Депрессивный эпизод тяжелой степени с психотическими симптомами

      Ярость охватывала Узумаки волнами необъятного океана, закутывая все мысли в пелену тумана. Он был зол. Как же он был зол. В первую очередь на себя, конечно же, только на себя. В своих бедах виноват только он сам — его кидало из стороны в сторону, он отчаянно избегал ответственности, спуская всех собак на окружение. Детство, люди, ну а кто еще?       Злоба словно сжимала ребра толстыми и грубыми веревками, выбивая весь кислород из легких, не давая сделать и глоток воздуха. Затягивая узел тугой боли в груди, цепь самоуничижения окончательно смыкалась.       Листья на изящных деревьях под окном зашелестели от ветра, что бессовестно ворвался в комнату, попутно развевая шторы. Плевок теплого осеннего дня плеснул в лицо своей обыденностью, развевая запутанные светлые волосы. Что-то в этом жесте погоды говорило о своей решительности. Решительности, которой как раз так и не хватало Узумаки.       — Черт, — рванным выдохом произнес джинчурики, сжав тонкие холодные пальцы в кулак. Стиснув оные настолько сильно, было желание лишь проткнуть свои чертовы кровавые ладони, миновав сухожилия и мышцы.       Ненависть и бессилие. Бессилие и ненависть — как два эти чувства могут ужиться в одной грудной клетке? Узумаки казалось, что он просто соткан из противоречий — к себе, к миру, к окружающим. Хотелось выть, что есть мочи, чтобы услышал каждый житель Конохи; чтобы каждая несостыковка в его груди и голове вырвалась наружу, улетая с тем самым ветром, полоснувшим по лицу, обратно в свои родные края.       Медлительным и тяжелым шагом ступая по полу своей гостиной, Наруто направился к стене собственной спальни, что упрямо глядела на него из-под приоткрытой двери. Стена — существует. Существует, но ничего не чувствует. Стоит, просто стоит на своем месте, но имеет такое большое значение в строении дома. Они с Узумаки были до боли похожи ровно настолько, насколько и пугающе отличались: он — существует, но чувствует; он — стоит на месте, но не имеет никакого значения в таком гниющем мире. Казалось бы, если мир настолько плох — разве должно быть желание стать чем-то значимым для него?       Другие явно сказали бы, что сравнивать себя со стеной — это дурость, которая могла прийти в голову одному лишь Наруто Узумаки. Но Наруто Узумаки прекрасно понимал, что он единственный, кто видит всю правду без прикрас.       Скрип половиц был таким живым звуком, которым только мог себе представить носитель хвостатого — он разносился по комнате, эхом отражая волну прямо в слуховую раковину, извилисто завиваясь, тонул, словно находясь в каком-то куполе чувств.       Хоть квартира Наруто и стала выглядеть приличнее после агрессивной уборки, она стала казаться еще более необжитой: каждая вещь, стоящая на своем месте, была словно элементом декора в дорогом дворце Каге. Пыль одиноко ютилась на комоде, ящики которого не открывались, наверное, никогда. На него стоило поставить что-то яркое, что-то значимое, что могло бы приносить радость каждым мимолетным взглядом. Но что могло принести ему радость? «Сакура!» не думая, ответил бы он еще до всех произошедших с ним событий, и был бы прав, будь он еще тем Узумаки, которого лишился не только сам.       Брови все сильнее опускались вниз при каждом шаге, бледные сухие губы омрачались с каждым движением больше и больше, одаряя несчастную стену своим безобразным оскалом. Сквозь сомкнутые зубы проникал воздух, что медленно вдыхал Узумаки, наполняя легкие кислородом.       Накопленная с годами злость, казалось, не находя отклика в виде выхода эмоций, решила взять все в свои руки, охватывая тело мелким тремором. Посталкогольное дрожание теперь не было таким одиноким. Будь оно человеком — стало бы радостнее от такой новости?       