Новая девушка Луки

***

Океан не спал. Он никогда не спал. Он лишь менял свое дыхание, то глубокое и тягучее, то чуть слышное, как трепетный выдох на губах любимой. Маринетт уже уснула. А он - нет. Брюнетка тихо посапывала рядом, свернувшись под простыней, как всегда - на половину его, на половину своей стороны кровати, притянув к себе край и его одеяла, как будто то был якорь. Лука лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ее дыханию. Не хотел двигаться. Не хотел спугнуть тишину, в которой было слышно, как бьется его сердце. “Она здесь. Она со мной. В этом доме… И это не сон… Не фантазия, а реальность… Наша реальность…” Куффен выскользнул из постели, босиком прошел по деревянному полу, взял гитару и сел на пол напротив кровати. Ветер с океана был теплым. Луна отражалась в воде, как свет прожектора, направленный только на него. Он, подогнув ногу под себя. Провел пальцами по струнам старой, немного потертой от времени гитары. Той самой, которую он возил с собой с шестнадцати. Без звука. Потом - едва слышно. Как будто нащупывал пульс собственной души. Теплый ночной воздух играл прядями его волос, приносил с собой запах соли, дерева и чего-то необъяснимо живого. Он смотрел на свою возлюбленную, как на чудо. И касался струн, будто ее нежной бархатистой кожи. Медленно. Осторожно. Почти беззвучно, чтобы не разбудить ее. Она спала, полу накрытая тонкой простыней, свернувшись в небрежный полумесяц. Ее обнаженная грудь подрагивала с каждым дыханием, линия позвоночника терялась в складках простыни, бедра словно растворялись в мягком свете луны. Она была сказочно красива. Живое вдохновение, написанное на холсте этой ночи. Один ее локон упал на щеку, ресницы дрожали как лепестки. Иногда ее губы двигались. Кажется, она что-то говорила во сне. Возможно, звала его. Он вдыхал ее. И сочинял. Сначала взглядом. Потом пальцами. Струны отзывались мягко, почти наощупь. Он не играл. Он гладил. Так, как его ладони скользили по ее спине час назад. Как губы ласкали ее грудь. Как пальцы щекотали ямочку на животе. Все, что было между ними, вплеталось в мелодию. Каждый вдох, каждый стон, каждое дрожание пушистых ресниц. Он вспоминал их день. Смех. Как она упала в песок, обняв его за талию, когда они занимались любовью прямо на теплом пляже. Он ощущал, как ее кожа прилипала к его от пота и счастья. Вспоминал, как она целовала его пальцы дома, в ванной, как укладывала его волосы, шепча что-то на ухо. Как они вместе пили горячий чай на кухне босиком. Ее смех был звонким, как самая чистая нота. Лука вспоминал, как просыпался рядом с ней последние несколько месяцев. Как ее руки обвивали его, как будто защищали. Как она целовала его плечо, прежде, чем открыть глаза. И именно это — вот это все — он хотел зафиксировать навсегда. Парень вновь коснулся струн. Он не знал, откуда это взялось. Просто пришло. Просто родилось в груди. Он начал наигрывать аккорды — старые, знакомые, простые. Они звучали, как шаги по песку — мягко, сдержанно, уверенно. «When your legs don't work like they used to before And I can't sweep you off of your feet» Он шептал строки, еще не зная, станут ли они песней. Но внутри было так много любви, что сдерживать ее было невозможно. Лука наблюдал, как она спит. Как ее волосы спутались на подушке, как губы были чуть приоткрыты во сне, как на щеке светился отблеск луны… И в его голове вертелась только одна мысль: если бы он мог, пел бы ей в каждую ночь, чтобы она не сомневалась, ни на секунду, в его любви… «Will your mouth still remember the taste of my love Will your eyes still smile from your cheeks» Он поднимал глаза на нее каждый раз, когда писал новую строчку. Она дышала глубже. Простыня соскользнула чуть ниже, оголяя бедро и живот. Грудь приподнялась. Свет луны подчеркивает изгиб ее изящного тела. Она раскрывалась перед ним, словно знала: он пишет для нее. Лука встал, бесшумно подошел к кровати, бережно укрыл ее заново простыней, так, чтобы было тепло, но плечо оставил открытым. Он знал, как ей нравится. Провел пальцами по ее волосам. Остановился. Прикрыл глаза. Почувствовал, как наполняется благодарностью и трепетом. Нежно коснулся губами ее виска, глубоко вдохнул аромат ее тела и вернулся на пол. Засмотревшись на свою музу, что сквозь сон улыбнулась, он продолжил: «And darling I will be loving you till you're 70 And baby, my heart could still fall as hard at 23» Он вздохнул, подавляя в себе желание вернуться в постель и прижаться к ней всем телом. Его голос сорвался. Лука откинул голову назад и зажмурился. “Боже, она моя вечность. Я бы хотел состариться с ней. Видеть, как на ее щеках появляются морщинки. Как седина врывается в ее темные волосы. И все равно любить. Без оглядки. До дрожи…” Он записал аккорды на клочке бумаги, прямо на упаковке от шоколада. Напевал дальше, не заботясь о точности. Песня сама писалась. «And I'm thinking about how People fall in love in mysterious ways Maybe it's all part of a plan For me, I fall in love with you every single day And I just wanna tell you I am» Ночь растворялась медленно. Часы не тикали. Время растягивалось между аккордами. Океан пел вторым голосом. Ветер держал паузы. А Маринетт, даже не зная, — дирижировала этой симфонией своим телом. «So honey now… Take me into your loving arms… Kiss me under the light of a thousand stars… Place your head on my beating heart» «I'm thinking out loud… Maybe we found love right where we are…» Окно светилось холодным серебром. Океанский бриз играл с прозрачными шторами, раздувая их, словно паруса. В этом доме не было плотных гардин. Парень любил просыпаться от ярких солнечных лучей. Он считал это особой магией и впитывал в себя этот свет