Незаслуженно

*** Казуи нетерпеливо шагнул в курилку, на ходу ощупывая карманы в поисках пачки сигарет. От желания поскорее вдохнуть табачный дым горло неприятно саднило — плохой признак, должно быть, — но обращать на это внимание сейчас не хотелось. Сполна почувствовать вину за собственную зависимость и слабость можно будет позже, когда более важные и первостепенные потребности будут удовлетворены. – Добрый вечер, Мукухара. Казуи вздрогнул и, сжимая в руке найденную пачку, поднял взгляд. Шидо стоял в углу, возле пепельницы, привалившись к стене плечом: он, по-видимому, был здесь уже какое-то время. Тонкие пальцы (снова он, как и всегда, в перчатках) сжимали наполовину выкуренную сигарету; а второй рукой он крепко держался за собственное плечо, словно пытаясь от кого-то закрыться. Вскинув брови в узнающем жесте, Казуи мягко улыбнулся ему. – А, Шидо. Привет. Тот во второй раз коротко опустил голову в знак приветствия и кивнул на место рядом с собой, словно приглашая присоединиться. Казуи не стал медлить: прошёл к нему и, рухнув спиной на стену рядом с ним, облегчённо выдохнул. Еле уловимая табачная вонь уже витала в воздухе возле Шидо, и этот запах только разжигал его собственное желание поскорее составить ему компанию в их общем затянувшемся самоубийстве. Зажав сигарету в зубах и сунув пачку обратно, Казуи похлопал себя по карманам. Чёрт, а зажигалка-то где? Разум сразу же услужливо подбросил воспоминание: осталась в камере на кровати, где он бесцельно ею щёлкал и палил топливо в попытке хоть как-то себя развлечь. Казуи разочарованно вздохнул и, вынув изо рта сигарету, повернулся к Шидо: – Эй, слушай… Не найдётся огоньку? Я зажигалку забыл. – Зажигалку… – как-то бездумно повторил Шидо бесцветным тоном, словно не до конца понимая смысл слова; но через пару секунд растерянно моргнул и встрепенулся. – А… Да, конечно. Минуту. Переложив сигарету в свободную руку, он запустил ладонь в собственный карман и, недолго порывшись там, вытащил на свет собственную зажигалку, такую же дешёвую и потрёпанную, как у самого Казуи. Тот чуть заметно усмехнулся себе под нос: что ж, в излишней расточительности надзирателя не упрекнёшь. Шидо, казалось, даже не заметил этого смешка и молча протянул зажигалку Казуи, который её с благодарностью принял. – Спасибо. У тебя которая? – …Зажигалка? – Сигарета, – сегодня он как-то особенно рассеян. – А. Третья. Но я ещё не закончил, – как бы в подтверждение своих слов Шидо отвернулся, поднял взгляд к потемневшему потолку и снова поднёс сигарету к губам. Казуи непонимающе хмыкнул. – Знаешь, ты говоришь так, как будто для тебя даже это — работа. Шидо отстранённо пожал плечами. – Ну… В каком-то смысле так оно и есть. Я же не просто так курю. Казуи вздохнул, но переспрашивать не стал. Эту песню он, к своему сожалению, уже знал от начала и до конца, наизусть. «Я просто хочу навредить себе», — как-то не по себе становилось рядом с человеком, который даже такую простую вещь, как совместный перекур, воспринимал как что-то вроде тренировки, где он обязан выполнить необходимую норму прежде, чем остановится. Только если тренировки призваны укреплять здоровье, этот человек самозабвенно, изо всех сил пытался своё уничтожить. С таким же упорством, с каким делал вообще всё, за что ни брался. Казуи же эти перекуры, похоже, воспринимал совершенно иначе. Как вынужденную необходимость? Определённо. Как приятный отдых? В какой-то степени да. Как заслуженное наказание? Не совсем: это, скорее, что-то вроде дополнительной выгоды. Как возможность провести время с кем-то, кто мог поддержать разговор; кто хоть отчасти его понимал; кто вызывал в груди такое