Чем больше Узумаки смотрел в эту чертову стену — тем больше хотелось ее ударить. Звонко, больно и беспощадно. Были ли обращенные чувства именно к ней, а не неведомой проекцией?       Накапливая всю свою злость, перенося все свои чувства в правый кулак, Наруто медленно поднимал сжатую руку. Концентрируясь на всех своих чувствах, взгляд со стены переводить не стал. Он хотел визуализировать кого-то в ней, придать ей более живой и человечной сущности, но ни один человек не приходил в голову. Ни облик, ни характеристика — ничего, что можно было бы отнести к всем, кого он знал.       Шорох одежды, доносившийся до рецепторов, казался раздражающим и неуместным. Слепящее глаза солнце стирало изображение стены перед глазами, обжигая и поднося влагу поврежденной слизистой.       Рваный выдох из уст Узумаки был последним шагом перед яростным ударом о твердую поверхность. Острая боль в руке не была настолько отрезвляющей, чтобы прервать последующий удар.       — Черт, — ядовитые слова, что были сказаны весьма нечетко из-за сомкнутой челюсти, — твою, — удар, — мать! — Последнее соприкосновение грубой красной кожей костяшек о деревянную поверхность окончательно выбило силы из измученного тела. Блондин прикоснулся лбом, покрытым испариной, об источник выплеска своего негодования, тяжело выдыхая. Откуда за четыре удара могла появиться такая сильная одышка? Пальцами скользя по шершавости, Наруто обессиленно сползал на пол, медленно прикрывая веки.       Каким же все казалось смешным и несерьезным. Смеяться было уже поздно — все вокруг говорило о том, как серьезно нужно отнестись к ситуации, что происходила с омраченным лучом Конохи.       Проще умереть, чем вернуть все назад, с особой тоской ностальгии подумал Наруто.       Колени соприкоснулись с полом, попутно обрушая на тело тяжелые камни бремени. Шорох, что донесся откуда-то слева, остро впился в левый висок, пронеся выстрел через голову. Тяжелые веки медленно поднимались, предоставляя затуманенный взгляд тусклых глаз мутной коричневой дымке напротив. Медленно переводя глаза на источник шума, дыхание продолжало быть излишне нервным. Слюна обильно выделялась из желез, обволакивая слизистую, норовя выйти изо рта тонкой нитью.       Взгляд Наруто никак не мог сфокусироваться на тонкой щелке за комодом, что потревожило состояние разрядки эмоций. Руками нащупывая половицы, Узумаки подползал к темному очертанию. Ползти на коленях было довольно неприятно — боль, что пронизывала от давления собственного тела, была ноюще-острой. Он мог бы плюнуть на этот звук и остаться сидеть на своем месте, растворяясь в собственных чувствах, но здравый смысл, что остался где-то глубоко внутри, двигал конечности в надежде отвлечься от разрушения собственной личности.       Поющие птицы на улице радостно доносили свой трепет до ушей проходивших мимо людей, даря особую атмосферу очередному мирному дню в деревне. Бытовые разговоры о надобности продуктов в холодильник домой, обсуждение покупки вещей детям, что растут словно по часам, улыбки самым любимым и дорогим людям — жители чувствовали себя по-настоящему спокойно и умиротворенно. Все беды отступили, светлая полоса наконец стала жизнью, а не мечтой: детей не боялись рожать, рабочих мест хватало для большинства желающих, а экономический кризис отступил долой. Тяжелые времена для Конохи действительно отступили, чему каждый житель был безумно благодарен всем героям, участвовавшим в войне, из какой бы деревни он ни был.       Жизнь текла дальше, она не остановилась. Для кого-то она не остановилась.       