Закон Ньютона номер четыре.

      В роли мебели Геннадий взял бы оскар, но из театрального кружка попёрли в восьмом классе за пропуски. А после как-то не сложилось.       Роль мебели в четырнадцать лет мало кому нравится. В четырнадцать хочется познавать трагедию, учиться полезному и становиться драматичнее в роли если не главных героев, то хотя бы их помощников. Стоило ведь один разок опоздать на раздачу ролей и всё, ты — веселый умывальник в детской постановке.       Не Макбет, не Малькольм и даже не безымянный оруженосец, а чудесная часть интерьера и предмет мебели научившийся говорить от безысходности.       Слива лиловая, которая спелая садовая, выглядит веселее, чем убегающие предметы обихода. По крайней мере у неё было больше задатков, чем у пацана-простыни, который пришёл только ради девчонки, играющей одеяло.       В общем Гена пару раз посветился на репетициях, показал, что роль отыграет и… попёр учить историю, поскольку за красивые глазки старая фурия не ставила даже “удовлетворительно”. Туманов не был перфекционистом, просто смотреть на одну единственную тройку среди четыре и пять было не очень удовлетворительно. Зато сидеть над картами бесконечных кавказских войн ему было по нраву, да.       Ну а остальное, точнее свободное от истории, время он, разумеется, тратил на всякую хрень присущую пацанам его возраста: ходил за компанию на стрелу, чтобы не потерять очков авторитета; ругался с девчонкой; понял, что девчонки это не его; посмотрел евангелион и от скуки углубился в изучение радикальных политических идеологий.       Иными словами прошёл полный путь к принятию своей гомосексуальности и любви к истории.       Историю он любил всегда чуть больше чем всех и всё остальное. История хоть взаимностью не отвечала, но к чему тут привыкать? Вон, даже Кирилл Харитонович уже который час не видит невербальных знаков Геннадия Алексеевича. Собственно поэтому роль диванной подушки Геннадию претила, а вот желание умыть Крылополева, чтобы тот воспринял его за человека или на крайняк за разумного сожителя, было сильнее названной человечности. Но не больше инстинкта самосохранения, разумеется.       Понимаете, в такой деликатной ситуации всегда был шанс не выйти живым. То есть сухим. Да и живым тоже — в этом конкретном случае возможно всё.       Кирилл Харитонович любил физику больше всего на свете и совсем не любил когда его тревожат. Вполне себе занятой Геннадий Алексеевич тоже не любил когда его тревожат — коса находила на камень, когда это относилось к другим людям.       Скука ныла в спине и размазывала умные статьи, как трёхлетка кашу по стене — наблюдать увлекательно, а разбираться с этим дерьмом совсем не охота. Геннадий честно, правда-правда, пытался сам себя развлечь, но прокручивать позорные детские постановки надоело аккурат в тот момент, когда туда примешалась Ангелина Петровна. Лауреатка всяко-разных конкурсов, участница экзаменационных комиссий и трижды учительница года. Чтоб ей в гробу вертеться на своих регалиях! И картах кавказский войн.       Всё.       Квота на полезную умственную деятельность в организме на этот день закончилась, приходите завтра.       К этому моменту шел второй час от явления Геннадия: физик сидел спиной и увлечённо строчил статью.       Нет, строчил не то слово. За последние полчаса интервалы между дикой писаниной и примитивно упёртым взглядом в монитор уменьшались.       В пользу ничегонеделанья конечно.       Каким бы мотивированным ты ни был, всё равно когда-нибудь да перегорает лампочка идеи. И вот вам грустный торшер с тоталитарными замашками.       К слову Гене нравились эти замашки.       Как говорится вы можете выкинуть портреты товарища Сталина из комнаты подростка, но выкинуть их из его души - нет.       В обществе более-менее демократическом конечно пришлось адаптироваться. Признать право на свободу слова, понять как работает маркетинг и периодически сетовать на девяностые, в которые пожить не успел, а в душе лелеять мечты о подконтрольном стаде убеждённых коммунистов… Кхм. Короче говоря, пока замашки Крылополева не выходили за пределы их квартиры, мир находился в относительном балансе. И фетиши одного случайного историка тут никому не мешают.       