Рядом

-Аккуратнее! Вскрик раздается неожиданно громче, чем ожидалось, отскакивает от выбеленных стен и темных окон, врезается в уши противным эхом от пустого помещения. Иголка, видимо, слишком глубоко зашла, или может угол неподходящий, но Ильи и этого хватает, чтобы моментально потерять уверенности в собственных действиях — показывать он это, правда, и не собирается. -А ты меньше дергайся, я и буду аккуратнее. — Выдает молодой тату-мастер язвительным тоном, в котором читается огонек зарождающегося беспокойства. Отложив машинку, парень легкой рукой протирает место сухой салфеткой, чтобы убрать скопившуюся на месте вырисовывающейся татуировки краску, а заодно осмотреть результаты своих трудов. Острые тонкие линии обрамляют чужое плечо, как шрам от молнии, или же будто кто-то тонкой перьевой ручкой решил устроить росчерк прямо по коже. Эскиз некрупный, всего от ключицы до плечевого сустава, но место слишком подвижное и чувствительное, а мастер слишком устал, чтобы продолжать работу в таком состояние. -Давай продолжим позже? Рука уже затекла, а за пару дней татуировка чуть-чуть заживет. -Отличное предложение... — "Клиент" поворачивает наконец голову к зеркалу, чтобы осмотреть предварительный результат, от чего в Илье просыпается нервозное чувство. Вдруг где-то накосячил, где-то переборщил? В ответ лишь довольное хмыканье. — Спереди все-таки смотрится лучше, чем сзади. Собираться приходиться в четыре руки — время уже перевалило за полночь, шуметь бы стоило меньше, а им еще нужно вызвонить хоть одно такси и доехать до дома, где тоже ждут дела. Хозяйка квартиры обещала наведаться на неделе, но не уточнила день, поэтому жильцы в составе курьера с "странной внешностью" (цеплялась она явно к татуировкам) и "врача" (они соврали ей, чтобы дамочка охотнее пустила их жить) прибывали в постоянном состоянии напряжение. Черт знает, что в этой залитой тонной лака голове щелкнет и когда она явится, а поэтому в квартире приходилось наводить порядок ежедневно, чтобы потом не перебираться жить в съемную студию. Студию же они приобрели совсем недавно, ну как преобрели, арендовали, но этот арендатор хотя бы позволял им больше вольностей, чем дама советского поколения. Пока что здесь было пусто: белые стены, потертый линолеум с рисунком дерева и панельный потолок с мокрым местом в углу у окна создавали такое себе впечатление. Да и большинство комнаты было пустым, только зона у окна была обставлена: стол, вечно заваленный то бумажками, то красками, с одним только чистым местом для ноутбука, кушетка, удачно куплена с рук у какого-то санитара ("хоть бы не казенная" — сказал тогда Юра), пара полок и шкаф, которые они купили на "Вайлдбериз" и собирали прямо здесь всю ночь, за что получили первый нагоняй от мужика, что сдавал им это павильон. Якобы, они своим шумом помешали соседней хозяйке цветочного на ночной смене... -Ну ты че там застрял? — Выругался Юра, стоящий у выхода на коврике с милой надписью "Добро пожаловать", но пожаловать никто пока не хотел, кроме него и хозяина всей этой авантюры. -Ворон считаю, не мешай! — Съязвил снова Илья, скрупулезно расставляющий инструменты по местам. К счастью, времени это заняло немного. — Все, идем! Он схватил сумку со стула, нащупал связку ключей в кармане и вышел следом за другом. Пока закрывал, заметил, как даже ночью жарко: последние несколько дней жара не спадала, а только повышалась, нагревала город как сковородку, да так сильно, что днем он будто плавился, стоит выйти прогуляться до магазина. А сейчас раскаленный за пару часов асфальт видимо отдавал своей тепло, а ветра практически не было. Единственный бонус — мошкара. -Сука! — Сонный еще секунду назад Юра вдруг весь