Рядом

Утренняя рутина обычно начинается в ванне, перед зеркалом, когда смотришь на себя и оцениваешь масштаб катастрофы. Только вчера вечером выглядел нормально, а сегодня с утра уже как будто всего помяли, еще и состояние полуживое, словно вылез не из кровати, а из ячейки в морге. У Юры при этом была интересная особенность — он сильно отекал и даже после хорошего сна печальные складки у него под глазами не проходили. Вкупе с хмурым выражением лица он походил с утра то ли на злого пухлого кота, то ли на сенбернара. Пока умывался и распутывал волнистые волосы с ощущением мировой сухости в глотке, в памяти всплыло мерзотное чувство стыда за вчерашнее, которое не отпускало его до момента, пока он не провалился в сон. Он чувствовал, что подводит Илью — непонятно, как и где, но это ощущение стойко не давало просто опустить эту ситуацию в ящичек с пометкой "неприятное", потому что сам этот метафорический ящичек в последнее время был полон. Даже с горкой. Открыв старый советский холодильник, у себя в голове парень сделал еще одну пометку – купить продуктов. Как-то так получалось, что он весь день мог носиться по городу и развозить продукты в чужие дома, а себе домой уже неделю не может купить молока. Да и хлеб по виду уже начал потихонечку уходить к праотцам. Еда не должна пропадать просто так! Люди где-то в Африке голодают, а мы нет, так что нужно есть! Решением было делать гренки из остатков яиц — их тоже автоматически внесли в список покупок на сегодня. На самом деле готовка успокаивала: медитативный процесс, за которым только и думаешь, когда нужно перевернуть вымокший кусок хлеба на сковородке, чтобы получилась аппетитная корочка. За делом даже не замечается, как просыпается второй обитатель этого дома. Обнаружение происходит, когда Юру пихают по локоть, чтобы он отступил от раковины, намерено вытолкнув из мыслей обратно в реальность. -Ну подвинься уже. — Ругается показательно, но без явной агрессии, лишь с утренним недовольством. -Пардон... В моменте хочется припечатать рифму, но Исаковский себя одергивает. После вчерашних ночных откровений и нежностей вот так говорить было бы жестоко. Вместо этого, пока Илья прочищает горло водой, тему приходиться переводить в бытовую сторону, но ощущается это как вопрос в лифте о погоде. -Как спалось? -Каком об косяк... Плохо. Язвит по привычке, но видимо не шутит: аккуратный взгляд из-за плеча четко вырисовывает в изогнутой спине признаки усталости. Может он опять пытался переставлять мебель в салоне? Или его плечи всегда так жались к шее, как под холодным ветром? Взгляд оказывается достаточно долгим, чтобы быть замеченным. Карие глаза так и стреляют, хотя минуту назад были такими потухшими. -А ты че не на работе кстати? -А я сегодня на выходном. Решил взять один в кои-то веке. — Со сковородки брызгает и попадает в ладонь, не больно, но напоминает, что нужно вернуться к завтраку и перестать пялиться друг на друга. Выражения лица блондина остается неизвестным, но хочется верить, что там улыбка, а не красноречивый изгиб бровей. Илье явно не нравится такая резкая смена планов на день, но сейчас все станет еще хуже: -Давай выберемся куда-нибудь вместе? И вот тут уже и додумывать не надо: Илья взрывается, вздергивается на стуле, тот скрипит в тон поднявшемуся тону чужого голоса: -Ты на работу не пошел ради того, чтобы на свиданку сходить?! -Ну, вообще-то у нас в холодильнике мышь повесилась, и зубная паста кончилась, так что считай это коллективной вылазкой за покупками... Он улыбается, перекладывая последние гренки поверх целой горки таких же, и поворачивается к столу. Тихонов пялиться на него не то как на клоуна, не то как на умалишенного. -Ну так что... — Стук тарелки режет пополам фразу и атмосферу в комнате. — Ты со мной? После вчерашней жары сегодня на улице