Прижимаясь щекой к прохладной поверхности тумбы, рука пыталась нащупать сверкающий предмет. Нос щекотало от обилия пыли, что никогда не вытиралась. Маленькие частички кружили в воздухе, показывая Узумаки свой танец, что он мог увидеть только в лучах солнца.       Пальцы, скользящие в воздухе, полоснула дорожка мягкого и пушистого ковра пыли. Мерзкое ощущение загрязненной поверхности кожи заставило Узумаки скривить гримасу. С каких это пор он такой чистоплотный?       Пытаясь сдержать свои эмоции и неистовое желание чихнуть, продвинул руку к низу, касаясь предмета. Твердая, слегка шероховатая поверхность дерева оказалась рамкой.       Чем я вообще занимаюсь? Казалось бы, глупый и непримечательный вопрос самому себе, но в таком обычном и невзрачном значении, что Наруто почудилось, будто бы только он был единственный настоящий.       Легонько подталкивая предмет, блондин никогда так не потел, стараясь быть аккуратным.       Облегченно выдохнув, парень спокойно сел, открывая своему взору предмет.       — Хах, — усмехнулся Наруто. Это казалось настолько глупым и нелогичным: он только что со всей мочи бил стену, пытаясь хотя бы ей показать истинные чувства, а уже пару минут спустя полез за какой-то глупой фотографией, искупавшись в пыли.       — Фото, значит... — Он даже не знал какую эмоциональную окраску применить к своим словам. Треснувшее стекло поверх лиц казалось самым, что ни на есть, прозаичным. Глупое, глупое клише.       Наруто помнил свое самое первое фото с командой номер семь: два недовольных подростка, улыбающаяся девчушка и сенсей со своей снисходительностью под маской, так и верещащей «это молодость — пройдет». Фото же, которое он держал в руке, было сделано последним, как завершающим историю существования той самой команды номер семь. Это все, что осталось: фото; запечатленные воспоминания и документы, хранящиеся в архиве Конохи. Больше всех этих людей ничего и не связывало — в прочем, как обычно и бывает в жизни людей.       Хорошее — кончается. Плохое… тоже кончается.       Проведя подушечками пальцев по трещине стекла, уходящей ответвлением корней дерева в разные стороны, Узумаки взглянул на лица присутствующих.       Сакура, как и в первый раз, стояла в самом центре фотографии. Казалось, именно она и была стеной между Саске и Наруто. Ее улыбка больше не выглядела настолько детской и эмоциональной: мягко поднятые уголки губ и чутка суженные глаза сопровождались небольшим наклоном головы в сторону Узумаки. Если бы Наруто захотел это истрактовать, он бы преподнес данный жест в качестве «выбираю тебя!» Но это было бы ложью: сейчас она вовсе не с ним. Не подруга, не любимая. Просто бывшая сокомандница. Она повзрослела.       Саске спокойным взглядом смотрел в объектив фотографа, скрещивая руки на груди. Кажется, он даже попытался улыбнуться. Так, еле заметно. Уже тот факт, что глаза не истончали ненависть и обиду, а гордость и предубеждения он откинул в сторону, согласившись на восстановления руки; уверенно произнеся «эта рука не будет причинять боли,» давал понять — он вырос.       Каждый из них что-то понял и вынес для себя после стольких совершенных ошибок. Ни один из выводов не был ошибочным, потому что он являлся их собственным.       Казалось, только Наруто и Какаши были прежними на фотографии. Да, у молодого Узумаки не было недовольного выражения лица, но наигранная дурашливость так и читалась в широкой улыбке, которая так приросла к нему.       Какаши же все равно улыбался как-то неловко, но это можно было списать на нелюбовь к снимкам с его участием.       Тот день не был чем-то особенным для Наруто или ярко запоминающимся, но отчего-то каждое мгновение он помнил с дотошной четкостью.       Прикрывая расслабленные веки, джинчурики окунулся в воспоминания.