задергался, шлепнул себя по голени. — Когда ты уже новый баллончик купишь? Опустив с грохотом занавес на дверь и опустившись к земле, чтобы запереть последний замок, Илья самодовольно давил лыбу. -А зачем? Ты рядом, они тебя жрут, ты им больше нравишься. А я в безопасности... — Предвкушая какой-нибудь остроумный ответ, выставил руки в немом жесте, мол, "сдаюсь". — Куплю на выходных, когда поеду к родителям. Заодно привезу еще картошки, а то макароны уже заебли. Замок в руке щелкнул, но для уверенности повернул еще раз до упора, чтобы точно убедиться, что их труд многих лет под надежной защитой. Кому, правда, сдался этот сборник хлама — хороший вопрос. -К родителям? — Переспрашивает Юра, удивляясь вроде бы обычной фразе. Но говорить сейчас не хочется: отмахиваясь от мошкары и темы, Илья переводит тему: -Такси заказал? -Да, но че-то "Рустем" не едет. Они познакомились много лет назад и прошли довольно долгий путь. Когда Илья думает об этом в разрезе и со стороны, то удивляется тому, каким порой бездушным человеком он был: в погоне за незримым идеалом он поступал ужасно, особенно к Юре, которого считал бельмом на всю команду, а в душе признаться себе не мог — у парня потенциал. Может быть это самое ощущение того, что кто-то, прикладывая в разы меньше трудов и отвественности, способен достичь большего, чем он? Это чувство правильно называть зависть или здоровой конкуренцией? Естественно, Илья осознавал, что поступает неправильно, но признаться самому себе легче, чем окружающим. Еще труднее нести отвественность за свои слова и действия, пытаться загладить вину. В такие моменты ему казалось, что он снова в детстве, снова в слабом положении, снова всегда неправ и всегда должен извиняться первым. Илья ненавидел это, но делал. Не малую роль во всем этом сыграл характер Юры — терпению ему не занимать. Он в то время был... отстраненным. Не только от людей, но и от жизни. Как будто он долго шел по дороге и потом она закончилась. Впереди —непроглядный туман, а он двигается вслепую с мыслями о том, зачем все это? Он старался продолжать идти дальше, искал смысл и раз за разом убеждал себя: "если дороги нет, я сам проложу её себе", но, только поверив в свои же слова, наступал на тот же асфальт. Он проходил один и тот же круг, за разом, снова и снова, и все равно возвращался туда, откуда решил начать свой путь. К потерянности. К бессмысленности. Они оба были просто детьми, не подготовленными к этому, и оба пытались бороться. Один убеждал себя в том, что все-таки способен добиться одобрения, что он получит долгожданную похвалу и наконец будет доволен собой, но этого не происходило. Второй убеждал себя в том, что смысл идти дальше есть, даже если он снова окажется в нулевой точке. Если придется терять то, что было приобретенно за этот цикл с одинаковым концом. Сейчас, спустя годы общения, многое поменялось. Они поменяли друг друга, потому что сами не могли. "Поступай так, как считаешь нужным и не слушай никого. Ты закончишь медицинский, а что дальше? Решать только тебе." — сказал Юра после второй сессии, когда друг внезапно изъявил желание отчислиться. "Отсутствие смысла позволяет тебе самому решать, что для тебя важно." — это сказал Илья. Тот вечер был самым приятным и самым тяжелым за последние годы. Возможно, если бы Илья, тогда много лет назад, не переступил через себя, то был бы в совсем в другом месте? Возможно, он бы все же продолжил идти по профессии, возможно никогда не открыл свое дело, возможно, Юру бы тоже не было рядом. Мысли о всякой гадости ползли в голову именно в такие моменты: когда едешь куда-то, смотря в окно, когда идешь к дому по разбитому тротуару поздним вечером, когда наконец-то заходишь