и тепло с благодарностью, что он жив, что он счастлив и любим лучшей девушкой на свете. Гитара звучала мелодично, созвучно с его сердцем. И внутри Луки оживала только одна мысль: "Если бы я мог остаться с ней навсегда — я бы остался в этой ночи. В этом доме. В этом дыхании на двоих. В этой песне." Он начал писать последний куплет с мягкой улыбкой на губах и четким пониманием, что хочет прожить с ней все отведенное ему время в этом мире: «When my hairs all but gone and my memory fades And the crowds don't remember my name When my hands don't play the strings the same way Mmhmm, I know you will still love me the same Cause honey, your soul can never grow old, it's evergreen And baby, your smile's forever in my mind and memory» Куффен не знал, откуда взялись слова. Они просто пришли. Из изгиба ее плеча. Из ямочки под ключицей. Из следа от ее зубов на его шее. «I'm thinking about how People fall in love in mysterious ways Maybe just a touch of the hand Well I'll continue making the same mistakes Hoping that you'll understand That baby, now, take me into your loving arms Kiss me under the light of a thousand stars Place your head on my beating heart, I'm thinking out loud That maybe we found love right where we are» И когда первые лучи солнца прокрались в спальню, преломились в ее иссиня-черных волосах, золотом ложась на изгиб ее бедер — Лука закончил. Он знал: это она. В голове вертелись мысли, что больше не имеет смысла ждать. С каждым мгновением рядом с ней он понимал, что не будет в его жизни большего счастья, чем засыпать и просыпаться в ее объятиях. Эта песня, что родилась так легко и свободно — про нее, для нее, из нее. Куффен отложил гитару. Подошел к кровати. Медленно, чтобы не спугнуть тишину. Осторожно забрался под простыню. Тело его было теплым, расслабленным, но истощенным. Он прижался грудью к ее обнаженной спине, ногой к ноге, ладонью к мягкому животу. Уткнулся носом в ее шею. Вдохнул. Ее кожа согревала, как нагретый камень под солнцем. Она шевельнулась, не просыпаясь, только прижалась ближе. Он прошептал в самое ухо, не открывая глаз: — When my hair's all but gone and my memory fades… I’ll remember how you looked tonight… Она не услышала. Но внутри — улыбнулась. Лука закрыл глаза. Улыбнулся. Она не проснулась. Но ему показалось, что ее пальцы сжали простыню чуть крепче. Куффен улыбнулся. Усталый. Счастливый. Он закрыл глаза. И уснул спокойным крепким сном. На полу осталась гитара и черновики. А за окном шептал прибой: "So baby now… Take me into your loving arms… Kiss me under the light of a thousand stars… Place your head on my beating heart…"

***

Первое, что Маринетт почувствовала — это тепло. Не солнечное. Человеческое. Мужское. Она еще не открыла глаза, но знала — он рядом. Его грудь, теплая, крепкая, прижата к ее спине. Ладонь, большая, тяжелая, лежала на ее талии. Пальцы едва касались кожи живота, будто забылись там, во сне. Его дыхание было ровное, медленное. Оно щекотало ее шею, пуская по телу волну мурашек. Иногда он чуть сжимал ее бедро, как будто даже во сне пытался удержать. Лука спал. Его губы были расслаблены. Лоб спокоен. Веки дрожали. Он был таким красивым. Не от правильных черт лица, а от того, как он чувствовал. Она ощущала это кожей. Его любовь. Она буквально витала в воздухе, дышала с ней в унисон. Маринетт медленно подалась назад. Плотнее. Ближе. Ощущая, как его эрекция мягко прижимается к ней. Она чуть пошевелила бедрами, будто во сне, и потерлась о него. Его тело откликнулось почти сразу. Парень что-то прошептал во сне. Глухо, нечленораздельно, но с дрожью. Мари прижалась сильнее. Сначала ягодицами. Потом всем телом. Медленно, лениво, как будто случайно. Но это не было случайностью. Ее тело проснулось раньше нее. Груди налились, соски напряглись, между ног было так влажно. Брюнетка не открывала глаз. Она просто жила в этом ощущении: ее мужчина рядом, любимый, живой, горячий… ее… Дюпен-Чен чуть приподняла бедро, будто подтянулась во сне. Еще одно движение и его член оказался аккурат между ее ягодиц. Ее попка плотно обхватила его. Она пошевелилась. Еще. И еще… Словно шептала ему телом: «Просыпайся, любимый. Я хочу тебя…» Он дернулся. Глубоко вдохнул. Его пальцы на ее животе сжались. Без слов. Сквозь сон. Он просто проскользнул в ее податливое влажное лоно. Сам собой. Как будто вернулся домой. Мари сдавленно простонала от чувства заполненности. Лука пошевелился. Сначала слегка. Потом глубже. Чем заставил девушку бессовестно ерзать с его членом внутри. И вдруг он распахнул глаза. Шумно выдохнул, застонал в моменте от обрушившихся ощущений. Он не испугался. Не удивился. Он улыбнулся. Мягко, как всегда, улыбался спросонья. — Мари... — хрипло, в дыхании. Маринетт открыла глаза. Повернула голову. Их взгляды встретились. Он застонал не отводя взгляда, сделав глубокий толчок. Его ладонь медленно спустилась по ее талии к ягодицам. — Ты... сводишь меня с ума… даже во сне… Они остались лежать на боку, плотно прижавшись друг к другу. Его рука скользнула между ее бедер, пальцы коснулись ее влажных складочек, раздвигая и надавливая на клитор. Мари задыхалась от нахлынувшего с новой силой возбуждения. Но не торопила его. Куффен двигался медленно. Очень медленно. Лениво, делая паузы, погружаясь в нее до самого основания. Каждый его толчок был как дыхание. Он целовал ее шею, медленно, будто вспоминал вкус. Его дыхание стало глубже. Теплее. Губы скользнули к ключице. К плечу. Он не торопился, словно просыпался с каждым поцелованным миллиметром ее кожи. Их тела двигались в одном ритме. Волнами. Как прибой за окном, накатывая и откатываясь назад. Иногда он сжимал ее грудь, целуя плечо. Иногда она