тёплое и терпкое чувство, что сравниться с ним не мог никакой сигаретный дым? Ну конечно. Казуи поджёг сигарету и, отложив зажигалку к пепельнице, закурил. Последовав примеру Шидо, он повернулся к бетонной стене напротив; но, какое-то время поизучав как всегда безынтересный, тоскливый узор на ней, всё-таки сдался и снова покосился на товарища. Шидо сегодня был молчалив. Точнее, таким он был всегда, но сегодня это ощущалось как-то по-особенному. Белый дым витал вокруг него еле заметным, почти что неразличимым облаком. Тусклый, расфокусированный взгляд светлых и умных глаз до сих пор буравил какую-то точку на потолке. Сигарета в его пальцах тлела; он давно не стряхивал пепел, и огонёк почти полностью спрятался за серой толщей золы. Казуи обеспокоенно покачал головой. Обычно начать разговор было куда проще: Шидо либо начинал его сам, либо охотно поддерживал любые попытки Казуи завязать бесцельную беседу. Но сегодня он, видимо, был настолько погружён в собственные мысли, что уже начал забывать о присутствии второго человека в комнате. Стоит ли отвлекать..? – Шидо, – негромко позвал Казуи прежде, чем успел испугаться собственной мысли и передумать. Шидо ощутимо вздрогнул, коротко моргнул и тут же перевёл растерянный взгляд сперва на собственную сигарету — надо же, вспомнил, — и только затем, протянув руку к пепельнице и небрежно стряхивая лишние угольки, на Казуи. – Да? Ты в порядке..? – О чём задумался? – хитро ухмыльнулся Казуи, добродушно прищурившись. – А то ты так смотришь на это несчастное пятно на потолке… Как будто оно тебе лично как-то насолило. Мне аж не по себе стало. Плечи Шидо, прежде напряжённо поднятые, чуть опустились с облегчением, и он издал тихий сухой смешок. Казуи не без удовлетворения отметил, что этот смешок был искренним. – Извини. Я немного задумался. Последнее время много чего происходит. – Это точно, – понимающе закивал Казуи, внимательным, зорким взглядом изучая фигуру Шидо с головы до ног. А вот теперь что-то точно было не так. Дело явно было не только в недавних событиях, но и… в чём-то ещё. Впрочем, есть ли смысл гадать? Казуи и так догадывался, в чём, даже если Шидо пытался лгать. Неосмотрительно с его стороны: лжеца с таким богатым опытом, как у Казуи, перехитрить всё равно не удастся. Забыть то, что он пережил, невозможно. В этом Казуи был уверен. В какие-то дни можно ненадолго отодвигать это на второй план; можно фокусироваться на чём-то более актуальном и важном; можно пытаться жить дальше, конечно; но забыть… Шидо не забывал никогда. Он говорил об этом всего пару раз, совсем недолго и слишком отстранённо, будто нарочно надевая на лицо самую непроницаемую маску из возможных; но Казуи был уверен, что даже когда он молчит — он всё равно помнит. Даже самое нечитаемое лицо не могло скрыть ту ауру лёгкой, но не отстающей ни на шаг, никогда не пропадающей печали, что вечно преследовала его шлейфом, витала вокруг него незримым туманом, какую бы тёплую улыбку он из себя ни выдавливал и с каким бы усердием ни бросался на помощь тому, кто в нём нуждался. Это как табачный запах от курильщика. Если провести с сигаретами достаточно много времени, ты уже от него не избавишься. Он навечно останется с тобой, даже если бросишь, даже если начнёшь чистить зубы по десять раз в день и усердно обливаться одеколоном. Никто не знает, как прогнать этот запах, как только он однажды появился; и остаётся только мириться с ним и учиться его принимать. Впрочем, сам Шидо вряд ли чувствовал эту атмосферу вокруг себя. Может, и все остальные не чувствовали. Может, Казуи был единственным, кто это замечал и чьё сердце каждый раз чуть-чуть щемило, когда Шидо