Ну, только если он не член ЦИК, но вроде Туманов таковым пока что не был, поэтому можете выдохнуть. Страна в относительной безопасности, пока Крылополев не выдвигается в президенты.       А пока Крылополев упёрся ладонью в умный лоб и судя по всему пытался активировать сверхчеловеческое зрение. Или ещё какие-нибудь способности. Хоть какие-нибудь.       Говоря русским языком: мужик отчаялся.       А Туманов не спит, Туманов поляну сечёт. Он скользит по полу, как луна по небу, а Крылополев, как астроном-идиот, всё ещё не имеет понятия куда направлять телескоп.       Грустная у них ролевая игра выходит, но что уж попишешь. Вина тут скудных реалий и интеллектуального разложения общества, а не богатого воображения случайного Гены, который обсуждает это сам с собой. Утечка умов никому не идёт на пользу, понимаете? Один только Гена вот недавно проводил друга с ученой степенью по астрономии в иммиграцию. Не к кому теперь заявиться и разузнать, что там нового на звёздном фронте, чтобы прибавить эпитетов в сексуальную жизнь.       Ладони по-хозяйски ложатся на плечи, пальцы давят, но реакции не происходит.       Крылополев вяло стучит по клавиатуре. Пишет. Стирает. Крутит колесико. Стирает. Пишет. Пишет. Стирает. Крутит мышкой.       До чего же увлекательное и убогое зрелище!       В ином случае, Гена бы посмотрел ещё, понаблюдал за тем, как наблюдаемый медленно отъедет крышей и захлопнет ноутбук, а потом полезет в петлю. Но тут опять же, дело деликатное. Ноутбук захлопнется — всю теорию будет слушать он. Звёзды ещё куда ни шли, но разбираться в теоретическом применении адронного коллайдера чересчур даже для искушённого обрывочными знаниями эрудита. Гена себя и эрудитом не назовёт. Так, увлекся однажды эпохой нового времени и защитил корочку, да жил не тужил, пока не связался с физиком. Хоть профиль меняй, ей-богу!       И вот Туманов прислоняется к спинке стула, не руша баланс, пробегается по плечам, подмечая как напряжены мышцы, и поднимется выше к самой уязвимой человеческой части. Пальцы обхватывает шею и физик непроизвольно задерживает дыхание, пока те ведут по кадыку.       Первый ответ рефлексов – поджать плечи.       Выдох. Думает, что сегодня действующую власть свергать никто не собирается. Так, одиночный пикет. Это вам не мяса, масла, повышения зарплаты. Ха.       Уперевшись в углы, он нагло поднимает его на себя. Вот так бесстрашно смотрят в лицо власти, перед тем как быть арестованным. Даже зная, что это ни к чему не приведёт, кроме как к бессмысленной жертве, одной из. Надежда ли умирает последней? — Угадай кто. — последней умерла единственная извилина Туманова, которая отвечала за что-то умное.       А Крылополев был невозмутим. Крылополева держали за горло — он принимал хват за проявление уважения. — Там где-то ошибка, посмотри.       Смотреть мимо его безумия критически не доставало причин.       Разве что-то может быть весомее момента, когда Туманов мог распознать своё отражение в карих до глубокой черноты глазах?       Ох, не спешите делать выводы о нарциссической природе побуждений Геннадия, он практически не любуется своим отражением в глазах Харитоновича. По крайней мере не каждый раз. Просто эта связь описывается чуть сложнее, чем удачное стечение обстоятельств.       Ммм, как насчёт аналогии с беззвёздной ночью за городом? Абсолютная чернота, в которую можно бесконечно вглядываться и ничего не видеть. Ни светил, ни туч — одни воспоминания о них.       Итак, сколько монстров из черни уже накинула фантазия?       Туманов деловито провёл по подбородку и положил пальцы на щёки. — Тебе нужно запятые расставить? Могу только интуитивно. Но за это тоже придётся заплатить.       Щеки Кирилла Харитоновича сжимались и растягивались, мешая чётко выговаривать слова, но не держать лицо: — Восмофно фам лофическая офыбка.       Умятые щеки тридцатичетырёхлетнего физика розовели, а историка — бессовестно улыбались. — У-уф, да ты обанкротишься покупать мои услуги, душа моя.       В ответ оскал. — Покупфать?       Тремя секундами позже Геннадий был грубо скручен.       Каким образом? Геннадий задаётся этим вопросом уже несколько лет. Ну, если быть точнее, практически не задаётся, но иногда, когда челюсть больно впирается в стол, а руки заломаны за спину, всё-таки задумывается.       