As Fate would have it

В последние недели Шанкс бесчисленное количество раз задавался вопросом, не преследует ли его судьба. Благодаря старым сказкам Рэйли на ночь он знал, что существует нечто, называемое реинкарнацией. Согласно некоторым религиям, после смерти душа каждого человека перерождается в теле нового живого существа, и этот круг может продолжаться тысячи лет, пока не будут искуплены все грехи, совершенные в прошлых жизнях. Только тогда окончательно очищенная душа будет достойна попасть на небеса, где ей суждено остаться навсегда. Однако то, что должно было стать интересной и поучительной сказкой на ночь, едва не превратилось в рискованный философско-религиозный диспут, когда маленький Шанкс откровенно спросил: — А если мы будем рождаться снова, и снова, и снова, и снова… — Ты высказал свою точку зрения, малыш, — вмешался Рэйли. — …тысячи лет, разве это не означает, что мы уже бессмертны с самого начала? Рэйли слишком поздно понял, что недооценил логическое мышление детей: для них дедукция — это как камень, который падает совершенно перпендикулярно земле и, если во время падения он обо что-то ударяется, то просто проходит сквозь него, а не отскакивает назад. Осознав, что попал на скользкую дорожку, Рэйли предпочел быстро отступить: — Честное слово, это уже пища для размышлений! Нам следует поговорить об этом, но в другой раз: сейчас уже поздно, и нам всем пора спать, — сказал он с улыбкой, пусть и под другой раз он имел в виду никогда, если мне будет дозволено выбирать. Шанкс, чувствуя, что здесь кроется какой-то подвох, пытался настаивать: — Но… — Спокойной ночи, дети, — оборвал его первый помощник, закрывая дверь каюты. — Может, на небесах всё по-другому. Может, там всё совсем иначе? — только и сказал маленький Багги, собирающийся отплыть в страну грез. — Может, там можно отдохнуть. Прожить столько жизней — это, наверное, утомительно. — Вечно отдыхать — скучно, — упрямо пробормотал Шанкс несмотря на то, что заметил, как Багги просто уснул. Последующие годы не внесли никакой ясности в загадку этой двухуровневой вечности. Честно говоря, Шанкс мало времени уделял религии: будучи юнгой великого Гол Д. Роджера, он очень рано усвоил, что жизнь пирата сосредоточена на настоящем моменте, а не на том, что может случиться после смерти. Рыжий мальчик даже не был уверен, что этот вопрос его касался: по словам Роджера, он родился в Вест Блю, а реинкарнация лежала в основе некоторых религий Сауз Блю. Достаточно ли родиться в другом море, чтобы душа человека следовала другим правилам? Задумывались ли об этом боги или для них всё было едино? Представления о загробной жизни, которые Шанкс создал в своем воображении, были настолько общими, насколько это вообще возможно; единственное, что привлекало его в реинкарнации, — это перспектива иметь достаточно времени для сотен тысяч приключений. В результате все мысли о религии были отброшены на несколько лет, пока Шанкс изучал все, что только можно, о том, как стать знаменитым пиратом. Его жизнь была здесь и сейчас, вместе с Багги, как и должно было быть всегда. Такая вечность ему нравилась. А потом случилось нечто ужасное: самый страшный кошмар Шанкса сумел проникнуть в реальную жизнь, заразив все мысли мальчика. Он принял человеческий облик, но всё равно был таким же пугающим, как монстр, рожденный галлюцинацией. Несколько дней Шанкс продолжал глупо надеяться, что этому есть другое объяснение — скоро он откроет глаза и наконец проснется по-настоящему, в мире, куда кошмар никогда не вторгался. Возможно, всему виной какая-то болезнь, вирулентная лихорадка, которая держала его разум в заложниках самого большого страха, пока Шанкс лежал в бреду в своей постели, на грани жизни и смерти. Он знал, что ему не повезло. Он просто придумывал себе сказки, как это делал Рэйли, когда они с Багги были детьми. Видимо, хорошо, что Шанкс стремился стать пиратом, потому что рассказчик из него был никудышный: как он ни старался, ему с трудом удавалось убедить себя в том, что он по умолчанию получит счастливый конец, как он всегда думал. Теперь он знал, что ему придется очень много работать, чтобы заслужить его. Вопрос в том, будет ли этого достаточно? Роджер учил его, что пират — единственный творец своей судьбы, но, став явью, кошмар