пасмурно и душно, чувствуется повисшее напряжение в воздухе — надвигается летняя гроза. По прогнозам её обещают только через два часа, они должны управится, а если нет — зонтики с собой в рюкзаке идущего рядом блондина. Почему-то он все еще хмурится, или это лишь боковое зрение опять воспринимает сережку пирсинга за изгиб брови. Смотрит в телефон, что-то печатает, будто что-то случилось. Повернуть голову и убедиться в правильности не дает течение толпы: постоянно кто-то норовит обойти резким движением сзади, кто-то резко свернет спереди или, что лучше, просто идти как танк в лоб, авось отступят, а если нет, то агрессивно раздувать ноздри и специально сворачивать так, чтобы подкосить быструю походку ничего не сделавшего им пешехода! Погодное напряжение, похоже, влияет и на людей тоже. Беседа не вяжется. Не реальная, а в голове: Юра перебирает варианты, что хочет сказать, но в итоге не говорит ничего. С Ильей комфортно молчать, но именно сегодня с самого утра четко ощущается важность говорить хоть что-то. Наверное, нервозность после вчерашних откровений прямо на ночь, может стыд за произошедшее. Конечно, вины именно Юры в непринятии родителями нет — такова уж природа людей. Ты стареешь, принимать новое страшнее, стабильность — единственный оплот спокойствия в неизменно меняющемся мире, когда ты остаешься как будто на тоненькому плоту посреди шторма. Либо держись, либо будь добр слезь с корабля, а это страшно... Хотя это не только признак старения. Принимать новое вообще страшно. Страшно смириться с тем, как все вокруг меняется. Вот они сейчас идут по городу, красивому и навороченному, толпы заполняют бетонные джунгли жизнью, а если на самом деле через неделю всего этого не будет? Ни людей, ни ярких вывесок, ни громких машин, ни города вообще? Тогда и его здесь не будет: он не будет идти, смотря себе вниз и пиная какой-то камушек под ноги впереди идущим. И все же это вещи физические, ощутимые. А как известно, человек приспосабливается ко всему на свете, значит и, если города не станет, они окажутся где-то еще. А что до момента, когда ты начинаешь задумывать о себе самом? Внутренние изменения ощущаются маленькой катастрофой каждый раз, когда убеждения и установки сталкиваются с мыслями, действиями и чувствами. Чувства в этом уравнение лишь подливают масло в огонь и без них все могло бы быть в разы легче. Можно было бы дать полет фантазии, не цепляться за установки хороший-плохой, не пришлось бы бояться нового и мысли сами собой не раскручивали спираль мелкого беспокойства в разговор о самом себе в собственной голове. Игра с камушком кончается, когда Юра внезапно не рассчитывает силу удара и малыш улетает на проезжую часть. Как назло, больше камушков под ногами не видно и приходиться выйти из пространственных рассуждений обратно в реальность. Исаковский наконец поднимает голову на Илью, а то замер рядом с "потерянным в идеях". Брови его вздернуты вверх, пирсинг забавно торчит, добавляя дополнительную рельефность и без того выразительным глазам с острым взглядом. Приходится остановиться посреди потока человеческого, чтобы их не унесло по разные стороны тротуара. -Что? — Брюнет спрашивает совсем холодно, не понимая, что успел сделать не так. -Не, ни че, я тут просто с тобой беседы веду. Ты как всегда... — Брови вдруг складываются домиком, острый взгляд режет теперь не жаром, а холодом, отсекая окружение. -Извини. — Говорит по привычке, не задумываясь. Думать сейчас вообще выходит плохо. — О чем ты говорил? -Уже не важно. — Илья, как всегда, отсекает при любой попытке наладить ситуацию, как будто принципиально набивая цену конфликту. Но он не специально — привычка многих лет "неважности" того, что он говорит. Думает, что если в первый раз не услышали, значит и во второй раз тоже. Юра вздыхает с пониманием, решает