***

      — Уа-а, — Узумаки громко зевнул, вытягиваясь всем телом, чтобы взбодриться и согнать пелену сна. — Какаши-сенсей, как обычно, опаздывает. И зачем нужно было собираться в такую рань? — Наруто недовольно скукожился, пряча лицо в ворот ветровки.       — Наруто, — Сакура выдохнула так, словно каждый день повторяла ему одну и ту же информацию, а ее непутевый ученик из раза в раз умудрялся ее забывать, — он же нас предупреждал: в среду мы идем фотографироваться.       Девушка взглянула ярко-зелеными глазами на парня. Утро, солнце, теплая погода и наличие двух парней разнеслись теплыми чувствами ностальгии в ее грудной клетке. Словно она та самая маленькая Харуно с бурлящими кровь гормонами, с жаждой к романтическим приключениям на миссиях и тягой увидеть другие страны.       Гул голосов пробегающих детишек, взмах крыльев птиц, летящих куда-то в своем направлении дел, и шорох одежды — это жизнь. Мирная жизнь до сих пор казалась такой усладой после оглушающих криков боли войны.       — Да знаю я, знаю, но собираться так рано зачем? — Наруто тянул гласные в половине слов, вытягивая голову, будто ему было лень произносить даже одно предложение.       — Десять утра — это для тебя рано?! — воскликнула Сакура так, что заставило прохожих обратить внимание на их состав.       — Да! Я мог еще спокойно лежать в кровати и высыпаться! — Зарядившись энергией возгласа Сакуры, сонное царство отпустило Наруто из своих объятий. Недовольный состоявшейся ситуацией, парень убедительно посмотрел сокоманднице в глаза, сжимая кулаки на уровне груди.       — Согласен с Наруто — не вижу причин в такой спешке. — Хоть Саске уже и привык к возгласам Сакуры, решил встать на сторону Наруто, дабы скорее заткнуть девушку и насладиться мирными звуками деревни.       — Нельзя так долго спать! Вам нужно восстановить режим сна, тогда и просыпаться будете рано! Вы хоть понимаете как биоритмы важны для здоровья? — Никто так и не понял в какой момент Сакура, обучившись медицинским техникам, успела стать такой праведницей здорового образа жизни.       Только начав слушать речь Сакуры об их подорванном здоровье и неправильном распределении дневных ресурсов, парни обреченно вздохнули.       — Био... что? — Узумаки максимально недовольно скривился от нравоучений. Почему именно тогда, когда он может спокойно заниматься пустяковыми вещами весь день и ночь напролет, ему нужно было задумываться о каких-то там биоритмах? Органы работают в любое время дня и ночи — значит, выбор времени для сна не является чем-то важным и обязательным.       Сакура насупилась от глупого вопроса Наруто и скучающего выражения лица Саске. Словно она рассказывает какую-то небылицу, а не то, что им действительно важно знать.       — Как был дураком — так и остался, — пробормотала Харуно, спуская недовольство на одного лишь Узумаки, словно второй сокомандник был вообще ни при чем.       Ворчание Сакуры стало настолько привычным, потому Наруто и не чувствовал обиды. Так, неприятный укол в сердце, но тот был настолько молниеносным и тупым, что путался с раздражением.       Прильнув спиной к стене фотостудии, Саске краем глаза заметил куст гортензии что украшал скучное здание. Соцветия, ещё не увядшие, но уже потерявшие летнюю яркость, поникли под тяжестью собственных лепестков. Зеленые листья выцвели на солнце и казались несколько прозрачными — кажется, им не хватало влаги. Несколько труженных пчел продолжали кружить над цветком, стараясь усердно выполнять свою работу. Их жужжание тонуло в отдалённом шуме деревни. Как же было приятно замечать подобные вещи.       Тень, падающая на сандалии Наруто, успела сместиться на пару сантиметров, когда на периферии зрения показалась знакомая фигура. Какаши шел неторопливо, его руки привычно покоились в карманах, а единственный видимый глаз полуприкрыт — казалось, он не столько опаздывал, сколько просто находился на прогулке, в которую спешка никак не вписывалась.       — Какаши-сенсей! — внезапно сорванным голосом окликнул учителя Наруто. — Вы снова опоздали!       Мужчина удивленно приоткрыл глаз, останавливаясь перед учениками, взгляды которых были отнюдь не доброжелательны.       — М-м? — Он наклонил голову в вопросе — за такое количество времени его привычки ни капли не изменились. — А разве мы договаривались на конкретное время? — Складки на маске давали понять о его мягкой улыбке. Или, может быть, это было вовсе не привычкой?       