Свадьба

Дождавшись, когда пиршество стихло, в волчий час Эва скинула с себя ночные принцессочьи одежды, надела выкраденные из прачечной штаны и рубашку и натянула удобные, кожаные сапожки. Волосы, выложенные вкруг и закрепленные на макушке, с трудом влезли под широкополую шляпу. Рука не поднялась их срезать, а сама Эва была довольно настойчивой. Эва посмотрела в зеркало и с довольной улыбкой отметила, что на принцессу она больше не походила. О той напоминали только глаза и, пожалуй, рост. Но Эва подозревала, что за пределами острова это перестанет ее как-то по особенному выделять, и она вольется в компанию таких же условных уродов и отщепенцев. Повесив сумку с вещами через плечо, она распахнула окно и высунулась наружу. Света от полной луны на безоблачном небе хватало, чтобы хорошо видеть опоясывающий замковую стену карниз, протянувшийся от ее окна к окну библиотечному. А там по стене, врастая в старые камни, змеились крепкие лозы разросшегося плюща от самой беседки у основания замка. Выдохнув, она передвинула сумку на спину и шагнула в окно, прямо на узкий, покрытый мхом каменный карниз. Ее пятки свисали над пропастью, а сердце, кажется, подпрыгнуло в самое горло, громко отдавая пульсирующим гулом у нее в ушах. Пот на спине, практически обратившийся водопадом, холодил мерзкой, липкой испариной, словно Эва болела и лежала в кровати под пуховым одеялом, замотанная в него по шею. Где-то под кожей что-то болезненно свербело, практически шевелилось точно твердая личинка. Это отвлекало. Эве совсем не хотелось думать о том, что случится, если слабеющее с каждой секундой тело ее подведет, и она сорвется вниз. Но в таком случае это будет уже не ее забота. Она изо всех сил старалась двигаться вперед, шаг за шагом, переставляя ноги так, чтобы не отрывать их от спасительного камня. Пальцы впивались в зазоры и трещины до ломоты в костях и чуть ли не до крови, но Эва не обращала на это внимание, принимала в качестве платы за свою свободу. Она изо всех сил прижималась к замковой стене, чувствуя щекой ее шершавость и холод, и это остужало ее горячечные мысли о скорой смерти и приводило в себя, позволяя сосредоточиться не только на охватившем ее чувстве слабости и тошноты. На карнизе библиотечного окна было шире и просторнее, и она смогла немного размять одеревеневшие от напряжения ступни. Эва сглотнула и ухватилась рукой за толстый стебель змеящегося рядом плюща, и дернула - от стены он не отходил, врос в нее зеленой броней, и Эва, вздохнув, вставила ногу в его переплетения и перенесла вес. Стебель прогнулся, натужно заскрипел, но выдержал, и Эва, внезапно уверовав и на всякий случай моля всех известных богов, осторожно полезла вниз. Ее нисхождение растянулось на целую вечность, точно она отправилась по пути Сантьяго, забыв подготовиться, и когда она все-таки оступилась, и ее руки, не выдержав, сорвались, а сердце от неожиданности оглушающим импульсом ушло в глотку, Эва даже не смогла вскрикнуть. Не пролетев и пары секунд, она плашмя растянулась на крыше увитой плющом беседки и бездумно, кривясь от резкой боли, уставилась в ночное, щедро усыпанное звездами небо. Ночь была темна и полна едва слышимого морского гула, заполняющего нутро подкатывающими к горлу волнами. Эва лежала, слушая, как колотится у нее сердце, отдавая раскатами в виски, и выжидала. Никто так и не пришел. Она повернулась в сторону и всмотрелась в темноту - что-то словно вспыхнуло у нее в голове, и вскоре тени отступили, явив режущихся в карты прямо на посту стражников. Эва моргнула, и резкость исчезла, и все перед глазами поплыло, точно она вытащила линзу. Хрипло выдохнув, она осторожно перекатилась к краю и, морщась от боли, охватившей ее точно огонь головешку, сползла с крыши, ступив на аккуратно подстриженную траву у дорожки. Ее путь лежал прямиком в порт, где стоял торговый корабль, чья команда уже