Опревшись на щёку, выглядывает с хитрым прищуром. — Милый мой, — пыхтел он лелейным голосом. — Скидку так не просят. — Скидка меня не интересует. — категоричное возражение в мрачном тоне выглядело угрожающе.       Может не столь достойны упоминания ответные чувства трепетания, но Геннадий скажет, что за эти дешёвые игры продаст родину. Не будем углубляться в условия скидок, но опция такая однозначно есть. И он правда из последних сил держится чтобы не отклячить зад под сиюминутное желание. Накинуть немного стоимости товару с самого начала всё же проверенная тактика.       Идиотская ситуация? Возможно.       Но дальше — лучше! — Ммм, а что тогда?       А тогда плотная ткань в несколько рядов обвила запястья. Прохладная, скользящая, наподобие галстука. Нет, наверяка это он, забытый, закинутый и пришедшийся так кстати. Иногда и Геннадий так себя ощущал — пришёлся кстати, но не суть. Галстук давил не туго, но ощутимо.       Мог и посильнее затянуть, Гена в конце концов не обидчивый.       Ему разве что интересно наблюдать какую тактику предпримет прирождённый стратег, но убогие девяносто градусов человеческих возможностей не баловала обзором. Тем более, что на спине уже лежала рука, непрозрачно намекая, что вольности не приемлемы. В то время как другая, кстати, тихо копалась в боковом ящике.       Глухой щёлк. Ещё один позвонче. И едва звучные шорохи.       Туманов переступил с ноги на ногу.       Крылополев надавил сильнее.       И всё-таки как романтично!       Теорию романтики Геннадия подсластила вторая рука Кирилла Харитоновича, стянувшая с него домашние брюки. Он крайне элегантно провел леденящими душу пальцами по бёдрам, из прихоти заставляя содрогнуться. Серьёзно, такими руками только душу тянуть.       По романтичной логике далее возникает вопрос: горячее ли сердце за этими руками?       Забегая вперёд: вряд ли. Может только в том случае, если топится жизнями невежд, которые не подозревают что масса может превращаться в энергию.       Нет, ну иначе почему Кирилл Харитонович с большим удовольствием пользовался особенностью своего тела и не являл ни единого признака наличия сердца в духовном понимании?       Вопрос в пустоту.       Холодные пальцы, добротно политые скользкой субстанцией, развели ягодицы.       Ощутив эти блядски холодные пальцы внутри, Геннадий рефлекторно напрягся. В общем-то рефлексы предлагали лягнуть, как юный мустанг нерадивого наездника, но он получал своё странное удовольствие от проникновения ледышками бездушного учёного. Мало ведь сказать взбодрился, Геннадий зарядился на девяносто девять процентов и был готов прямо сейчас анализировать информацию в той статье Крылополева, которая поневоле стала затравкой к сексу.       Или нет.       Скорее нет, чем да.       С зажмуренными глазами точно нет. — Интересные… — негромко вступил Гена, когда ощущения потеплели и мышцы разомлели. — Условия. Однако… — Мой коллега объяснит подробнее.       Тут Туманов, поглощённый ожиданием, с уточняющим вопросом нашёлся не сразу.       Впрочем, уточнять — интригу портить.       Вряд ли настоящий коллега Крылополева — какой-нибудь тайный работник спецслужб — вылез бы прямо из-за шторы. По крайней мере Гена просил таких сюрпризов не устраивать. И Харитонович, минуту погодя, согласился(верилось с трудом). И возможно это Геннадий ошибочно судил по себе, но они бы точно не спелись, если бы не были в чем-то похожи.       Так он во всяком случае считал.       Стоило Туманову восстановить дыхание, как ко входу прислонился прохладный предмет. По шкале от промерзлых лапищ Харитоныча до комнатной температуры он был на уровне забытого под открытым окном стакана с водой. Ну, знаете, градусов пятнадцать. Ну, примерно как в слабом холодильнике. То есть как сейчас, в конце сентября, было дома, будьте неладны котельщики и неживой силикон.       “Что за игрушка?” — подумал Геннадий, пытаясь заглянуть через плечо.       “Разбежался” — подумал Кирилл, не давая тому приподняться, уверенно удерживая ладонь на лопатках.       Под адски медленным нажатием продолговатый предмет входил миллиметр за миллиметром. Его рёбрышки хорошо различались чувствительными мышцами, а в умелой руке сводили с ума нескончаемым движением.       Чересчур… медленно и чересчур… ммм, тесно.       Тяжело.

Потрясающе.