откидывала голову назад, чтобы его губы нашли ее губы. — Моя мелодия… Я обожаю тебя такую, — прошептал он. — Пока ты теплая, влажная, сонная… пока ты не говоришь, а просто отдаешься в мою власть… — Я вся твоя, — ответила она, подаваясь бедрами назад, вжимаясь сильнее в него. — Делай со мной что хочешь… Лука начал мягко массировать ее клитор круговыми, уверенными движениями, точно настраивал тонкое звучание скрипки. Она выгнулась на его пальцах, тело задрожало. Он чувствовал, как она пульсирует изнутри, как ее дыхание сбивается. Брюнетка застонала, низко, будто бы только для него. Он остановился. Прямо внутри нее. — Лу-у-ка-а-а… — ее голос сорвался. Она так хотела кончить, но уже поняла, что правила устанавливает он. Парень не ответил. Резко, с точностью музыканта, он вышел, развернул ее на живот и, прежде чем она поняла, что происходит, приподнял ее бедра, подставил под себя, устроил ее так, как ему хотелось. Ее лицо уткнулось в подушку, волосы закрыли глаза, спина прогнулась. Он аккуратно собрал темные пряди, открывая ее лицо, посмотрел на нее глазами, полными голода и восхищения. Потом на ее раскрытые бедра, на блестевшую влажность между ними, на дрожь в пояснице — и вошел. Глубоко. Сильно. Резко. Она вскрикнула от наслаждения, и он начал двигаться. Не спеша, но с нарастающей силой, чувствуя каждый ее отклик. Каждое его размашистое движение отдавало в ее живот. Каждый толчок вбивал его глубже. Она подавалась назад, отдаваясь целиком. В этом не было борьбы, только желание. Только инстинкт. Только любовь. Он двигался в ней глубоко, мощно, словно его сдерживали слишком долго, словно он ждал этой близости всю жизнь. Маринетт ощущала, как его бедра с бешеной скоростью отбиваются о ее ягодицы, как пальцы сжимают ее талию, иногда позволяя себе потянуть ее за волосы, как он дышит горячо в изгиб ее спины. Его голос стал хриплым, низким, будто он терял над собой контроль. Каждый толчок был как удар сердца, точный, выверенный, жадный. “Он не был таким раньше…Он был нежен. Трепетен. Но сейчас… он словно голодный зверь сорвавшийся с цепи...” — подумала она. И это заводило ее пуще прежнего. Она не знала, что ей может понравиться так… — Лука… — прошептала она, — ты как будто сгораешь… — Ты не представляешь, как это… — прорычал он, наклоняясь к ее уху, — проснуться в тебе… — Расска-а-жи мне-е… — на выдохе попросила она — Это было чертовски сексуально. Как будто ты владеешь мной целиком. Но теперь… моя очередь. — Он рывком подтянул ее бедра выше, раздвинул сильнее, надавил на изогнутую спину и вошел в нее. Полностью, до самого конца. Маринетт застонала так громко, как никогда раньше. Оргазм точно взорвался в её теле, безжалостно разрываясь удовольствием внутри. Она выгнулась сильнее, вцепившись в подушку, чтобы не рухнуть. Куффен почувствовал, как все внутри нее судорожно сжималось, сдавливало его член, и как тело запульсировало вокруг него. Но он не остановился. Его пальцы снова нашли ее клитор. Он массировал его, одновременно толкаясь в нее с рваной страстью. Второй оргазм пришёл спустя каких-то пару минут. Мари лихорадочно втянула воздух, грудь напряглась, простыня под ней намокла от пота и возбуждения. — Я… не м-м-огу… не мо- о б-оль-ше — пыталась говорить она, но не могла сказать внятно ни слова. Кажется она была способна только на несдержанные стоны и хрипы. А Лука все ускорялся. Как будто искал что-то. Как будто хотел проникнуть в нее еще глубже. И вдруг она почувствовала, как тело отдается ему. Покоряется. Полностью. Без остатка. Он вбился в нее до конца, по самые яички, что напряглись в преддверии разрядки. Еще один глубокий толчок — и ее сознание взорвалось. Третий оргазм. Сильнее двух первых. И — не похожий на них. Она вскрикнула и. Освободилась. Буквально. Ее тело вытолкнуло волну удовольствия наружу. Горячую, неконтролируемую. И без того влажная простыня под ней нещадно намокла. Бедра задрожали. Дыхание перешло в плач. Он хрипло застонал, прижался глубже, и через два толчка сам кончил. Горячо, резко, выдохнув ее имя в сгиб ее спины. Они остались в этой позе. Он нависал над ней, дрожа. Потом медленно опустился, уткнулся лбом в ее плечо, обнял. — Охренеть… — выдохнула она, — я… я кончила трижды… — Да, — прошептал он, оставаясь в ней. Его губы были у ее уха. — Я чувствовал. Ты — вся пела. Они обмякли. Он прижимался щекой к ее влажной спине. Она все еще дрожала. Лука гладил ее — медленно, по позвоночнику, по бедрам, по руке, успокаивая. Маринетт перевела дыхание. Уткнулась лбом в подушку. Засмеялась сквозь слезы. — Что это было Куффен?.. — ее голос немного охрип, а горле першило, но ее переполняли эмоции и хотелось узнать, что случилось с ее нежным и ласковым парнем. Он рассмеялся, немного дрожащим голосом ответил: — Ты сквиртанула. И это было охренеть как круто почувствовать вновь. Метиска покраснела, но все же уточнила свой вопрос. — Я не про это. А про тебя… — она задумчиво прикусила губу и пояснила: — Ты как будто отключил контроль, был таким несдержанным, местами грубым… жадным… Таким я тебя не знала раньше… Музыкант немного напрягся, не понимая, с какими эмоциями это говорит его муза. Но, увидев на ее лице хитрую улыбку и счастливый блеск в глазах, выдохнул и признался: — Не знаю, Я сам не ожидал. Я проснулся в тебе. — он посмотрел ей в глаза продолжая говорить: — И понял, что проснуться внутри своей женщины, которая любит тебя — это уже не про секс… Это… как молитва… Как я… не могу даже слов подобрать… Это охрененно возбуждает… Маринетт улыбнулась. Слезы проступили в уголках глаз — не от боли, не от смущения. А от нежности и любви. Кажется они открыли еще одну грань в их отношениях. И она несомненно понравилась обоим.