замолчать. Если бы быстро несущаяся мимо толпа, он бы может попытаться взять блондина хотя бы за край кофты. Взгляд пронесшегося мимо человека на велосипеде обрезает эту попытку подхватиться; наверное, мужчина просто злиться на то, что ему не дали проехать. При входе в магазин кожу обдает холодом, голова тут же приходит в норму — собирать вещи по списку в разы легче, чем пытаться гадать на выражениях близкого человека. В сборе продуктовой корзины не нужно столько мыслительного процесса, главное смотреть на цену и срок годности. Пока Илья опять заглядывает зачем-то в телефон, у Юры полная свобода выбора продуктов по списку и не только. Момент минутной слабости — стойка с яркими упаковками вредных снеков. -Давай еще чипсов купим? -Нет! Потом на ночь будешь опять таблетки жрать. Даже если последствия неприятные, как можно удержаться от соблазна побаловать себя? Вот и Юра так думает, забрасывает в тележку упаковку "МЯУ" со сметаной и зеленью, все по канонам. Илья пилит взглядом упаковку, как будто только одно её присутствие оскверняет рядом лежащий плавленый сыр и нарезку хлеба. А потом с таким же недовольным лицом докидывает еще одну упаковку. На Юрином лице проступает ехидство, уголки губ тянутся вверх, а Илья не реагирует — принимается сверяться со списком, прячась за маленькой бумажкой, как шпионы в фильмах за газетами. Но улыбку его не закрывает даже длиннющий список. После всех манипуляций и собирательств, после торжественного стояния в километровых очередях, которые не исчезают даже если за окном обед рабочего дня, они наконец расплачиваются, хватают пакеты и отступают обратно, на улицу. Илье приходится чуть легче — рюкзак на спине уменьшил ношу у него в руках. -Блять, нам такими темпами придется потеснить бабок с клумб и самим садить огород. Ну не могут 3 огурца стоит 200 рублей! Исаковский в моменте старается не улыбнутся — то ли от будто наигранного возмущения, то ли от узнаваемости фразы. Надо меньше смотреть "ТикТок"... -Ну, да, подорожали чуть-чуть, ну мы тут много и не закупаемся, в следующий раз давай за овощами сходим в ларьки к грузинам. -Будешь пытаться опять торговаться с ними? Они еще после орехов твою рожу не переносят! Упоминание о позорном торге заставляет Юру неловко улыбнуться и отвести взгляд в сторону. В голове всплыла прекрасная сцена, как он, пытаясь раскусить грецкий орех зубами, пытается доказать, что орехи уже залежались и вообще завтра сгниют, поэтому их срочно нужно отдать по скидке. Тогда ему было не смешно, а сейчас, проходясь по сколу со внутренней стороны одного из зубов, он улыбается с гордостью. Орех он все-таки вскрыл. За время их пребывания в магазине тучи сгустились еще сильнее: потоки ветра тащили потяжелевшие облака на солнце, тени то густели, то проступали короткие лучи. В воздухе запахло дождем. -Давай на метро? — У Ильи еще были дела, в отличие от Юры, потому он так и торопился побыстрее расправится с одним делом, чтобы взяться за другое. Юра, правда, торопиться не хотел. Они так редко выходят куда-то вместе, что хочется растянуть момент. Когда вообще они последний раз ходили куда-то вместе? Не в магазин, не на спортплощадку, или на посиделки с Костей и Ромой? Только вдвоем, хотя бы кофе выпить... -Да не, должны успеть пешком. — А сам заворачивает во дворы, без слов предлагает сокращать. Илья идет за ним. Перед ними стандартный двор-коробка: большую площадку в центре окружают дороги и выезды, вся поросшая и затертая, она тем не менее навивают какую-то особую теплоту. Обязательный атрибут — шины, раскрашенные из баллончика, из которых строиться то ли мягкий заборчик, то ли дорожка для прыжков, но прыгать по ним никогда нельзя было. Горка из четырех «башен», как и в детстве выглядит непреступной крепостью или полосой препятствий, обязательно кончающейся