проходил рядом. Последнее, конечно, вряд ли; но одна мысль о том, что Казуи тоже может быть для Шидо кем-то особенным, была приятна. – Шиина совсем плоха, – вздохнул Шидо тем временем, видимо, спохватившись и попытавшись продолжить разговор. – Я делаю, что могу, и жить она будет, но вот стать такой, как раньше… У нас просто недостаточно оборудования и препаратов. Лишние руки бы тоже не помешали, хотя Кашики, конечно, сильно помогает, она всё-таки не медсестра, и… Казуи слушал его вполуха, больше поглощённый тем, как мельчайшие изменения в мимике на вечно собранном, холодном, как гипсовая маска, лице выдавали оттенки его искреннего настроения; как едва заметные жесты красноречиво выводили наружу его мысли; как та самая печальная аура вокруг него становилась чуть гуще, чуть ощутимее, чем обычно, раз уж он позволил части этой печали выплеснуться на свет неприкрыто. Слова важны, конечно; тем более что чаще всего Шидо говорил честно. Но есть разница между тем, чтобы лгать, и тем, чтобы недоговаривать правду. И в этом его тело было намного откровеннее, чем голос. Когда Шидо затих и перевёл взгляд на догорающий окурок в руке, Казуи всё же решился. Шумно вздохнув, он повернулся, откладывая недогоревшую сигарету на край пепельницы, и потянулся к Шидо, взяв в руки его свободную ладонь. Тот покосился на него растерянно, но не дёрнулся и никак не среагировал. Перевернув его ладонь, Казуи осторожно прогладил по её внутренней стороне, от запястья до кончиков пальцев, не прекращая краем глаза наблюдать за изменениями на его лице. Стоило коснуться пальцев, как Шидо чуть заметно поморщился, но руку не отдёрнул. Неужели даже сквозь перчатку чувствует прикосновение так сильно? Холодный, непроницаемый материал перчатки оставлял на коже не самое приятное ощущение, слишком напоминающее о врачебных вмешательствах; и Казуи, нахмурившись, снова перевернул его ладонь и поднёс руку ближе к глазам. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец… Она соскользала на удивление легко, и всего через несколько мгновений Казуи отложил ненужную перчатку к остальным отвлекающим вещам, к пепельнице и зажигалке, и крепче сжал теперь открытую ладонь Шидо. Кожа была почти такой же холодной, как и материал до этого — но теперь хотя бы ощущалась по-человечески. Шидо всё ещё молчал и даже, казалось, задышал чуть тише, беззвучно наблюдая за действиями Казуи. Что-то внутри грызло и требовало немедленно остановиться, сейчас же прекратить, что бы у Казуи ни было на уме — но тот успешно игнорировал этот зов, бережно поглаживая тыльную сторону чужой ладони. Шидо был не против — это главное. А когда он вот так, безмолвно, стоял рядом, словно чего-то ждал, нежность внутри Казуи оказывалась сильнее ужаса и даже сильнее чувства вины. Казуи поднёс его ладонь к губам и оставил невесомый поцелуй сначала на костяшках, а затем на кончиках пальцев. На второй раз Шидо вдруг шумно втянул носом воздух, и Казуи обернулся на него с беспокойством — больно? — но боли на его лице не было; только прежняя лёгкая растерянность, спокойное принятие и та самая эфемерная печаль. Напоследок ещё раз ласково погладив его ладонь, Казуи опустил руку и шагнул вперёд, приобнимая Шидо за бессильно опущенные плечи и утыкаясь лбом ему в висок. Шидо устало выдохнул, чуть обмякнув в его руках, и, словно наконец отмер, поднёс к губам остаток сигареты. Казуи коротко оценил его взглядом: курить там уже было нечего, но он, похоже, не хотел тратить ни одной лишней капли смолы, ни одного лишнего вдоха дыма. Разрушать себя так неутомимо и так добросовестно — в каком-то больном мире этому можно было даже позавидовать. Если неощутимое