должна была обнаружить несколько обвязанных симпатичной лентой бочек терпкой, валящей с ног королевской медовухи, которую под шумок расточительного царского жеста Эва выслала им в подарок, величественно и равнодушно передав записку схватившемуся за сердце повару, владевшему ключом от королевского погреба - всё от дружелюбного таинственного друга, конечно же. *** Эта ночь была какой угодно, но никак не тихой - она шумела, скрипела, дышала пьяно в затылок, словно сама гавань ожила, всколыхнувшись от охватившего веселья людей. Кажется, все жители королевства упились и встали на уши - улицы празднично гудели, точно встряхнутый улей, и резкий запах крепкого алкоголя из опрокинутых чаш, пота и какой-то мерзкой рыбной кислятины неприятно свербел в ноздрях. Катакури едва слышно выдохнул и зарылся носом в пахнущий сладким шарф, прислонившись плечом к стене большого складского амбара в той части доков, куда не совался ни один пропойца. Это королевство ему категорически не нравилось. Было в нем что-то, от чего у Катакури непроизвольно сжимались челюсти, а желание стереть все вокруг в порошок росло как тесто на дрожжах. Тем не менее, он был уверен, что ему ничего не угрожало - здесь каждый был слабаком, которого он, второй сын Большой Мамочки, мог намертво уложить одним метким броском мармеладного боба. Но его внутренняя чуйка, его Хаки, все никак не могла заткнуться, нашептывая и насылая неясные видения ближайшего, все никак не происходившего будущего, отчего его чувства были обострены, будто лезвие только что наточенного ножа шеф-повара. Поэтому Катакури раздражало все, начиная от лебезящего себе-на-уме королька и заканчивая провонявшими чем-то мерзотным доками. Но сильнее всего его нервировала принцесса, которая и на принцессу-то особо похожа не была - по крайней мере в его, Катакури, понимании. В своем пышном, роскошном платье она выглядела как корова в седле, неповоротливо и чужеродно, и двигалась она со схожей же грацией, спотыкаясь через шаг. Но лицо ее, иссеченное шрамом, совсем не было по-коровьи блаженным - то, как хмурились ее брови и оттягивались вниз углы рта, как вздергивалась вверх губа, а глаза темнели, точно в них плескалось штормовое море, все это напоминало Катакури загнанного в угол зверя, готового вцепиться в глотку намертво и отпустить, оставив там свои челюсти. В своих странствиях и сражениях Катакури целую кучу таких повидал, и было их так много, что, будь они бобами, то не поместились бы горстью даже в его внушительной ручище. Но особо значения это не имело, ведь тех, кто из них выжил, Катакури мог посчитать по пальцам одной руки. Вот только принцесса эта - дело другое. Ее ему было не прибить просто так, без последствий, даже из жалости - Мама, жадно алчущая власти и разнообразия, выбрала ее среди прочих, и ждала нетерпеливо как главный десерт грядущего уикенда. И разочаровывать ее было нельзя. Но принцесса эта была в отчаянье. Принцесса эта была отчаянна. Катакури знал это наверняка. И делало это из нее бомбу, тускло сверкающую уже подожжённым фитилем. И было это опаснее тупоголового короля-самодура для его Шарлотовской семьи. А Катакури на правах одного из старших и сильнейших должен ее, семью, защитить. Чего бы ему это не стоило. Поэтому когда у оставленных на утро бочек мелькнула знакомая, рослая для здешних мест тень и, осмотревшись, поспешила к одному из кораблей, Катакури расслабил пальцы, сбросив едва ли не звенящее от напряжения и концентрации хаки, и убрал мармеладный боб в мешочек, так и не запустив его крадущейся девчонке в голову. И, обождав пару мгновений, пошел за ней следом. *** За месяц, что Эва прожила в хилом, долговязом принцессочьем теле, она поняла одно - никто, проживающий в королевстве, к ней подкрасться не мог. И причиной тому была эта дурацкая, сводящая ее с ума супер-сила, туго свернувшаяся змеей где-то в теле, и