громким съездом по прогибающейся горке. Персонажи мультфильмов, цветочки и ягодки, нарисованные неумелой рукой какой-нибудь сердобольной соседки, уже выгорели на солнце или прячутся под непристойными рисунками и надписями "тут были", как будто это не доска, а журнал посещения неприступного форда детства. Проходя по протоптанной тропинке, отделяющей песочный пол площадки от поросших кустов, где когда-то наверняка стояли футбольные ворота, Юра не может оторвать глаз от этого грустного зрелища. Середина лета, рабочий день, тепло, хорошо... А детей нет. Пусто. Как картинка из книжки, вырванная и наспех приклеена к реальности скотчем. Шаблонная, но взглянешь и сразу понятно — что-то не так. В моменте он снова собирается погрузиться в свои мысли, уйти из этой нелицеприятной реальности, как вдруг на площадку ступает Илья. Юре еще сначала кажется, не прослушал ли он чего-нибудь ненароком, но нет: Тихонов просто уверенно идет к качелям, как заворожённый. Проходит, ставит на старую проржавевшую по краям горку пакет с продуктами, а сам отходит немного назад, к качелям на цепи. Удивительно, но он успешно вмещается в это невероятно маленькое пространство, явно не предназначенное для взрослого человека. -Покачать тебя, мальчик? Юра отзывается от чего-то с легкой усмешкой на странное поведения Ильи, но в ответ не встречает никакой агрессии. Блондин, конечно, закатывает глаза, от чего его пирсинг поблескивает, но сам стучит по соседней деревяшке, приглашает. Не подчиниться невозможно, особенно под таким взглядом, и Исаковский присоединяет, предварительно поставив пакет на горку. "Только б не сперли" — проскакивает, когда парень садится в пространство между цепями и еле видит из-за бортика горки край пакетов. Удивительно, как Илья так спокойно помещается на узкой деревяшке, но Юре приходиться согнуться вперед, чтобы его плечи не соприкасались с затертой цепью, которая покрыта по ощущению всей грязью мира. Сгибается, складывает руки на колени, и сидит, пялясь в песок под ногами, а сам думает, только бы цепь от напряжения не оборвалась. Вдруг ей так давно не приходилось ощущать вес на себе, что она сорвется от одной только попытки качнутся? Картина со стороны, наверное, еще хуже, чем раньше: они, "взрослые лоси", как их любит называть хозяйка квартиры, сидят на еле живых качелях в тихом дворе. Будто бы чего-то ждут или что-то ищут, они напряженно молчат и каждый смотрит куда-то по-своему. У Ильи глаза пилят стену впереди стоящей хрущёвке, из-за которой доносится шум дороги, взгляд у него при этом тяжелый, серьезный, только уже это не ощущение из-за пирсинга: вот теперь он точно о чем-то задумался. Задумчивость на его лицо было легко читать: хоть он кажется большую часть времени серьезным и неприступным, - только таблички «Осторожно! Злая собака!» и не хватает, - в моменты затишья взгляд у него смягчается, плечи опускаются, а рот растягивается в прямую линию с плотно сжатыми губами. Только он выглядит устрашающе: выразительное тонкое лицо вдруг кажется в такие моменты неживым и отстраненным, как статуя греческой статуи. Юра откровенно говорят пялится со стороны. Людей вокруг не видно, торопится некуда, даже относительно тихо — отличный момент попытаться расшифровать причину такой напряженности со вчерашнего дня. -О чем думаешь? Илья не дергается, даже взглядом не намекает о том, что услышал Исаковского. Брюнету даже хочется повторить, но Тихонов подается немного назад, чтобы удобнее сесть, и отвечает: -О доме. Емко. Достаточно, чтобы быстро войти в состояние терапевтического слушателя, а Юру это отлично получается. Давить нельзя, поэтому он просто молчит и ждет, дает Илье подумать, что он конкретно хочет сказать. Почему-то в стрессовых ситуациях, будь то ссора или просто серьёзная ситуация, он всегда отвечает