***

Утро следующего дня выдалось мягким. Воздух был теплым, но не жарким. Ветер доносил с океана аромат соли, свежих трав и чего-то необъяснимо родного. Лука держал руль одной рукой, а другой — ее ладонь. Маринетт сидела рядом в легкой льняном сарафане и с волосами, еще чуть влажными после душа. На губах — остаток утреннего поцелуя. В глазах — ожидание чего-то важного. — Готова? — спросил он, когда старенький Ford Mustang 1965 года свернул с трассы на грунтовку. — Всегда. И день начался. Вот уже второй день они объезжали все те места, о которых музыкант когда-то ей рассказывал - отрывисто, между репетициями, поздно ночью, когда звонки были редким спасением от одиночества. Тогда они болтали по видеосвязи и рассказывали друг другу последние новости. Он показывал бухты, где играл на гитаре сам себе, лавку с облупившейся вывеской, где пил самый невкусный, но самый нужный кофе в жизни. Склон, с которого однажды сорвался в море босиком, потому что был "слишком полон мыслей". Куффен привез ее даже на студию, в которой записал свой последний альбом. Но самое важно для себя место оставил напоследок. Кабриолет легко катился по прибрежной дороге. Шум покрышек почти терялся на фоне ветра. С одной стороны - раскидистые пальмы, пробивающее облака. С другой - сверкающий, чуть туманный горизонт, где небо сливалось с океаном как акварель. Было тепло, но не душно. Ветер - соленый, вольный. В воздухе - запах розмарина, подогретого солнцем асфальта и едва слышный аромат ее духов на воротнике футболки Луки. Маринетт сидела, закинув босые ноги на приборную панель. Его старая рубашка с закатанными рукавами спадала с обгоревших плеч. На груди - солнце оставляло золотистые тени. Ее волосы трепал ветер. Она откинулась назад, щурилась и ловила лицом солнечные лучи. — Здесь все пахнет свободой, — произнесла она вдруг. — Будто можно ехать и не останавливаться никогда. — А если бы можно было? — спросил Куффен, не отрываясь от дороги. — Ты бы осталась? Она повернулась к нему — серьезно, мягко. — Раньше я бы сказала «нет». Потому что мне казалось, что привязанность — это обязанность. Я так долго жила топчась на месте из-за страха и привычки… А сейчас… с тобой… я бы осталась. Потому что это не обязанность. Не привычка… Наши отношения — это дыхание. Настоящая свобода… Он улыбнулся, чуть опустив взгляд, словно это признание обожгло. — Странно. — Его голос стал тише. — Я все время замечал, что ты с Адрианом всегда была как будто немного… — он сделал паузу пытаясь подобрать правильное слово. — не с ним. Дюпен-Чен нахмурилась, но не посмела перебить. — Я не понимал тогда… — продолжил он тише. — Почему ты, будучи с другим, так легко согласилась поехать со мной в далекое путешествие. Пусть и предположительное, но все же. Не спрашивала его мнения. Не смотрела назад. Почему Адриан не ревновал, когда мы проводили вечера вместе. Когда я касался тебя слишком. Интимно. Иногда мы обнимались дольше, чем друзья. Иногда ты лежала у меня на коленях, пока я играл. Ты смеялась, смотрела на меня снизу вверх. И в тебе было столько доверия. Но ни он не останавливал тебя, ни ты - себя. Я тогда не мог объяснить это. Но я чувствовал. Мы уже давно перешли черту. Только боялись это признать. Маринетт закрыла глаза. Улыбнулась сквозь горечь. — Это были мои любимые моменты. — Она повернулась к нему. — Когда мы вроде бы просто друзья… но все внутри горело. Когда ты обнимал меня, а я делала вид, что это — невинно. Я чувствовала, Лука. Честно. Всей кожей. Я помню, как пальцы сжимались на твоем плече, как замирала от любого твоего взгляда… Это было мучительно… и прекрасно… Но ты молчал. Не делал шаг. А я… боялась, что это все в моей голове. Мне было проще закрыть на это глаза и жить в привычном мире, обманывая и себя и вас двоих… Он вздохнул, качнул головой, проводя ладонью по рулю. — А я боялся потерять хоть что-то. Хотел хоть как-то быть рядом. Хоть в каком-то качестве. Потому что даже дружба с тобой была лучше, чем тишина. Он на секунду отпустил руль, одной рукой, провел пальцами по ее бедру. Медленно, с благодарностью за то, что она здесь. Маринетт смотрела перед собой. Глаза ее блестели от подступающих слез. Слишком много они упустили, и теперь она обязана была восполнить каждый их день вместе. Насытить его эмоциями, окружить любовью и заботой. — Я помню каждое прикосновение, — прошептала она. — Все, Лука. Каждую ночь, когда ты играл на нашей крыше. Каждый раз, когда ты укутывал меня своим шарфом зимними вечерами. Как ты держал мою руку чуть дольше обычного. Я чувствовала. Я просто боялась. Ты был слишком… настоящий. А я слишком сильно привыкла к иллюзии. Чувствовала себя обязанной. Когда они свернули с дороги и въехали в тихую бухту, ветер стих. Место будто хранило воспоминания. Его тишина была одушевленной. Скалы, усыпанный песком обрыв, и бескрайний океан, вечный, пульсирующий, как нервы под кожей. Лука выключил двигатель и какое-то время просто сидел, слушая, как щелкает остывающий металл и где-то вдалеке - шуршит вода, встречаясь со скалами. — Знаешь, я… — начал он, но замолчал. Пальцы нервно стучали по рулю. Он не смотрел на нее. Смотрел вперед. — Я много думал об этом месте. Возвращался сюда мысленно. Снова и снова. Она повернула голову: — Почему? Он криво усмехнулся. Губы дрогнули. — Потому что здесь я придумал, как ты могла бы быть моей. — Он резко втянул воздух, сжал руль. — Это глупо, правда? Я сидел тут, на скале, один, и представлял, что ты вдруг звонишь… что бросаешь все и прилетаешь ко мне... Что говоришь, что устала жить чужими ожиданиями, и хочешь быть… просто с тем, кто любит тебя… настоящую… Маринетт опустила взгляд, ладони дрожали. — Я писал тебе письма. Много писем… Без адреса. Бумажные… — Он усмехнулся чуть горько. — Писал, как мне страшно жить в мире, где ты не со мной. Как нелепо мне становится, когда я слышу твое имя, и не имею права на него. А потом сжигал. Потому что, ну… а что еще? Ты была не со мной. И я… уважал это... Как мог… Он делал долгие паузы. Тишина позволяла переварить каждое сказанное им слово. Мари лишь кивала. Легкое движение головы. Знак понимания. Что она тут. Она слышит его. Но глаза ее наполнились влагой. — Знаешь, чего я боялся больше всего? — спросил он вдруг. Его