Август

Месяц поздних поцелуев,

Поздних роз и молний поздних!

Ливней звездных —

Август! — Месяц

Ливней звездных!

      Саша выжидает, как выжидают гончие перед командой брать дичь. Тихий, осторожный, но изящным хвостом всё-таки в предвкушении повиливает. Секунда, вторая. Саша вздыхает, без энтузиазма проставляя подпись. Секунда, третья. Он бы, может, и ушел раньше времени: плюнул, собрал бумаги и, наверное, свалил всю работу на какого-нибудь маленького человечка, да только оно вроде как не положено в десятый раз отлынивать. Не то чтобы его тут контролировал кто-то, над душой стоял или морали читал, но принципы есть принципы: пообещался судьбу государства на первое место ставить — выполняй. До конца бумажной волокиты минут двадцать, если не больше, поэтому Саша всё-таки склоняется над декларацией и строчка за строчкой внимательно перечитывает. Не идёт. А чёрт с ними, с принципами. В конце концов, время сейчас мирное, ни войны на горизонте не маячит, ни восстания, ни даже конфликта — благодать. Романов срывается с места, не заботясь уже ни о своей должности, ни о манерах, и чуть не бегом летит в сторону покоев.       Нос в нос сталкивается у своей двери с Лёшей. Смотрит сначала злобно, мол, кто позволил остановить его перед скорой встречи, а потом осознавая, кто перед ним улыбается уголками губ. Дорвался. Лёшу приходится толкнуть назад, в спальню и дверь за собой звучно захлопнуть. Объятья ему сейчас жизненно необходимы. Легкое касание, движение навстречу, тёплые руки на спине. Саша утыкается в местечко между шеей и плечом носом и прикрывает глаза. Донской посмеивается по-доброму, крепче сжимает в объятиях. —Закончили, ваше императорское величество? — смешливо интересуется Лёша, отстраняясь и улавливая нотку игривости в серых глазах. —Да,— кратко кивает Саша и притягивает Донского назад, поправляет воротник его рубашки, невзначай проводя пальцами по шее и укладывая голову ему на плечо. —Устали? —Нет. —Кататься пойдёте? —Определённо. —Какой вы сегодня сговорчивый и разговорчивый, Александр Петрович, — смеётся Лёша и перехватывает тонкую ладонь Саши, стискивая пальцы. — Кони уже ждут. Ну, потешимся? —Сколько шуму сейчас будет... — успевает проговорить Романов прежде, чем его тянут в коридор, и Лёша переходит на бег, крепко сжимая его руку.       Вот оно. Саша чувствует приливающий во все клеточки тела азарт. Они несутся по кафельному полу, отстукивая свой дикий вальс в зеркалах дворца. Секунда, вторая. Лишь бы время остановилось, застыло в моменте. Слуги и приближенные царской семьи шарахаются по сторонам, провожая их ошарашенными взглядами. Чтобы сам Романов, да бегал за ручку с казаком по коридорам, сшибая все вокруг и не видя ничего перед собой? Неслыханный моветон. Лёша несётся впереди, потряхивая кудрями, и успевает на ходу громко убеждать Александра, что его конь лучший в стране. Саша заливисто смеётся, прекрасно осознавая, что сегодня его проказы услышит император тысячу раз из разных уст и в разной интерпретации, но почему-то знает, что ему всё сойдёт с рук. У самой лестницы, красные и запыхавшиеся, они вскакивают на коней и, пришпорив, не медля не секунды, уносятся с императорского двора. Донской издаёт оглушающий, трёхпалый свист, сам себе усмехается и опять вырывается вперёд — ведёт за собой. Саша жадно глотает воздух и подставляет лицо морскому ветру. Обласканный прохладой своего города, он дышит полной грудью, ощущает такую необходимую свободу. Лёша ловит его руку наскоку и целует тыльную сторону ладони, трепетно прижимается губами к костяшкам бледных пальцев в нежном до слёз жесте. Саша мягко вырывает руку, усмехается и треплет русые кудри прежде, чем наконец перегнать Донского.       