срабатывающая каждый раз как взведенная в часах спиральная пружина. Сначала ее это пугало до оторопи, точно нашептывающая шизофрения, до этого скромненько околачивающая порог, вдруг с ноги врывалась в дом, выломав дверь, и по-хозяйски отправлялась плескаться в ванне. Эва шизофреником никогда не была и становиться как-то не собиралась. Но все-таки она вдруг поняла, что для того, чтобы видеть, ей не нужно смотреть - даже с закрытыми глазами картинки того, что было сокрыто, точно всплывали у нее под веками, сопровождавшись навязчивым, заливающим уши шепотком. Тогда, чтобы не свихнуться окончательно и удержать на месте раскалывающуюся на части голову, Эва решила, будто она ну что тот же Гарри Поттер - избранная девочка, которая выжила и прочее-прочее. У нее даже свой Хогвартс имелся. И на этом успокоилась. И стала слушать. Смотреть. Видеть. На корабле, куда Эва намерилась прокрасться, почти все были пьяны - матросы лежали вповалку кто где, похрапывая и пуская пузыри, обнимали опустевшие бочки. И узкий трап, перекинутый на корабль, был оставлен совершенно без присмотра. Какая досада. Какое упущение. Какое везение. Эва хмыкнула, посидела в тени сваленных в кучу ящиков еще немного, пытаясь почуять, выследить невольных свидетелей, и, крадучись, пошла к трапу. Ей нужно было всего лишь продержаться до полудня, когда корабль отойдет на приличное расстояние, а она сможет уговорить капитана принять ее как внезапного, но достаточно богатого пассажира, при этом не выкинув за борт. Трап спружинил и скрипнул, и Эва присела, пытаясь удержать равновесие - чего она ожидала от кое-как пригнанной к борту доски, было непонятно. Ей вдруг стало смешно от абсурдности происходящего, и она тихо захихикала под нос, выпрямляясь и шагая по влажной доске дальше. Не хватало только навернуться. — И куда ты собралась, принцесса? - Раздалось раздраженно у нее за спиной, и ее точно по лицу хлестанули. Эва дернулась, обернувшись, поскользнулась и свалилась с доски прямо в воду, окунувшись с головой. Вода полилась ей в глаза, в нос, и Эва, точно ослепший котенок, забарахталась. Нормально всплыть не вышло, и вместо этого она почувствовала, будто ей на шею повесили удавку с камнем, а руки и ноги, словно разваренные макаронины, беспомощно мотылялись в водной толще. Эва, когда-то в прошлой жизни занявшая третье место на соревнованиях по брассу на 100 метров, теперь нелепо топором шла ко дну, застряв в неуклюжем принцессочьем теле. Она бы рассмеялась. А потом ее что-то схватило и рывком вытянуло вверх, грудой бесполезных ватных конечностей сбросив на причал. Эва закашляла, пытаясь проморгаться от текущей в глаза воды, и взглянула на мрачного Катакури, смотрящего на нее как на никчемную вошь. И скорчила рот, чувствуя, как к щекам подкатывает злость и стыд. Отчего-то ей захотелось все-таки утопиться. *** Катакури глядел на тяжело дышащую и ошарашенно на него пялящуюся принцессу, стоящую на коленях у его ног. Потемневшие волосы, растрепавшиеся и не убранные, беспорядочно облепили ее плечи и спину точно водоросли. Шляпа, мокрая и мятая, валялась рядом, видимо, прихваченная рефлекторно. — Что за срань, - только и сказала принцесса, и Катакури нахмурился в ответ. - Я же умею плавать. Какого, блядь, хрена я не смогла всплыть. — Ты не можешь плавать, так как владеешь дьявольским фруктом, - ответил он, чувствуя, как сомнения в ее умственных способностях взошли, как позабытое за печкой, напичканное дрожжами тесто. Она замерла точно молнией пораженная, глядя сквозь него, Катакури, игнорируя воду, льющуюся прямо в глаза, а потом, закинув голову назад, расхохоталась во все легкие. — Ну конечно! Это все объясняет. Теперь все встало на свои места. И в хохоте этом нервном и безудержном послышалось девчачье хныкание, и вскоре она просто осела на причал, точно ей обрезали держащие ее нити, и противно, с надрывом зарыдала.