      Воздух выдавливался из лёгких с поскуливанием: — Ки… Кир… — Ммм? — пренебрежительный интерес сочился из его уст. Кирилл Харитонович поглощён процессом. Геннадий даже не пытался разлепить глаза, чтобы убедиться в своём предположении. В устройстве мира Крылополева нетерпение безвесно, в его голове как правило упор на качественный результат.       Ребрышки участились — один-два-три-четыре — замер.       Долгое мгновение, заставляющее задуматься о высоком.       Например о том, как прохлада рабочего стола и через ткань раздражала чувствительные соски, а руки и шея ныли от статики. Промедление раздражало на всех уровнях. Привычный дискомфорт сменился недостатком и теперь в общем-то “медленно” становилось вровень с “мало”. — Я… сейчас… — делая перерыв на дыхание, Гена растянул губы в вызывающей улыбке. — Усну. — Мы на середине презентации, — улыбка в голосе, напоминала палаческую. — Держите себя в руках, Геннадий Алексеевич.       Чисто формально Геннадий Алексеевич и держал себя в руках, но стоило игрушке явить способность вибрировать… Держать себя в руках стало слегка(многим) сложнее. За неловким “оу”, слетевшим с языка без ожидания, тело кратко напряглось.       “Мало” стало “мучительно мало”, теперь, ожидаемо, игрушка выходила. Слабые вибрации дразнили, а попытка сбить темп своим движением была пресечена неусыпно бдящим Кирилл Харитоновичем. Он вовсю наслаждался.       С очень грустным, одиночным хлюпом игрушка полностью вышла. В один миг на изнывающее тело обрушилась вся прохлада неотапливаемого дома, и больше не в силах отмалчиваться Геннадий сбивчиво заявил: — Затянуто. Теряется нить повествования. — В таком случае, — слегка удивлённо. — Придётся продублировать.       Для своих привычек Кирилл Харитонович весьма открыто и эмоционально реагировал в диалоге и в этом плане Геннадий Алексеевич был в восторге. Не нравилось ему только то, что Кирилл Харитонович всё ещё тянул.       Нет, не так.       Геннадий Алексеевич был полон праведного негодования и сдерживать его был не намерен. В конце концов договорённости о строго деловых дебатах не было, хоть сейчас топни ножкой и скажи, что предложение фуфло и вообще у соседа в сто крат лучше.       Только накиньте дальновидности и уберите часть про соседа, она явно лишняя. Стоит же понимать, что все действия имеют последствия и сказать-то можно, можно всё, что душе угодно сказать, но огребать придётся. Не то чтобы жизненная необходимость, нет, просто свалить под шумок не получится. Сначала соседа личнуют, потом болтуна на кол посадят. Такие вот Ромео и Джульетта.       И вот самоотверженно настроенный на серьёзную дискуссию Геннадий страдальчески взвывает в голос, когда игрушка входит чуть быстрее, чем смертельно медленно.       Можно подумать, что медлительностью его вынуждают согласиться, но… Да что но? Так и есть.       Сегодня в программе плохой полицейский в шкурке хорошего убедительно уговаривает признать, что трава в пакетике редактура статьи принадлежит скромному Геннадию, а не грубо подсунули. Мол, давай, Геннадий, сдавайся. Трехразовое питание, спорт, книги, постоянное общение с единомышленниками ждут тебя. Окситоцин ждёт тебя, только доиграй, скажи что был не прав, подтверди эту глупую легенду.       Нет?       Ах, вот же он, нелюбимчик подвала спецслужб. Любитель пострадать, с которого толком не взять ничего кроме рецепта кабачковых драников его любимой бабули и горстки разнонаправленных сплетен.       Силиконовая головка задела чувствительное место, сорвав неровный вдох, и, будто стесняясь, пошла на попятную.       Пожалуй с момента, когда голос однажды переходит на высокие звуки, начинается обратный отсчёт и диалоги с собой. Это аксиома. Это Гена проходит практически каждый раз.       Понимаете, когда игры выходят на пыточный уровень и Кирилл Харитонович, как сейчас убирает игрушку и умело выжидает…       Это капитуляция.       Простите, друзья либерал-демократы, у вас классные цели, приятно было поработать, но у Геннадия Алексеевича свои цели. — Думаешь… — он не в силах терпеть дольше трёх осознанных предложений и не в силах в длинные чёткие предложения. — Ятамчтнибдьпойму? — Разумеется поймёшь, моё элегантное создание, — давление между лопаток ослабло, голос за спиной стал ближе, ниже и мурашковей. — Я тебе всё объясню. — Договорились, — взгляд за разгорячённой поволокой, говорил больше чем слова. — Объясняй.       