облако тоски вокруг Шидо имело какой-то запах, это наверняка был запах табака, столь же старательно прогрызающего его лёгкие изнутри. Едкий запах лекарств, необходимых либо Шиине, либо Футе, и потому никогда не покидавших поясную сумку Шидо, выступавшую в качестве карманной аптечки. Бесцветный запах смятой простыни и неглаженой одежды — конечно, у него почти не было времени на то, чтобы следить за собой; и желания, видно, тоже. Горький запах невыносимой усталости и тонкий, такой знакомый самому Казуи — запах груза вины… – Зря ты это делаешь, – вдруг подал голос Шидо спокойным, почти безразличным, но всё-таки сквозящим горечью тоном, и опустил голову на плечо Казуи, смыкая веки и затягиваясь. – Я всё равно этого не заслуживаю. «Я заслуживаю этого ещё меньше, чем ты», — Казуи захотелось усмехнуться, но он благоразумно промолчал: только прижал его чуть крепче к себе и, подняв голову, слепо ткнулся носом ему в волосы, попадая губами куда-то в висок. Шидо еле-еле покачал головой, но даже не попытался вырваться. Казуи незаметно для него улыбнулся. Совсем ничего не понимаешь, да? Шидо ни в коем случае нельзя было упрекнуть в глупости или в невнимательности. Он не был дураком и доказывал это не раз, даже в самых тяжёлых и экстренных ситуациях принимая верные решения. А взгляд его, отточенный улавливать малейшее проявление тревоги или дискомфорта, всегда точно замечал самые крохотные изменения в поведении других заключённых и неизменно вёл Шидо на помощь: облегчить боль, вылечить, выслушать, обнять, подсказать, поддержать и так далее. Казуи не раз испытывал это на себе; и, казалось, от пронзительного светлого взгляда невозможно скрыть даже самые сокровенные волнения. Как оказалось, можно. И даже очень просто. Каким бы зорким Шидо ни был, когда дело касалось чужой боли, он умудрялся с той же лёгкостью игнорировать любые проявления чужой благодарности, чужой признательности, чужой симпатии. Словно бы он существовал только тогда, когда должен был уладить чью-то беду, и исчезал в тот же миг, когда наступала пора принимать чьё-то тепло самому. Подобная слепая скромность сперва казалась Казуи дикой, совершенно непонятной и такой странной — но впоследствии стала лишь ещё одной чертой, вызывающей в нём самое искреннее восхищение и самую нежную привязанность. Скорее всего, Шидо ничего не понимал. Либо считал, что это всего лишь такая попытка поддержать, либо просто ничего об этом не думал. Была, конечно, вероятность, что всё понимал, но делал вид, что нет, стойко терпел происходящее — но эту вероятность Казуи уверенно отметал. Если бы всё было так, это бы значило, что Шидо лжёт. А Шидо не лгал. Казуи был абсолютно уверен, что научился распознавать его ложь безошибочно. Недоговаривание, может быть, и не всегда; но ложь — точно. Ложь о том, что ужинал сегодня; что ни капли не устал; что всё в порядке — всё это, более или менее заметное, следовало одному и тому же паттерну действий, отражалось одними и теми же жестами, выдавалось одним и тем же выражением на лице. Но в том, что делал Шидо сейчас, не было лжи. Только искреннее непонимание и искренняя благодарность. Так что он наверняка ни о чём не подозревал. Даже когда Казуи заходил так далеко, как сегодня. Что-то подсказывало, что вряд ли бы он что-то заподозрил, даже если бы Казуи сдался полностью, если бы делал всё, чего ему хотелось — исступлённо тёрся об него, как ласковый кот; касался в десятки раз чаще; осыпал поцелуями немыслимо красивое лицо; да даже признавался бы напрямую. Достучаться до Шидо в плане чувств было невероятно сложно; и потому Казуи приходилось самому ставить себе границы и не пересекать черту, которую