быстро, как на автомате, а когда дело доходит до действительно важных вещей, вдруг становится робким и замолкает. Время тянется непосильно, точно не скажешь, сколько блондин ломается с ответом. Вздыхает, как будто дает сигнал приготовиться, и слегка дергает бровями, собирая мысли в кучу. В голове загорается желтый свет. -Я после вчерашнего не могу перестать думать о том, что наговорил отец. Он сказал столько гадостей про нас, — чувствуется, что в моменте Илье было сложно сказать именно так, — что даже сходу не могу вспомнить ничего... В смысле, ничего нового. Повторял все по несколько раз... "С детства с тобой все ясно было". Вот это я запомнил. Голос дрожит, но тут приобретает такую твердость, что даже цепь по ощущению стала еще слабее. И снова этот режущий взгляд — на грани горячего спора и холодного отторжения, как когда кричишь от безысходности, от слабости. Тонкость светлого лица как поверхность ножа и иногда Юре кажется, что он может в нем отражение. Например, сейчас по Илье четко можно заметить, как Юра напрягается. Сейчас нужно просто наблюдать. Нужно дать ему шанс выговориться, тут как в охоте за напуганным зверьком — один неловкий шаг и спугнешь, а потом и не догонишь. Но сидеть в стороне, молча слушать, ощущается сейчас еще более противно. Будто Юра невольно соглашается, или ему неинтересно, хотя это и не так! Илья, в свою очередь, опять замолкает, мнет руками грязные цепи, и уже не сверлит, а прямо пилит многоэтажку взглядом. Как будто собирается снять слой бетона и заглянуть в квартиру, у всех ли так, как было у него? -Он в детстве мне продыху не давал. С первого класса куда попала совал меня, по кружкам и секциям, нанимал мне репетиторов, даже в школу скорочтения меня отправил. И теперь говорит, что со мной с детства "все ясно было"?! Парень несильно пинает песок под ногами, но минутная ярость переходит вдруг в раскапывание ямки носком кроссовка. Хрущевку наконец оставляют в покое, глаза опускаются в землю. Теперь в них ясно видна печаль. -Я все детство пахал, чтобы он был мной доволен. Он никогда этого не стоил. Юра тоже опускает глаза. Не от стыда, а для того, чтобы тоже присоединится к беспричинному копанию песка, немного подумать. Значит, незакрытый гештальт? Протест? Если в детстве Илья не мог позволить себе идти против даже не отца, а скорее своей ответственности перед ним, то сейчас он вырос. Теперь единственный перед кем блондин обязан, это он сам (Юре хочется думать, что Илья выделяет и ему уголок "под ответственностью"). Сейчас он может позволить себе отложить дела и спешку в сторону и просто пойти на качели, не ожидая, что сейчас из окна высунется отец и крикнет, чтоб Илья не маялся фигней. -Так... Тебя покачать? — Юра говорит это шепотом, от неловкости того, как это нелепо звучит. Будто шутку продолжил. Илья вскидывает брови, поворачивается таким резким движением, что качели уже не скрипят, а жалобно умоляют не срывать их. Он, наверное, хочет что-то оскорбленно сказать, но холод сталкивается с невероятной теплотой в лице напротив, и блондин в момент "остывает". Юра просто ему улыбается. Искренне, без насмешки или утешения, без попытки играть с его чувствами или заносить их в систему координат "хорошо-плохо". Просто принимает все, что выговорил Илья... -У нас полно времени на это. ...