Довольный, Крылополев мазнул губами по скуле, как кисточкой по холсту. Последний штрих на произведении искусства. Растрёпанный, запыхавшийся и едва удерживающийся от открытой мольбы Туманов был по праву его лучшей работой.       Лис в открытой конфронтации с львом заведомо труп и уже дорогой пушниной расстилался по столу. В полном беспорядке он продолжал игнорировать правила наложения цвета. Белые пряди перекрывали чёрные, чёрные — белые и ни разу не смешивались, а губы, покрасневшие, как спелые ягоды какой-нибудь клубники, блестели от солёной влаги, гонимой вновь зажмуренными глазами. В такие моменты Крылополев подумывал о художественном хобби. О холстах, масле…       По его воле игрушка вновь зашла внутрь. Ненавязчиво помуркивая на следующем режиме, рукой Крылополева она двигалась вдвое быстрее. Туманов под его руками вился довольным от поглаживаний псом.       Помните? Лис в открытой конфронтации со львом заведомо труп. С нюансом, что его застали врасплох.       Но подождите!… В самом же деле! Какой уважающий себя лис выйдет в открытую конфронтацию со львом?       Правильно.       Только лис, который подготовился.       И как бы Кирилл Харитонович не хотел взять верх, Геннадий Алексеевич изворачивался ловчее. Захотелось ему скрасить вечер близостью — подобрался, спровоцировал, наслаждается жизнью. Предельно просто и невероятно удобно, и нелюбящий когда в планы вмешиваются Крылополев почему-то вёлся на его фокусы. Может потому что находил хаос элегантным.       Но экспромт это не про него. Планы на вечер, на игрушку и на Геннадия в целом у Кирилла Харитоновича были, и были иные, на другой день. Однако сказать, что он недоволен и таким раскладом, нельзя. Так, в ничтожной степени сетует на свою неготовность к непредсказуемости отдельных особей человеческого вида, пока их выдающийся представитель довольно поскуливает, запрокидывая голову назад.       Ах, да, презентация окончена. — Крутись, — он потянул за плечо, разворачивая лицом к себе.       После результативного окончания пытки Туманов всё ещё дышал неровно. Он потянулся вперёд в поисках опоры и обвил руками своего учёного словно тряпичная кукла с липучками на руках. А давно его руки свободны? Хах.       Почему никто не говорит о том, как приятно просто понимать, что тебе принадлежит человек такого склада? Прозорливого ума, холодных рук и горячего ху... Простите ради бога скудный запас эпитетов, у Гены в голове зациклилась красная строка “Ебать как хорошо”, ему не до опровержения инсинуаций идиотов, которые не понимают ценности полной стыковки желаний. Кому-то хочется больше обходительности, нежностей и обязательно четкого “да”— у Туманова кинки в большинстве своём сходятся с кинками Крылополева. Подошли друг другу как из одной глины вылепленные садомазохисты.       Ах, да, у Геннадия осталось дельце.       Со вдохом, он задвинул ленное марево на второй план и давлением заставил Крылополева двинуться назад до тех пор пока тот не упёрся в диван. Пара настойчивых движений, нелишённых сухой грации, и Геннадий сидел перед его ногами, с долей любования пялясь из-под растрёпанной чёлки. Приятно наблюдать как раздражение, плотно державшееся тучей из-за работы, сменялось на искрящее во тьме вожделение. Кирилл Харитонович был идеален, как неидеальный человек, и Гена видел в этом эталон красоты. А потом, перенаправление энергии в эротическое русло делало из неидеального человека близкого к божеству и… Боже.       Под пристальным ожиданием, прикованных двух звёздных бездн, Геннадий развёл чужие колени по сторонам и занял освободившееся пространство. Прильнул плотнее, чтобы выдернуть рубашку, залезть под неё, почувствовать как напряжены мышцы живота и провести по ним ногтями. Просто чтобы посмотреть как на ничтожные пару секунд его светлые брови хмурятся, а сквозь губы просачивается неровный вдох. Впереди одна маленькая игра, но уж извольте наслаждаться своевольством, коль освободили руки. Ибо Геннадию Алексеевичу жизненно необходимо довести злобного гения до консистенции, где никакой статьи не существует.