлкает зубами и касается шеи Зака. У него очень холодные пальцы, но не все — указательный и средний горячие из-за инфекции. — Тебе ведь ещё нужна моя помощь, Кей. Ты меня не сожрёшь. — Я подумаю, — фыркает Диамкей в ответ и зачем-то садится Заку на колени. — Конечно не сожру, дорогуша. В одной постели брезговать спать не будешь? — Только без рук, — предупреждает Зак. — Да как будто ты мне нравишься, — Диамкей пьёт технический спирт из фляги, натыкается на все углы, пока таскает воду, болтает-болтает-болтает. Зак снова убеждается — правильно пришёл. Его сейчас нельзя оставлять одного. Ему приходится помочь помыть голову, потому что дрожащие и больные руки не справляются с щёлоком. Его приходится укладывать в кровать, пьяного и грустного, и дать облокотиться спиной себе на грудь. Зак не против. Он просто знает — так надо. Он не просто так все пороги обивал, пытаясь узнать, что вообще можно сделать, как бы так на Клайда надавить, чтобы тот испугался продолжать этот пиздец. Не просто так бинтовал руки и украл антибиотики. Если для того, чтобы помочь, нужно подставить плечо и буквально — Зак сделает. Он для этого здесь. У Диамкея большая кровать и куча натасканных откуда-то подушек. В ней, наверное, хорошо засыпать — в шахтах не жарко и не холодно, а сложенные матрасы мягкие и совсем, на удивление, не сырые. Уснуть, правда, до утра так и не выходит. — Ты ложиться вообще собираешься? — Я недостаточно пьян, — Зак фыркает, когда Диамкей снова открывает фляжку со спиртом — уже вторую. Даже для его притуплённого обоняния запах спирта слишком резкий. — Зачем тебе вообще напиваться? Техничкой тем более, — Диамкей вздыхает и садится ближе, откидывает голову Заку на плечо и шепчет почти на ухо. — На меня по-другому всё действует, градус повыше надо, чтобы толк был, — голос у него сиплый. — Не могу уснуть. Уже третий день пошёл. Зак думает — не надо спрашивать, не дурак же я. И так понятно, что мешает. Но зачем-то он всё равно открывает рот: — А там так же было? — Зак дёргается сам от такого вопроса. Нашёл, что спросить. Про то, как спалось в плену у конченых ублюдков, ага. Молодец, Зак. — Хуже, — почему-то спокойно говорят в ответ. — Там всё время свет был. Не поспишь. Пьяного Диамкея тянет на откровения. Не то чтобы это было неожиданно. — Я могу провести несколько месяцев без еды и воды, — рассказывает он, рассматривая потолок. — Но не хочу, видит Бог. Я о таком не просил. Зак молчит. Только чуть крепче прижимает к себе чужие плечи. — Они с неделю допрашивали, не больше. Потом надоело, не знаю. Заперли. Может, Клайд хотел, чтобы я вспомнил храм и заговорил. Они просто… ждали. — И не дождались, — бормочет Зак. — Ну конечно! — Диамкей вздрагивает. — Я никогда, ни за что!.. нет, нет, никогда. Я обещал, что буду их обоих защищать. И буду. Видит Бог, Зак, я буду. — Никто и не сомневается, — у Диамкея дрожат плечи. Заку кажется, что он плачет. Хочется сказать — мы отомстим. За каждый день. Больше никто и никогда, ни за что… но Зак молчит. — Только никому не говори, — слабым голосом просят у Зака. — Не надо ещё кому-то знать... грязь всю эту. Я скажу, что пальцем обошёлся, и хватит. — Почему? — Потому что Обсидиан добрый, — дрожащим голосом говорит Диамкей, и он действительно плачет. Зак утирает чужие слёзы. Думает: да нихрена не добрый. Молчит. — А у второго секретов нет. У Зака болит в груди. — Они не знают, да? — Я… я расскажу. Просто чуть позже. Просто Диамкей на самом деле не человек совсем, чуть больше не человек, чем кто угодно в округе. Сердце у него слабое, а кислород тело расходует экономно, ему кровь и плоть нужны человеческие не ради этого дара проклятого, а сами вот по себе, и тело его странное, работающее так, как не работает никакое другое. Каково это — за человека не считаться даже среди тех, кто себя человеком-то и не зовёт? Каково это, Зак? — Это преимущество. Я должен отдать им это преимущество, я могу быть оружием для нашего Дара, — бормочет Диамкей. — Только бы чуть-чуть позже, Зак… Просто так вышло. Диамкей из тех людей, которых не любят, с такими не дружат даже — с ними связываются. Просто так вышло — Диамкей об этом прекрасно знает. — Они моё сердце. Помоги их защитить, — говорит он, поворачиваясь к Заку лицом, и утыкается в плечо. — Я всё сделаю, что скажешь, если ты нам поможешь. — Я просто так помогу.