и уступает момент. И вот теперь в темных глазах проступает смятение. Он успокоился, остыл, но от того ему вдруг стало стыдно за свои чувства. Это тоже легко определить — Илья начинает осматриваться, искать причину уйти от темы. Ерзает, оглядывается на пакеты, по сторонам, тянется за телефоном, - опять? – но останавливается. -Все в порядке, если не хочешь. — Исаковский отворачивается и резким движением встает с качель. Какое же облегчение — встать в полный рост и расправить плечи, снова ощутить защитную пленку на плече от совсем свежей татуировки. Надо обязательно глянуть, что получилось, когда придут домой. Хочется закончить чужое беспокойство и смятением, прицепиться на шею и сжать в объятиях пока мысли сами собой не уйдут, выразить прилив нежности и благодарности за откровение. На улице все еще пусто, но смелости недостаточно. Сколько бы силы у него было, он никогда не сможет позволить себе пойти на улице на что-то смелее, чем руку на чужом плече, хотя и возможность сжать чужое плечо – уже неплохая отдушина. -Повторюсь: не принимай его слова близко к сердцу. Он тебя не знает, как знаю я, а я говорю: ты молодец... — Делает короткую паузу, чтобы додумать слова, и заодно оборачивается проверить, как там их дорогущие пакеты с продуктами. Лежат там же. — Про "покачать" я не шутил, но лучше не здесь, они уже все сгнили и еще грязные. И только сейчас Тихонов отрывает руки от цепей, осматривая, какие чудесные темные пятна остались от его хватаний за что попало. Но он не злиться. -Нет, спасибо. Давай в следующий раз. Дождь начинается. Юра тоже отставляет руки, из-под длинных рукавов не ощущает поначалу капель, но только когда одна за другой они начинают осыпаться на ладони, вдруг понимает, что времени у них на самом деле нет. -Пошли на метро, терапевт... — Тепло язвит Илья, вставая с качелей прямо в тот момент, когда они наконец хрустят под ним в последней мольбе. Парень обходит стоящего перед качелями брюнета, слегка толкает в бок. Может, тоже не решается прикоснуться? Площадка остается позади, и Юра оглядывается на нее только в последний момент перед выходом — на исписанные доски. Нужно было расписать о посещении. В метро шумно, намного громче, чем на улице, хотя там во всю шумит разошедшаяся летняя гроза. Дождь льет как из ведра, отбивая по крышам барабанную дробь с переменным успехом, на дороге как всегда громко и тяжело проносятся то машины, то автобусы, то грузовики с рекламой, проглядывающейся из-под слоя грязь. Зонтики теперь приходится тащить в руках, подальше от одежды, чтобы не оставить сырых пятен на шортах. Сразу после турникетов Юра начинает ощущать, как подсохшие волосы сводят к нулю все его утренние процедуры и снова начинают виться. У Ильи все в разы лучше: он как будто и не пробежал пару метров до метро под сырым ветром. Тренировки делают свое — выносливости ему не занимать. Его аккуратное лицо снова приняло серьезно-недовольное выражение, снова свел брови вместе настолько, что пирсинг так и норовит выскочить. Хотелось бы поговорить с ним о чем-нибудь, убедиться, что последний разговор прошел гладко, но он спорит о чем-то по телефону. Очень громко и агрессивно печатает, так что по одному взгляду на блондина становится понятно, что трогать его сейчас плохая идея. Но хочется, даже при угрозе «удара током». -Че там опять случилось? — Юра спрашивает с показным безразличием, будто он и не недоволен тем, что в очередной раз их прогулку Илья отвлекается на телефон, и наклоняется к парню только потому, что тут толпа, прячущаяся от дождя. -Арендатор. Говорит, что на нас опять жаловались, якобы мы по ночам шумим. — Тихонов не отрывается от телефона, поэтому Юре приходиться вести его под руку, смотря, чтобы кто-нибудь их не толкнул. От невозможности удобно подхватиться сводит руку, но это лучше, чем если они начнут привлекать слишком много внимания. -Скажи ему чтобы пошел нахуй, мы после первого предупреждения больше по ночам ничего не делаем! — Приходиться прикрикивать, чтобы Илья услышал его через гомон толпы. Куда такие массы людей вообще еду в середине рабочего дня? -Я ему и говорю! Мы же вчера!.. — В моменте осекается, будто прокручивает что-то в голове, а потом с новой силой набрасывается уже не на арендатора по переписке, а на брюнета рядом. — Мы вчера все точно заперли? Может нас