в темную квартиру на третьем этаже, стараясь не хлопнуть дверью от ниоткуда взявшегося сквозняка. -Дом, милый дом... Юра не церемониться, отодвигает блондина, стоит им войти туда, где больше свободы и меньше глаз. Разувается, проскакивает тенью в комнату и включает свет, чтобы начать приготовления ко сну. -Тебе надо в душ? — Спрашивает Исаковский, останавливаясь снова в коридоре, на пути к ванной. Спросил для виду, а сам уже чуть-чуть и сорвется. -Нет, я завтра дома, с утра помоюсь. Иди уже. — Не без наигранного раздражения выдает Илья, протаскивая тушку в комнату. Что-то он ужасно устал от этой поездки в прошлое. Переодеваясь, про себя подмечает о том, что пришло время прибраться опять: из-за открытых окон круглые сутки пыль налетает усилинее. А разбирая диван, единственное, на чем в этой несчастной однушке можно спать, замечает еще изрядно "уставшее" постельное белье. Когда они вообще меняли наволочки и пододеяльники? Этим стоило заняться прямо завтра, вдруг этот советский мамонт прискочит наконец? Илья разбирает диван быстро, хотя вдвоем было бы удобнее, перекатывается через диван на свое место у стенки и быстро находит удобную позу. Ноги у него так и ломит после долгого напряженного сеанса и сейчас, когда он растягивается в довольном ожидании сна, кровь в ногах будто закипает, он буквально ощущает её пульсацию. Старый опыт подсказывает — переутомился. А ведь когда-то он запросто мог навернуть несколько кругов по местному спорткомплексу... С темноты доносится шум воды, который вскоре прекращается, дверь со скрипом тяжело открывает. Небольшой лучик света, прошедший по коридору, подсказывает: Юра специально не засиживался, значит не зря Тихонов проводил ему лекцию об уходе за тату. -Спишь? — робко и шепотом спрашивает брюнет, когда заходит в комнату. Под ним диван еле ощутимо просаживается где-то с краю. -Пытаюсь. И почему он снова говорит с таким пренебрежением? На усталость это не спишешь, ответ очевиден. -Отец снова звонил? — Исаковский в очередной раз ловко выцепляет Илью из собственных мыслей подвешивает и растягивает, как бабочку, которую собирается повесить в рамочке на стену. -...Да. Ловко подмеченная фраза о поездке к родителям на выходных становиться иголкой, прибивающей к стенке: -И что сказал? Потребовал опять приехать? Юра ложиться рядом, его взгляд упирается в затылок, сверлит дырку в черепе, будто ему мало того, как он раскрывает "крылышки" своему пациенту. Это он умел: умел читать между строк, умел улавливать мелочи, складывать их в общую картину и находить идеальное время, чтобы сказать. Однажды он уже промолчал и это стоило ему слишком дорого — поэтому с годами ему пришлось научиться говорить честно. Правда, говорил он по-прежнему честно о других, а не о себе. С собой всегда сложнее. Но Илье это нравилось. Юра был таким чутким, с ним не нужно было долго объяснять — он сам все быстро понимал. И хоть его истории и была тем же еще терновым кустом, но он поразительно быстро умел выцеплять нужное. Нужное время, людей, слова. С ним было легко откровенничать — он никогда не осудит, он все поймет и простит. -Ничего нового, на самом деле. Опять пытался вразумить меня, что все херня и несерьезно... Сказал, что ты меня окончательно испортил. — И в этот момент какой-то неприятный ком встал в горле, от чего даже собственная интонация показалась задушенной, но плакать не хотелось. В попытке протолкнуть его в горле, Илья переворачивается на спину, упирается взглядом в темный потолок, на Юру сейчас смотреть страшно. — Мама тоже надежды строит, что это мол временно, но она хотя бы верит в меня и мои цели. Мне иногда так грустно, когда смотрю на нее... Он признался в прошлом году, просто