Шидо, вероятно, не хотел бы, чтобы он пересёк. Впервые в жизни Казуи не хотелось быть эгоистом. Не хотелось требовать, не хотелось брать без остатка… Ладно, конечно же, это ложь. Хотелось, ещё как. Хотелось, чтобы его обнимали, хотелось чужих поцелуев, хотелось романтических глупостей и серьёзных, подходящих возрасту признаний. Хотелось, чтобы всё это делал он. Но впервые в жизни он был готов, не теряя надежды, ждать столько, сколько потребуется. Отдавать самому, пока это было допустимо, и ничего не просить взамен. Был готов делать что-то, чтобы он стал хоть немного счастливее, даже если это «что-то» было понято категорически неправильно. Шидо уже позволял ему многое, даже если не делал этого сам. Шидо уже принимал то, что Казуи хотелось ему дать — заботу, которая изредка чуть приглушала сквозящую в нём печаль. И этого пока что было достаточно. Чуть опустив голову, Казуи оставил ещё один осторожный поцелуй возле его скулы; Шидо даже не двинулся. Плохо ли так пользоваться этим непониманием? Вряд ли. Шидо ни разу не сказал и не подал сигнал, что возражает. Он просто принимал это с такой же слабой растерянностью и благодарностью, с какими принимал любые другие знаки признательности от других заключённых. И это проблемы Казуи, если он вкладывал в эти знаки немного больше смысла. – Заслуживаешь, – наконец ответил Казуи негромко и, мысленно вздохнув, всё-таки отстранился и выпустил его ладонь. За то время, что он её сжимал, она немного потеплела — будто само тело Шидо только так понемногу вспоминало, что оно тоже принадлежит живому человеку. Шидо неопределённо дёрнул плечом — неверие — и, подняв голову и выпрямившись, обернулся, чтобы убрать окурок. – У тебя сигарета потухла. – Да? – Казуи тоже повернулся к пепельнице и с наигранным сожалением цокнул языком, оглядывая забытую сигарету. Та действительно затухла, не догорев и до половины. – Вот чёрт. Одолжишь зажигалку ещё раз? – Конечно, бери, – Шидо протянул руку за перчаткой, и Казуи обеспокоенно вскинул брови. – Можешь потом вернуть, как закончишь. – А ты что, уже уходишь? – Ну да. Моя всё, – Шидо кивнул на пепельницу с несколькими окурками. Потакать собственным желаниям в таких болезненных вещах неправильно, но всё-таки… – Надо же. Сегодня всего три. Всё-таки бросаешь? – Казуи весело ухмыльнулся, зажав сигарету в зубах и поднося к опалённому кончику огонёк. – Три..? – Шидо рассеянно распахнул глаза, бросил ещё один короткий взгляд на пепельницу, видимо, пересчитывая, и беззвучно охнул.  – Да что ж такое… Прости, я сегодня и правда не в себе. Сбился со счёта, думал, больше… – он снова потянулся рукой к карману, намеренный наверстать недостающее. – Да погоди, – фыркнул Казуи, и ладонь Шидо застыла в воздухе. – Хватит тебе, серьёзно. Раз сбился со счёта, значит, на сегодня уже достаточно. Шидо несогласно покачал головой, прожигая Казуи непонятным взглядом. – Если так хочешь ещё смолой подышать — лучше просто постой со мной, поболтай. Старику всё равно одному скучно, – Казуи с самым невозмутимым видом протянул Шидо ладонь. – Только больше не кури сегодня. Ты и так уже на себя не похож, Шидо. Ты нам ещё нужен живым. – Значит, не зря стараюсь, – сухо, но более расслабленно усмехнулся Шидо — снова искренне, — и нерешительно сжал протянутую руку, сунув перчатку, которую так и не успел надеть назад, в карман. Казуи удовлетворённо ухмыльнулся сам себе уголком губ, поглаживая его пальцы, и глубоко затянулся. Хотелось думать, что его собственная аура печали — или, скорее, вины — укрывается от Шидо так же успешно, как и остальные ненужные эмоции. Когда-нибудь ты непременно догадаешься. Но, надеюсь, это будет потом.