ограбили? Предположение звучит абсурдно и Исаковскому приходиться сдержаться, чтобы не закричать еще громче прежнего. Гомон затихает, они слишком громкие, а Юра все еще держится за блондина. На них смотрят, а даже если не на них, то могут увидеть, неправильно понять. Страх накатывает холодным потом, ощущением тока, которое будто перешло с Тихонова на брюнета. Им нужно найти место потише. Юра понижает голос, начинает отходить к лавочкам вдоль стены, чтобы перевести дух и все обсудить, но стоит пакетам встать и освободить руки, как Илья хватает партнера за плечи с такой силой, что у Юры в моменте возникает импульс ударить, защищаясь. Взгляд карих глаз напротив сквозит таким ужасом, что становится некомфортно. -Мы точно все заперли, ты видел? — Голос дрожит, но давит как пресс. -Да, точно. Ты своими руками закрывал. — Приходиться говорить тихо, чтобы хоть кто-то из них сохранял спокойствие. Интересно, на них все еще смотрят? — Нас никто не обкрадывал, успокойся. У нас воровать-то и нечего! Илья чуть оседает, отступает и отпускает чужие плечи, чтобы схватится за свои. Снова погружается куда-то в свои мысли, может перебирает варианты, - трудно сказать, ведь таким испуганным Юра его так давно не видел. Все беспокойства за вчерашний случай сменяет страх за то, что происходит сейчас. Будто накручивает новую спираль переживаний, хотя прошлая еще не раскрутилась. Юре бы хотелось сейчас сказать что-то более успокаивающее, но он даже предположить не может, что за шум и в чем вообще дело. "Не давить" — повторяет про себя как мантру парень, когда наконец решается снова предпринять попытку успокоить Илью. -Скажи ему, что мы разберемся. Приедем домой, соберемся и давай тогда съездим на аренду. Спросим в цветочном, они же там на ночь остаются... Тихонов отбрасывает попытки найти ответы в плитке кафеля на полу, поднимает взгляд на брюнета и снова пронзает насквозь, на грани жара и холода. Красивое лицо, аккуратное, режущие как нож, когда того захочет его обладатель. В Юре такой взгляд отдается холодом по спине и жаром в голове. -Мы пока туда-сюда съездим уже сам арендатор поедет разбираться. Давай я туда, а ты домой? Предложение звучит логично, но ударяет по голове как тяжелый молоток. Почему каждый раз происходит что-то дерьмовое, когда Юра просто хочет немного провести время с близким человеком? Почему именно сегодня кто-то решил пошуметь рядом с их салоном? И даже против сказать ничего не получается — он отлично знает, как много это значит для Ильи. Голова говорит, что так будет быстрее и лучше, но где-то глубоко под ребрами жмет от одной мысли, что обычная прогулка кончается так быстро и так ужасно. Жар в голове нарастает, холод пригвоздил ноги к полу и Юра в моменте поддается импульсу. Соглашается. За шумом и гомоном даже не слышно собственного сердцебиения, хотя оно четко ощущается в дрожащих пальцах, которыми Исаковский цепляется за Илью, который через пару минут уйдет, снова вернётся в свою рутину, в которой Юре иногда казалось, что ему места нет. Они тихонько стояли у стенки, в обнимку, оба у себя на уме, и хоть они были невероятно близко, Юре казалось, что они настолько же невероятно далеки. Интересно, какое в тот момент было выражение лица у Ильи? Кажется, блондин сказал что-то на прощание, но Юра ничего не услышал за новым объявлением о прибытие поезда. Взглядом он проследил, как светлый силуэт исчез в толпе, растворился, как сахар в чае. А Юра остался, стоял там же, чувствуя, как его ноги врастают в пол. Это страх? Паника? Нет. Он задыхался от обиды и нежности. Нежности, которую так сложно было выражать, и каждый раз как срыв с обрыва. И в этот раз он снова убежал. Странное чувство — вроде как они просто разошлись каждый по своим делам, но это ощущалось, будто больше никогда не увидятся. Будто последний