голос осел, стал ниже, почти сдавленным. — Что однажды ты скажешь, что отдалась ему… Маринетт вскинула взгляд, но он уже продолжал: — Не потому что я ревновал. Нет. Потому что тогда я бы знал: ты навсегда с ним. До конца. Мы же говорили с тобой об этом однажды… — Он сжал кулаки. — Мне даже снилось это. Ты, улыбаешься ему. Обнимаешь... Шепчешь те слова, которые я мечтал услышать… Я просыпался и не мог дышать. Серьезно. Как будто кто-то поставил огромный камень мне на грудь. Он развернулся к ней, наконец. Взгляд — оголенный, уязвимый, откровенный. — Мне не снился ты голая. Мне снилась ты чужая… Я просыпался в липком страхе. сердце билось, как сумасшедшее. Хватался в холодном поту за одеяло, как за жизнь. Потому что не мог пережить даже сон об этом… Она закрыла рот рукой. Дыхание сбилось. — Лука… — выдохнула она, — я не знала… Я думала, ты просто… не был влюблен. Что ты… не делал шаг, потому что пережил эти чувства… что тебе было хорошо так… без меня… Он рассмеялся — коротко, почти резко, но без насмешки. — Хорошо? Господи, Маринетт, я жил в аду из тишины. Каждый раз, когда ты садилась рядом, когда обнимала меня просто так, я сгорал. Я думал: ну сделай хоть что-нибудь. Посмотри на меня чуть иначе. Но ты не делала. И я решил — ты не чувствуешь этого. Ты счастлива. Я не имел права вмешиваться в ваши отношения. Просто был… кем-то… но рядом… Она отвернулась. Уткнулась лбом в ладони. Тишина повисла между ними, живая, дышащая. — И знаешь, что самое безумное? — Он, наконец, посмотрел на нее. В его глазах плескались эмоции. — Я счастлив. По-настоящему, безумно счастлив, что этого не случилось… Я страшный эгоист… Но я рад. Что ты — здесь. Что я — первый. Что ты будешь помнить не холод, не долг, не привычку. А любовь. Желание. Страсть. Нас. Он поцеловал ее ладонь, прижался к ней щекой. — Я представлял тебя рядом. Иногда смеялся, как дурак. Иногда просто лежал в машине, лицом в небо, и повторял твое имя. Потому что это было единственное, что успокаивало. Он опустил голову. Голос стал ниже. — Тогда мне казалось, я никогда не смогу дышать полной грудью. — Прости. Прости, что не видела. Что не чувствовала. Что смотрела мимо. Ты был у самого сердца, а я смотрела в сторону. – ее слезы капали на его ладони. Он поймал их пальцами. — Ты не должна просить прощения, — он посмотрел ей в глаза. Молча. Потом вздохнул, словно сдался всему, что копилось и болело в нем годами. — Ты любила так, как умела. А я… ждал. И стал сильнее. Чтобы однажды ты смогла довериться мне. Она целовала его лицо — щеки, виски, лоб, губы, каждую точку, где, как ей казалось, жила боль. Ее губы дрожали, но в них было все: покаяние, нежность, обет. — Я буду любить тебя так, как ты того заслуживаешь. Не оглядываясь. Не сдерживая. Без оговорок. Я сожалею обо всем, что не сделала тогда. Но сейчас… я здесь. Он кивнул, с трудом сдерживая собственный ком в горле. Обнял ее, крепко, по-настоящему. Безумно, нежно. Долго. И прошептал: — Устала? Давай немного пройдемся. — он быстро покинул кабину и еще быстрее оказался с ее стороны открывая перед ней руку. Они немного прогулялись вдоль утеса, наслаждаясь красотой природы, вдыхая чистый соленый воздух. Разговор сошел на нейтральные темы. Они обсудили американский друзей Луки. Маринетт поделилась эмоциями от посещения студии. Лука все таки записал написанную в ночи песню. В акустики и в рекордно быстрые сроки. Все восхищались его талантом и работоспособностью. А он восхвалял свою музу, приписывая все заслуги ей одной. Но как Лука не старался разрядить обстановку, он ощущал напряжение Мари. Она будто была с ним только физически, а головой… мыслями где-то далеко… Он слишком хорошо ее знал, чтобы понять, что ее явно мучают вопросы, которые она боится задать или боится услышать на них ответ. И тогда он сдался. Им нужен был длинный разговор. Возможно болезненный, но очищающий. Лечащий их израненные души. Они слишком долго откладывали его. И вот начав, его быстро замяли… но его необходимо закончить. Вырвать все занозы из душевных ран. Солнце уже садилось, окрашивая небо в медные и сиреневые оттенки. Кабриолет стоял на краю уединенного обрыва, над которым медленно, с достоинством пролетали чайки. Ветер разносил соленые потоки воздуха, трепал волосы Маринетт. Она сидела на капоте, вытянув ноги. Голая ступня касалась теплого металла, а бретелька сарафана спадала с плеч, открывая светлую кожу ключиц. Лука стоял рядом, опершись локтями о кузов. В руках крутил зажигалку, щелкая по ней рассеянно. Дурацкая привычка. Он хоть и не курил, но ему нравилось порой зажечь свою зиппу и смотреть на этот огонек. Но сейчас он смотрел на горизонт и чувствовал взгляд васильковых глаз, теплый, сосредоточенный, будто она читала его без слов. — Можешь задать мне любой вопрос, — сказал он, не оборачиваясь. — Любой. Я отвечу честно на все. Мари колебалась. Потом заговорила сдержанно, осторожно, будто боясь разрушить что-то хрупкое: — Я раньше… никогда не думала о тебе отдельно от себя. Он медленно повернул голову. — Как это? — удивленно прозвучал его тихий голос. — Ты был частью меня, понимаешь? — Дюпен-Чен сжала пальцы в кулаки на коленях. — Я не задумывалась, чем ты живешь, когда меня нет рядом. Не спрашивала, с кем ты… куда ты… Просто — ты есть. Был. Рядом. Всегда. — она перевела дыхание, губы задрожали. — А потом ты привел Софи... Я помню, как глупо убежала на кухню, и Алия вдруг сказала: «Ну он парень взрослый и на девственника не похож…» — И в голове будто щелкнуло. Все… закрутилось. Меня будто молнией пронзило. Я поняла, что… ты спал с кем-то. С другими. Что ты не был… моим. Все это время. Она посмотрела на него с растерянной улыбкой. — Мне стало так… дурно. Я снова начала нести какую-то чушь и убежала от нее… Несколько минут просто смотрела в зеркало и не понимала, что со мной. Но это была ревность. Жгучая. Дикая. Как будто ты предал что-то, о чем мы даже не договаривались. — Мари… — Лука слабо усмехнулся. Его плечи дрогнули. Он хотел успокоить ее, но она не позволила. — У меня не было на это никакого права, я это понимаю. Но я плакала. Не от того, что у тебя была Софи. А от того, что ты сумел жить… без меня. Что ты, возможно, целовал кого-то и думал, что так легче. Что можно меня