открыл ящик Пандоры и смотрел, как все рушится: как и без того нефункциональная семья рушится, как обваливаются многолетние усилия взаимопонимания, как отец еще больше отстраняет, как плачет несчастная мама, повторяя, что примет любым — врет же. Юра сказал, что признаться будет лучше, ведь груз некоторых тайн невозможно тащить вечно, но что ему в этом вообще понимать? Он вряд ли хоть немного осознает всего того ужаса, что испытывал тогда Илья. Какой ужас он ощущает и сейчас. Исаковский приглаживает тыльной стороной ладони по щеке. Наверное, проверяет, не плачет ли "пациент". Молчит пару минут, не убирает прохладную руку от горячей щеки, будто прижигает открытую рану от воспоминаний спиртом. -Вдохни и выдохни. Подумай о том, где тебе хорошо. — Юра звучит прямо как псевдопсихологи из "Тик-Ток", пытаясь сейчас снова взять вверх над беспорядочным потоком мыслей. Илья следует инструкции: глубоко втягивает теплый воздух в комнате, закрывает глаза и прислушивается, отсчитывая не то цифры в голове, не то биение собственного сердца. Воздух теплый, даже душный, хотя окно открыто, в голове стремительно закипает кровь, щеки горят — холодная рука прекрасно контрастирует. В ногах до сих пор тянет после прогулки до третьего этажа, а в руках, особенно в пальцах ощущается легкий тремор, результат потрясений, волнения или тяжелой мелкой моторики? Когда пытается сосредоточиться на звуках, то встречает нарастающие раскаты с улицы. Лето — сезон ночных гонщиков, которые так и норовят проехать на своей зажеванной и пережёванной машинке под окнами, да так громко, чтоб еле живой мотор прямо там начал отдавать душу богу. Это моментально сбивает акт медитации, Илье хочется выругаться, но ему в угол губ прямо в момент открытия тычется Юра. Так они и замирают на мгновение — Илья пялится в туда, где в последний раз видел рядом лежащего шатена, и который теперь лежит буквально под боком. Понятно теперь, почему было так жарко и душно — гаденыш подлег, отобрал даже собственную руку, единственный источник холода, так еще в момент уничтожил всякие попытки в мыслительный процесс. В голове моментально опустело, хоть пускай перекати-поле из мультиков. -Успокоился? — Вопрос с подвохом, задрожавшие в моменте пальцы и ребра не дадут соврать. -Не совсем. — И в приглашающем жесте он сам поворачивает голову к Исаковскому, слегка ударяя носом по щеке. Теплая, хотя рука, перебравшаяся на плечо, холодная. И, не смотря на удачный момент, Юра целует все же в щеку. Все же не решается сейчас, в такой момент открытости и слабости, на более чувственные проявления собственной нежности. Нежный. Это слово редко приходить в голову, когда смотришь на него, думается Илье иногда. Но Юра действительно был таким: под слоями холода, напряженности и отстраненности, как под айсбергом, покоилась теплая душа, сердце, полное любви и нежности. И хоть льды таял редко, но метко. Именно к Илье, именно тогда, когда ему нужно было, чтобы кто-то позволил ему наконец-то отпустить поводки и позволить мыслям плыть. Руки сами собой перекладываются на чужую спину, обнимают, жмут к боку, даже если это будет стоит живительной прохлады. Блондин только сейчас замечает, какой запах пытался распознать — кофе. Пряный, теплый и тягучий, как и Юра. -Я рядом. -Я знаю. -Я серьезно, Иль. Не молчи о таком. Ему бы хотелось ответить "хорошо", но он лишь лукаво вздыхает, ероша волосы на виске отвернутого Юру, который ищет положение поудобнее. В их отношения все же до сих пор не было такого уровня доверия к друг другу. Даже не смотря на то, сколько они сделали для друг друга и сколько прошли. -Если собираешься лечь на меня, ляжь нормально, а то пленку во сне сорвешь и пизда твоей татушке.