Сакура закатила глаза так сильно, что казалось, они вот-вот останутся в таком положении навсегда.       — Мы ждали Вас целый час, — прошипела она, когда нерв на щеке дернулся.       — Час и семнадцать минут, — уточнил Саске, не отрывая взгляда от пчел, что торопливо перебирали лапками нектар.       — М-ма, — промычал Какаши, неловко отводя глаза к небу и почесывая затылок. Ниндзя выглядел действительно бодрым — вот кто точно придерживался своего режима сна. На секунду времени Наруто даже завыл внутри от зависти.       Седьмая команда всегда была такой. Иногда казалось, что личности в ней слишком разношерстны: именно в такой момент настигало понимание, что Какаши — именно тот человек, который идеально уравновешивает таких юных бойцов.       Заходя в помещение, Сакура и Наруто все также испытывали недовольство выходкой сенсея. Никому из них не пришла мысль в голову, что подобная стабильность является безопасным островком, что так хотелось заиметь каждому в жизни.       Пока часть команды истончала раздражение, Саске испытывал тот самый теплый прилив в груди от умиротворения. В последнее время он излишне страдал от рефлексии и никак не мог найти место, в котором мысли и чувства на секунду угаснут, давая в дар возможность обратить внимание на внешний мир.       Добродушный старик, владелец маленькой фотостудии, был особенно рад фотографировать героев войны. Не от того, что они все являлись этими самыми героями, а от самого факта запечатления их улыбок на маленькой фотобумаге.       Наруто отчетливо разделял настрой фотографа: отчего-то простая фотография со всеми этими людьми, что прошли бок о бок одни из самых страшных событий в жизни, становилась знаменательным событием. Он никогда не был сентиментальным, никогда не наделял вещи особым смыслом, но именно благодаря еще не появившейся фотографии, понял: они стали взрослыми.       — Встанем также, как на первом совместном фото? — Сакура вопросительно вскинула брови, оборачиваясь на молодых людей, пока Какаши мило беседовал с мужчиной.       — Будто «до и после»? — Саске подумал, как время от времени будет наблюдать старого себя, сравнивая с нынешним, краем глаза заприметив фотографии. Если, конечно, он вообще захочет ставить их на открытое место.       — Только в этот раз никаких кривляний — это к тебе относится, Наруто! — недовольство Сакуры, думалось, уже тесно приросло к ее характеру, но в этот раз, кажется, она по-доброму подтрунивала над Узумаки.       — Почему опять я? — в унылой театральщине осунулся Наруто. Иногда ему казалось, что Сакура — это энергетический вампир, иначе он не мог объяснить ее такую страстную любовь к издевкам.       — Лучше не занимать много времени у уважаемого Вада-сана, поспорить вы еще успеете. — Какаши лаконично прервал диалог своих учеников, подходя к хромакею. Разведя руки в стороны от себя, Хатаке жестом подзывал встать юных шиноби рядом с ним.       Маленькая комната, обставленная техническим оборудованием, внезапно показалась Наруто очень запыленной, от чего в носу защербило, — именно так он себе это и объяснял.       — А где я стоял в прошлый раз? — посмотрев на Сакуру, что приблизилась к Какаши и решала какая из ее сторон будет более фотогеничной, задумался вслух Наруто.       — Иди уже сюда, — на выдохе ответила девушка, приближаясь к Узумаки. Схватив за запястья двух парней, куноичи торопливо расставила напарников по обе стороны от себя. Наруто нравилось, когда объект его обожания так просто и непринужденно докасался до него, хоть и не всегда придавал этому особо значения.       Элегантно положив руку на талию, Сакура выпрямилась и горделиво посмотрела на камеру перед собой.       Саске излюблено скрестил руки на груди, в ожидании смотря на Наруто — кажется, тот был единственным, кто не знал, как встать, даже Какаши легонько поисмеивался над ситуацией сзади.       — Эх, молодость, — учтиво заметил Вада-сан, наклоняясь к фотоаппарату. Чем старше становишься — тем чаще любуешься молодыми, по-доброму завидуя их простоте.       Вспышка ослепила глаза команды номер семь, рождая на свет новое воспоминание, в котором Саске и Наруто уже не были недовольны сложившимися обстоятельствами. У Сакуры не было той наивной девичей улыбки — отчетливо прослеживался мягкий женский взгляд и очаровательная улыбка на устах. Лишь Какаши неизменно улыбался и только образовавшиеся мимические морщины давали понять — время идет и для него тоже.