заменить. А я так и не узнаю какие твои губы на вкус… И потом вся это истеричная история с Адрианом… Куффен замолчал. За спиной тихо гудел океан. Ветер принес откуда-то запах жасмина. Он отвел взгляд. Глаза стали блестящими, но он не моргнул. Он хотел чтобы она все видела. — Я правда пытался забыть тебя. Пытался не сойти с ума от этой внутренней пустоты. Ты была везде — в моей гитаре, в чашке кофе, в чужих жестах. А я… я просто хотел тишины. Хоть на пару ночей. Хоть на пару часов не думать, как ты там, в его объятиях… улыбаешься не мне… смеешься не над моими шутками. Его голос сорвался на хрип: — Я делал глупости, Маринетт. Честно. У меня были разные девушки. Были ночи, после которых хотелось вымыться до костей, сдирая с себя кожу. Не потому, что они были плохими. А потому, что я пытался взять с них то, что принадлежало только тебе. И не получалось… Было противно от самого себя. От них… за то,что они были такими доступными… Он подошел ближе, встал перед ней, опустился на колени, положил голову к ней на ноги, обняв ее за талию. — Не думай об этом, пожалуйста. Никогда. Все, что было — это был мой страх. Моя слабость. Ты единственная, кого я любил. Кого люблю. Ты — все, понимаешь? Весь мой мир. Без остатка. Я клянусь тебе, Мари, я буду верен тебе всю свою жизнь. Не из долга. А потому что кроме тебя… я просто не чувствую ничего настоящего… Ты — мой смысл… Я просто знаю, что никогда не смогу полюбить кого-то другого… И я низачто не потеряю то хрупкое, что нам уже удалось создать. Мои намерения серьезны, и я не боюсь говорить тебе этих громких слов. Дюпен-чен провела пальцами по его немного отросшим волосам. Ее сердце колотилось бешено, но глаза были полны покоя. Она верила каждому его слову, не только головой, но и сердцем. И она знала, что он тот, с кем она хочет прожить всю свою жизнь. Да, они еще молоды. Да, в них бурлят гормоны, подбивающие их на гипертрофированные чувства. Но даже если отмести все это, убрать из их отношения горячий секс. Они все равно останутся. Потому что их отношения построены на крепкой дружбе, на сильнейшей эмоциональной связи, что крепла годами. Мари много думала об этом и прежде. Но сейчас абсолютно точно была уверена, что вот он, ее будущий муж. Она мягко улыбнулась, провела ладонью по его щеке и заговорила: — Я не виню тебя. Я злюсь только на себя. За то, что была слепа. За то, что думала: ты — рядом, значит, всегда будешь. И не задумывалась, что тебе может быть больно. Одиноко. Он поднял голову, и они встретились взглядами. Близко. До дрожи. — Больше не будет одиночества, — сказала она. — Я здесь. С тобой. Мы построим крепкие отношения из того, что ты называешь хрупким. И никто не посмеет больше нас разлучить… Он поцеловал ее. Сначала почти робко, словно просил разрешения. А потом глубоко, со всей той нежностью, что копилась годами. Он прижался к ней, обнял, и их губы, тела, дыхание соединились, словно они воссоединились с самой истиной. Они не заметили, как снова оказались в машине. Как одежда слетела с их разгоряченных тел. Кабриолет медленно покачивался, будто сам стал частью их дыхания. Теплый плед с сиденья сполз на пол. Их тела слились в один силуэт. Мягкий, живой, дрожащий от напряжения. Лука целовал ее губы жадно, но сдержанно. Как человек, который наконец получил нечто священное. Его ладони скользили по ее спине, по бедрам, будто вычерчивали карту мира, где каждая линия принадлежала только ему. Он двигался медленно, вдавливаясь в сиденье. Она сверху будто нависала над ним всем своим светом. Ее волосы прилипали к вискам и цеплялись за шероховатую обивку подголовника, оставляя на нем влажные следы. Капли пота медленно стекали вдоль позвоночника, собираясь в ямке у основания спины, чтобы затем исчезнуть в складках пледа или под его ладонью. На ее коже отпечатался рельефный шов кожаного сиденья. Их тела скользили друг по другу. Ее грудь скользила по его груди с каждой волной движения, будто два тела искали идеальное совпадение, как сложенные ноты в аккорде. Дыхание смешивалось с запахом жасмина, мускуса и нагретого металла. Между ними звенело напряжение. Не в воздухе, а внутри: в дрожи мышц, в стуке сердец, в несдержанном стоне, который срывался с губ. Пространство вокруг стало плотным, почти осязаемым. Воздух был влажным, соленым, словно сама ночь дышала рядом, медленно, прерывисто, слушая и запоминая. Машина чуть скрипнула, отозвалась еле слышным металлическим скрежетом. Их движения были плавными, но в них чувствовалась сила. Сила сдерживаемой страсти, отпущенной, наконец, на волю. Они не просто прикасались. Они вспоминали друг друга кожей, восстанавливали память о телах, которые будто всегда были предназначены быть вместе. Словно они уже прожили сотни жизней до этого момента. Лука был горячим, влажным, напряженным и одновременно распахнутым до предела. Его грудь вздымалась часто, неровно, пот стекал по шее, сливаясь в ключичной впадине и стекая ниже. Кожа блестела, будто покрытая тонкой пленкой света, а небесно-голубые пряди потемнели, намокшие, спутанные, прилипшие к коже. В лунном свете они казались почти серебристыми, создавая странный, нереальный контраст с его раскрасневшимся, напряженным лицом. Его скулы заострились, губы были приоткрыты, влажные от ее слюны. Дыхание рвалось наружу короткими волнами. — Кажется я уже говорил. Ты… — выдохнул он, запрокинув голову назад от удовольствия. — Ты сведешь меня с ума. С каждой ее волной, каждым стоном, каждым уколом ногтей в его плечи, он погружался все глубже — не только телом, но и памятью. Он будто врастал в нее всем телом, всей памятью, каждым годом, что ждал ее любя. Все в нем отзывалось на ее касания: от кончиков пальцев до затылка, где пульс бился в ушах. Маринетт тихо рассмеялась, опускаясь к его губам, волосы щекотали его лоб, ее дыхание обжигало его кожу: — Уже свожу. Каждое движение отзывалось эхом. Их стоны, срывающиеся, искренние, теплые, растворялись в пространстве, будто сам воздух слушал их. В салоне было жарко, влажно, несмотря на отсутствие крыши. Мари ускорила темп. Смелее, свободнее. Не отводя от него взгляда. Лука стонал открыто, не стесняясь, и тянулся к ней губами, касаясь ее груди, живота, ладоней. Его руки держали ее крепко, будто он боялся, что она растворится в ночи. Куффен чувствовал, как ее тело напрягается, как ритм меняется, дыхание учащается. И сам уже не мог сдерживать напор. Бедра поднимались ей навстречу, движения стали глубже, отчаяннее, неистовее. Машина заскрипела громче. Где-то между стонами и криками проскользнул ее смех. Сбивчивый, хриплый, живой. — Лука… — прошептала она, сжимая его за плечи, — это… это больше, чем я могу выдержать… — Тогда держись за меня крепче, — выдохнул он. — Всей собой. И она держалась. И он - держал ее. Они скользили навстречу финалу, не думая, не анализируя, просто растворяясь в этом единственном настоящем моменте. Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Его скулы натянулись, стон хрипло сорвался с его губ, почти болезненно. Так сильно он чувствовал ее в себе, на себе, вокруг себя. Когда волна достигла пика, все стихло. Машина качнулась в последний раз и остановилась. Остался только гул в ушах. Сбивчивое дыхание. Пот на висках. И ее ладони, прижатые к его груди. Мари смотрела на него, прикусив истерзанную губу. Лука был красив. Живой, пульсирующий, словно сотканный из музыки и страсти. Его ресницы дрожали, а ко лбу прилипли влажные пряди. В такие моменты он был для нее всем. Светом. Тенью. Домом, в котором хочется остаться. Они не говорили. Не было нужды. Он обнял ее, крепко. Уткнулся носом в ее шею. Она прижалась лбом к его макушке. Их сердца стучали в одном ритме. — Так вот как звучит счастье, — прошептал Лука. Его веки были опущены, как обычно бывало, когда он слушал музыку изнутри. И она кивнула. Не в силах говорить. Потому что счастье действительно умеет говорить громко. Особенно когда любовь отражается эхом. Позже, лежа обнаженными на заднем сиденье под теплым пледом, она гладила его грудь, слушала, как бьется его сердце, а он перебирал ее волосы, целуя лоб. — А ты знала, — сказал он, — что ревность тебе идет? — Замолчи, — пробормотала она, пряча улыбку в его шею. — Нет, серьезно. Ты была огненной. И чертовски сексуальной. Я бы приревновал тебя сам к себе, если бы увидел со стороны. — усмехнулся он немного лениво. — Тогда тебе придется свыкнуться. Я еще не раз заставлю тебя ревновать. — Ммм… Да ты у меня такая дерзкая. — сново он хохотнул. — Принято. Но знай: я ревную в стихах. Поэтому жди нескончаемый поток моих песен… И в поцелуях. — прошептал он напоследок накрывая ее губы своими. Они засмеялись, а потом долго молчали, глядя, как небо гаснет, а звезды медленно появляются одна за другой. Лежа в открытом кабриолете под мягким пледом, сбившимся к поясу. Их тела остывали от жара, но внутри все еще полыхало. Лука обнимал ее за плечи, а Маринетт устроилась головой на его груди, водя пальцем по кожаной обивке, словно вычерчивала узоры, которые может прочесть только он. Над ними раскинулось небо, густое, как бархат, усыпанное острыми белыми искрами. Ни облачка. Ни звука, кроме далекого размеренного грохота прибоя внизу. — Смотри, — шепнула она. — Это, кажется, Орион. Или… нет, подожди. Вот пояс. А вон там — Кассиопея. — У тебя талант все превращать в магию, — отозвался он, гладя ее по плечу. — Даже небо звучит иначе, когда ты называешь его по имени. Она улыбнулась, прижалась щекой к его груди. — Давай считать звезды, — сказала она вдруг. — И загадывать желания. Только по-честному. Одно на двоих. Чтобы обязательно сбылось. Он приподнялся на локте, глядя на нее с легким прищуром: — Хорошо. Тогда первое — чтобы мы с тобой всегда засыпали вот так. Вместе. Рядом. Под одним небом. — И под одним одеялом, — добавила она, чуть усмехаясь, но тут же погрустнела. — Лука… Он понял по интонации, что будет что-то важное. Не перебивал. — Прости. За то, что я не стала твоей первой. — Ее голос дрогнул. — Прости, что тогда отвернулась. Что выбирала не сердцем… Если бы я была менее упрямой… менее глупой… все могло быть иначе. Он провел ладонью по ее щеке, тихо, с осторожностью, как будто боялся спугнуть это мгновение. — А если бы все было иначе, — мягко сказал он, — мы бы не стали такими, какими стали сейчас. Мы бы не знали, каково это — быть вдали друг от друга. Не ценили бы так эти прикосновения, эти слова. Наши чувства… проросли через столько преград. Проклюнулись сквозь молчание, разлуку, чужие руки. Это не осечка. Это закалка. — Он провел кончиками пальцев по ее губам. — Я не жалею. Ни о чем. Потому что теперь ты — рядом. И я не отпущу тебя. Ни при каких обстоятельствах. Она замерла. А потом вдруг, почти детски, прошептала: — Ты как принц из сказки. — Не как, — усмехнулся он, прижимая ее к себе. — Я и есть твой сказочный принц. Только не в латах, а в рваных джинсах и клетчатой рубашке и со старой гитарой вместо меча. — С гитарой тебе идет больше, — хихикнула она, уткнувшись в его шею. — С тобой мне идет все. — Он замолчал, потом добавил серьезно, с тем особым оттенком в голосе, от которого дрожь бежит по коже: — Мы будем жить долго и счастливо, Маринетт. Как ты всегда мечтала. Как в книгах, которые стоят на твоих полках. Только по-настоящему. Без волшебства, зато с пледом, кофе, музыкой и поцелуями по утрам. У нас будет дом, где пахнет корицей и шоколадом. Кухня, в которой ты будешь вечно недовольно дуться, что я оставляю кружки в раковине. И… дети. Обязательно. Один — с твоими глазами. Второй — с моим упрямством. Она затаила дыхание, а потом прошептала: — А если оба будут с моими глазами? — Тогда все пропало. Я стану заложником их взглядов. И сдамся им, как сдался тебе. Маринетт рассмеялась, тихо, со слезами в голосе. Слезы были добрые. Как дождь после сухого лета. — Я так сильно тебя люблю, Лука. — Я знаю, — прошептал он, целуя ее в висок. — Потому что я чувствую это в каждом твоем касании. В каждом взгляде. Я ТОже тебя очень сильно люблю моя мелодия. Они снова замолчали, наблюдая, как падает звезда. Он сразу закрыл ей глаза ладонью: — Желание. Быстро. Одно-единственное. — Я хочу… чтобы все, что ты сказал, стало нашей реальностью. Он убрал руку и поцеловал ее прямо в лоб. — Уже становится. А звезды над ними сияли все ярче. И в этом безмолвии, над темным океаном, среди соленого ветра и пледа, пахнущего его кожей, они загадали еще одно — общее — желание: Никогда больше не терять друг друга. И впервые за долгое время звезда действительно услышала.