их совместный момент был потерян и другого такого не будет. И самое отвратительное — это был тихий момент. Они ничего не сказали. Поезд еще объявили дважды, прежде чем Юра наконец ступил на нужную станцию, ждать своего поезда. Пакеты давили ему запястья, держали как балласты в реальности вместо призрачных рассуждений в собственной голове, но удержать не могли. Юра будто был не здесь: тело может и здесь, но душа прицепилось к партнеру во время объятия. Наверное, наверху все еще идет дождь, а Илья уже далеко отсюда, несется где-то по улице, проверять, что же там с проектом всей его жизни... Все в миг стало ирреальным. Как очередная вырванная из книжки картинка, как сон, прерванный резким пробуждением. Он стоял, абсолютно одинокий и потерянный, или по крайне мере чувствовал себя именно так. Взглядом цеплялся за все подряд, чтобы вылезти из потока собственных мыслей, не говорящих ничего приятного, но по итоге не цеплялся ни за что. Люди проходили мимо, останавливались или оглядывались, говорили с другими. А Юра смотрел, как немой наблюдатель. Все, о чем он мог думать, — это как Илья сжимал его в объятиях и как Юре хотелось поцеловать его на прощание. Нужный поезд наконец прибыл и из него повалили люди, наполняя станцию снова шумом, заставляя Исаковского пожалеть о том, что он оставил наушники дома. Когда же толпы вышли, пришел момент заходить. Он сделал шаг к вагону и замер, уцепившись взглядом за парочку в толпе, став свидетелем такой же немой сцены расставания. Будь это обычный день и обычный Юра, он бы даже не обратил на это внимание, но сейчас его ноющая душа увидела нечто оскорбительное в том, как незнакомые ему парень и девушка целуются на прощание. Обжимаются посреди станции, в заходящем потоке людей, и всем плевать. Абсолютно плевать... Вот почему эта парочка может обжиматься в метро, а они нет? Почему в мире, где все друг друга ненавидят за всякую мелочь, где каждый день происходит очередное "со дна постучали", люди так кривятся от чужого поцелуя? Почему кого-то вообще волнуют чужие чувства, если обычно всем плевать друг на друга? Юру разъедала злоба, даже скорее желчная зависть. Он все пилил взглядом затылок с растрепанным пучком на голове девушки, все думал, раскручивая мысль в голове как новогоднюю игрушку в виде спиральки. А вот будь они на их месте... Смог бы он целовать Илью на станции перед расставанием, даже если бы в обществе такое принималось? Хватило бы смелости показать всю трепетную нежность, которую он испытывает в данный момент от одной лишь мысли, что они могли бы так же обниматься? Даже если бы обществу было плевать, глубоко внутри себя Юра отлично понимал — сам он никогда на такое не решится. Что-то внутри него всегда просыпалось при каждом поцелуи и объятье, будто нажимали на какую-то особую кнопку внутри него, которая с красным светом предупреждала о том, что сейчас что-то произойдет. Вот сейчас, обязательно в момент откровенности и чувственности, когда он так открыт... Парочка рассталась, "неудачный пучок" заскочила в вагон, прогремели двери и с грохочущим эхом поезд двинулся дальше, к следующей станции. А Юра остался стоять, так и не решившись зайти в этот же вагон, смотрел в пустоту, ощущая, как бетонные стены давят его, а воздух встает в горле. Плакать не хотелось, хотелось так же прижаться к чужому плечу, выговориться, даже если слов хватит, а если нет, то хотя бы почувствовать, что ты в этом мире не один. Разве не ради этого люди создают взаимоотношения? Чтобы получить чувство нужности и защищенности? Найти родственную душу, пристанище и опору? Доверять кому-то больше, чем себе? Хотелось верить, что Илья ощущает тоже самое, хотя бы чуточку того же, что и Юра по отношению к нему. Что прямо сейчас, он тоже думает о том, как жаль, что их свидание завершилось вот так.