Пустое поле за пределами богемного Петербурга кажется спасительной влагой, чистым источником в знойный день. Саша первый спрыгивает с коня и раскидывает руки по сторонам, задирая голову, кружась вокруг себя, не в силах надышаться чем-то таким, что сложно описать, но от чего в груди сворачивается тёплый кот. —Сашка! — зовёт Лёша, приземляясь следом, в два шага оказываясь рядом и заключая в объятия. — Хорошо здесь. —С тобой везде хорошо, — тихо признаётся Романов и мягко тянет Донского за собой, лечь на траву.       Трава здесь совсем, как степная, высокая и густая; Лёше она напоминает о родных местах. Достаёт почти до колена, щекочет открытые участки кожи совсем невесомо. Пахнет здесь свежестью и мокрой зеленью. Конец августа — ещё не холодно, но уже и не тепло. Последние солнечные лучи бегло прощаются, оглаживая лица. —Чувствуешь? Осенью пахнет, — тихо говорит Лёша, стараясь не нарушить момент, и подкладывает руки под голову. Саша аккуратно ложится ему на грудь — тёмные вихры расплёскиваются по белоснежной ткани рубашки, и Донской давится вздохом. —Люблю осень, — шепчет Саша, задумчиво глядя перед собой. — Осень цветом твоих волос.       Романов, всё та же гончая в засаде, одним резким движением поднимается на локтях и будто старается в зелёных глазах найти отражение своих мыслей. Вглядывается. И находит.       Саша подаётся вперёд, прижимается сухими губами к губам. Гончая перепелку за шейку — цап! Лёша отвечает молниеносно и целует Александра уже основательно. Языком проводит по кромке зубов, сцепляется в танце, ладони на талии помещает и перебирает пальцами ткань летней рубашки. Отстраняется только, чтобы глотнуть воздуха и носом потереться о бледную щеку, смеясь. Саша бледнеет, краснеет, прикрывает глаза в удовольствии и без остановки улыбается. —Люблю тебя, Сашка, — произносит Донской, опьянённый родным запахом и чистым воздухом. —Так уж прям и любишь? — шутливо спрашивает Романов, садясь и выпрямляясь. —Люблю! — повышает голос Донской, как будто говорит это впервые или только что осознал свою влюблённость, и вскакивает с травы. — Люблю! — Лёша приставляет ладони ко рту и в ту же секунду громко тянет каждую гласную, голос его эхом разлетается по пустынному пространству. — Я люблю тебя, Саша!       Александр тихо смеётся, закрывая лицо руками, но Лёша стремительно подхватывает его за талию и в неясной вспышке радости кружит в воздухе. Саша ойкает от неожиданности, готовый возмущаться, но смягчается, глядя, сколько тепла плещется в любящих зеленых глазах. Того гляди и подпрыгивать от счастья начнёт. Донской опускает его на землю, настойчиво ловит взгляд и мягко прикладывает пальцы Романова к своей грудной клетке слева. —Чувствуешь, как бьётся? — спрашивает Лёша, поглаживая пальцы. — Это оно для тебя так. —Молодец ты хоть куда, крепкий и горячий. Поцелуй меня в уста, атаман казачий, — в самые губы выдыхает Саша, вспоминая знакомый мотив песенки.       Лёша в просьбе не отказывает. Он думает, что нет ничего лучше, чем целовать Сашу.       Домой они возвращаются уже ночью. Гонят уже не так, как когда сбегали, а трусят рысцой. В длинном коридоре останавливаются. Прислушиваются к темноте, вглядываются в тишину и, приникнув друг к другу, кружатся в танце под пение понятной только им скрипки. Переступают осторожно, удерживая друг друга, сливаясь в единое целое. Минуют холод мраморного пола и неумолимые секунды. Эхом раздаётся мерное отстукивание каблуков ботфортов. Усталые, но наполненные теплом от макушки и до кончиков пальцев ног, возвращаются в тёмные покои. Зная заведомо, что заснут больше, чем счастливыми. На следующий день Саше всё, предсказуемо, сходит с рук.