***

Солнце поднималось медленно, будто нарочно давая им время — еще немного побыть вне реальности. Оранжево-розовый свет заливал салон кабриолета, краем пробираясь под плед, которым они были укрыты до подбородка. Воздух пах морской солью, нагретым металлом и… телами, которые всю ночь принадлежали только друг другу. Маринетт проснулась первой. Сначала почувствовала — щекой, грудью, кожей — тепло Луки. Потом услышала, как ровно он дышит. Его лицо, спокойное, полуосвещенное, выглядело почти мальчишеским. Такие лица бывают у тех, кто впервые в жизни по-настоящему выспался. И был любим. Она осторожно провела пальцами по его ключице. Он шевельнулся, чуть нахмурился, как от солнца, и открыл глаза. — Эй… — прошептал он. — Утро уже? — Уже, — кивнула она, — но я бы не против заморозить его. Он протянул руку, провел по ее волосам, прижал ближе. — Здесь, с тобой, я бы пережил вечность. Даже с затекшей спиной. Она тихо рассмеялась и чмокнула его в скулу. Потом вытянулась, как струна. Зевнула и склонилась к его плечу и лениво поцеловала в ключицу. — Ну что, едем домой? — Еще не сейчас, — пробормотал он. — У нас есть пара минут… для кое-чего важного. – он прочистил горло и смущенно сказал: — Мы вчера немного увлеклись и я не успел… — Ммм? — Она повернулась к нему с легким прищуром. Он не ответил. Только осторожно снял ее с себя, усадив рядом и потянулся вперед, открыл бардачок. Там, под сложенными салфетками, проводами и документами, лежала аккуратная коробочка из матового синего картона, перевязанная тонкой черной лентой. Он повернулся к ней и, не делая паузы. В его руках Дюпен-Чен увидела предмет, от которого веяло уверенностью. Она замерла. — Лука?.. — ее голос прозвучал настороженно и взволнованно. — Это серьезно выглядит, — пробормотала она. Он ответил, с едва заметной, сбивчивой улыбкой. Запуская пятерню в волосы спутаные больше, чем обычно. Глаза еще сонные по утреннему, но с присущей ему мягкостью, чуть тревожные смотрели на нее с нескрываемым интересом. — Это… не кольцо. Не пугайся. Он вложил коробочку в ее ладони. Она развязала ленту дрожащими руками и открыла. Внутри лежала связка ключей. Металлический брелок в виде нотного ключа и три простых ключа. Один из них был с маленьким вырезанным сердцем. — Что это?.. — Квартира, — сказал он, почесав затылок. — Я купил. В Париже. В старом доме на Монмартре. Светлая, с огромными окнами и высокими потолками, толстыми стенами, в которой можно кричать в голос, и тебя все равно не услышат соседи. На последнем этаже в выходом на крышу… С подъездом с потрескавшимися перилами, лифтом, который не всегда работает… Лука смотрел на нее с широко распахнутыми глазами. Он носил с собой эту коробку уже третью неделю. Не знал, как начать разговор. Он планировал это сделать на годовщину их отношений, но той ночью, когда он написал новую песню убедился окончательно, что это время будет упущено. И нет смысла ждать что-то. И вот он с открытой душой и сердцем отдал ей ключи от своего первого настоящего дома. Места, которое он надеялся станет их общим островком уюта и тепла. — Она… еще пустая. Там нет ничего. Только голые стены и планы на будущее. И мне, черт возьми, очень нужна твоя помощь. Выбрать плитку, краску для стен. Бирюзовый диван и большую кровать. А еще обругать мое чувство вкуса. И ты просто обязана привезти туда свою любимую кружку, а я буду вечно терять носки и забывать, где лежит фен. — продолжал он говорить лишь бы не слышать пугающую тишину. А Маринетт улыбалась, сжимая ключи. И напоследок он решил добить ее и добавил, с легкой усмешкой: — Ну и… я думаю, твои родители были бы счастливы узнать, что их дочь наконец перестанет будить весь дом своими… — он сделал паузу, подмигнул, — вокальными упражнениями. Маринетт захохотала, приложив ладонь к губам. Она посмотрела на ключи. Потом на него. Потом снова на ключи. — Это ты сейчас… серьезно? Ты предлагаешь мне жить с тобой? — Я предлагаю тебе сделать это место домом. Вместе. Сначала можно просто оставаться ночевать на пару дней… А там, глядишь, и шкаф станет твоим, и половина ванны, и душевные выходные на кухне превратятся в счастливые месяцы, а затем и годы совместной жизни… Я признаться честно, очень хочу, чтобы ты не уезжала к себе вовсе. Чтобы ты приходила домой в эту квартиру. Чтобы мы вместе решали, какого цвета будут стены в спальне. Чтобы ты ругалась на мои гитарные стойки и занимала полку в ванной своей косметикой. Но я понимаю, что это может быть слишком… Она молчала. Он же нервно усмехнулся: — Ты только подумай. Я не тороплю. Просто... мне бы очень хотелось. Чтобы ты называла это место «домом». Вместе со мной. Маринетт смотрела на него, глотая слезы и улыбаясь одновременно. — Ты идиот. Романтичный… внимательный… влюбленный идиот… Они снова замерли. Над головой пролетели птицы. Вдалеке уже слышался гул дороги. Город просыпался. — Ну что, — шепнул он, — ты берешь ключи? — Я уже держу их в руках, глупый. — Значит, мы летим не просто домой. Мы летим — домой-домой. — Конечно, — сказала она и поцеловала его. Долго. Сладко. С благодарностью. — Конечно? — переспросил он с лукавой улыбкой. — Да, да, да… Лука выдохнул. Словно только что закончил концерт перед полным залом и не был уверен, что зал его поймет. — Тогда все. Ты попалась. Теперь мы выбираем плитку и шторы. — Только не бежевое. — Никакого бежевого. Только небесно-голубой и перламутрово-розовый. — Ты невыносим… С тобой даже цвет стен звучит как поэзия. Они еще немного поспорили и внезапно замолчав просто обнялись, прислушиваясь к морю, к птицам, к шелесту листвы. Потом, все еще закутанные в плед, выползли из машины — босиком, как дети, — и прошли к краю обрыва. Внизу пенился океан. Он казался таким живым, будто прощался. Но она точно знали, что вернуться сюда еще не раз. Теперь это место стало их общим место силы. И свидетелем зарождения возможно новой семьи.