***

      Что Наруто Узумаки должен сейчас чувствовать? Ностальгию? Снова злость? Или, может быть, радость по прошлому себе?       Фотография — какая-то настолько глупая вещь, которая окунала Узумаки глубоко в себя, в другую его часть, топя и не давая шанс выбраться.       Кто из вас двоих настоящий, а кто самозванец?       Вопрос, заданный ни то самим Узумаки, ни то чертовым Презрением. И ведь вопрос действительно стоящий. Если, конечно, из них двоих был хоть кто-то настоящий.       Проводя глазами по лицам близких людей, Наруто задумался: а были ли они когда-то настоящими? Он всегда думал о себе в такие моменты, но что до других людей?       — Одиночество, одиночество, — обладатель лиса устало лег на пол, прижимая фото к груди, — а так ли я одинок?       Вопрос, заданный самому себе, был один из самых важных вопросов, который стоило бы задать каждому человеку. Наруто порой забывал, что он является самым обычным человеком. Человеком со своей личной трагедией и своей личной историей, такой же «уникальной», как и у любого другого.       Вспоминая сейчас тот день, Узумаки внутренне перевернулся от ощущения касаний Сакуры к своей руке. Просто жест, который не подразумевал под собой никакой симпатии или скрытой мотивации.       Чем больше Наруто с каждым днем думал о ней, тем больше правды ему открывалось: правды, в которую он верил и одновременно отвергал. Ясные мысли отчаянно вступали в борьбу с самыми темными: алогичными, параноидальными, депрессивным — любой негативный эпитет подойдет в это перечисление.       Вспоминая сейчас тот день, Узумаки внутренне ужаснулся от ощущения взгляда Саске: он, занятый лишь самим собой, никогда и не замечал, что взгляд Саске изменился. Ужасное упущение, которое он когда-то давно уже допустил.       Взгляд того Саске был спокойным, не вызывающий желания отвернуться или сбежать. Взгляд нынешнего Саске был усталым. От семейной жизни? От чего-то другого? Наруто ни разу не поинтересовался у Учихи как он. Неприятное открытие для него самого, кто громче всех кричал о дружбе.       Вспоминая сейчас тот день, Узумаки внутренне был в смятении от собственного сенсея: его взгляд, его мимика и его жесты не изменились. Все осталось на своих местах, не беря во внимание естественные процессы старения организма. Почему он был единственным, кто не изменился? Идеальная маска? Жизненная мудрость?       И все же он бы окончательно заврался, если бы сказал, что найденная фотография не задела ни единой струны его души: осадок остался. Был ли он сладким, как мед, или же жгуч, как перец — сложно сказать. Ядерная смесь — именно так было бы правильно описать.       Все тот же теплый ветер, ласкающий сухую кожу лица, прошелся по комнате в каком-то успокаивающем вихре. И все же он бы окончательно заврался, если бы сказал, что оный совсем уж ему неприятен.       — Это все ложь, — твердо произнес Узумаки, сжав большим пальцем руки трещину на стекле в рамке, — просто ложь, в которую я очень хочу поверить.       Было ли сказанное отнесено к взгляду Саске, самому Хатаке, интимно-личному вопросу самому себе или же в целом о ситуации — точно определить невозможно.       В этот момент, произнеся эти слова, Наруто принял одно из важных для себя решений. Стойкое чувство боли в нем одержало победу, лопая другие струны. И хоть внутренне он ощущал силу, дарующую эту боль, телу этих крупиц энергии не досталось.       В этот самый момент он решил, что будет немного более чутким к своим, так называемым, друзьям, коих считал лицемерными. Он попытается установить настоящую связь — честную, искреннюю. Хотя бы на словах.       Может быть, шанс не потерян?       Узумаки хотел так думать. Узумаки очень хотел так верить. Или думать, что он хочет верить.