поставил этот принцип под сомнение. Роджер не мог солгать, поэтому во всем должно быть был виноват Шанкс — он был слишком неопытен и слаб, чтобы держать курс на будущее, к которому всегда стремился. Возможно, мальчику не суждено было стать пиратом, известным на весь мир, человеком настолько сильным, что он мог склонить саму Судьбу в угоду своим целям. Судьба. Какое сильное слово, часто используемое, но редко постигаемое. В последнее время Шанкс всё чаще стал задумываться о ней. Возможно, он был не совсем виноват в том, что его жизнь оказалась под напором ветра. Должно быть, судьба встала на пути, потому что теперь история Шанкса была совсем не такой, какой бы он её написал. Багги влюбился, но не в него. Вместо него он влюбился в Дракуля Михоука — Охотника на Дозорных. Рыжий юноша все думал, чем же он заслужил такое несчастье. Концепция реинкарнации возникла в его голове почти сразу, так же естественно, как пузырек воздуха, поднимающийся на поверхность. Должно быть, Шанкс вызвал гнев чего-то гораздо более сильного, чем он сам. Ей-богу, за пятнадцать лет он не совершил ничего настолько ужасного, чтобы заслужить разбитое сердце еще до того, как смог отдать его Багги… следовательно, его грех должен был уходить корнями в прошлую жизнь. Это было единственное возможное объяснение. Судьба давно разозлилась на Шанкса и теперь хотела отплатить мальчику с процентами. Несправедливо было страдать из-за какой-то ошибки, которую он даже не помнил, как и размышлять о ней было слишком большой тратой времени. Единственное, на чем нужно было сосредоточиться, это убедиться, что Багги забудет о Михоуке как можно скорее, и Шанкс был готов сделать все, чтобы добиться этого. А пока он будет сносить боль молча. Ожидание будет причинять страдания, но всё окупится, потому что в конце концов Багги откроет глаза и увидит его — Шанкс верил в это с гранитной убежденностью, достойной члена команды Гол Д. Роджера. Его упрямство вызывало восхищение и трогало, как и изобретательность, с которой он каждый день находил множество способов осуществить свой мастерский план. Несмотря на свою неопытность, Шанкс понял, что для завоевания сердца небольшие жесты привязанности имеют гораздо большее значение и зачастую больший эффект, чем откровенные признания в любви. Что ж, это вполне его устраивало: угрожающее присутствие соперника постоянно заставляло его волноваться, но все же не настолько, чтобы открыто признаваться в своих чувствах. Он не был готов играть в эту игру с пустыми руками, и, слава богу, Багги тоже. Шанкс слишком хорошо знал своего лучшего друга, чтобы сомневаться: несмотря на то что Багги был шумным подростком с гистрионными* наклонностями и безумной жаждой внимания, в душе он был застенчив. А еще он был невероятно не уверен в себе, ведь за маской милого, бедного Багги скрывалась живая коллекция контрастов, и сердце Шанкса болело за него еще сильнее. Так или иначе, но этот кошмар должен был закончиться. Багги должен был излечиться от этой глупой влюбленности благодаря любви Шанкса — самому лучшему из лекарств, которое со временем даже сможет придать Багги уверенности в себе, которой ему так не хватает. Когда он увидит, как сильно я его люблю, то поймет наконец, что он ценнее любой драгоценности. После этого рыжий принялся за работу. Всякий раз, когда кок готовил одно из любимых блюд Багги, Шанкс придумывал предлоги, чтобы отдать часть своей порции другу: у него не было аппетита, он только что вспомнил о небольшом — и совершенно выдуманном — долге, а еще лучше, он предлагал обмен, который был слишком выгодным, чтобы Багги мог отказаться. Услужливость не ограничивалась едой, но включала и ситуации, когда им приходилось вместе чистить палубу или выполнять какую-то другую работу, — Шанкс находил способ сделать самую скучную часть, но без перебора, чтобы не выставить Багги бездельником. Короче говоря, он научился работать за кулисами так, чтобы в центре внимания всегда оставался его друг: он хотел, чтобы все хвалили Багги за его преданность, веселый нрав, точность в завязывании узлов или метании ножей, верность Роджеру. Всё, что угодно. Скажем, если бы кто-то похвалил Багги за то, как он дышит, Шанксу было бы не к чему придраться. Он и сам не упускал случая похвалить другого юнгу — больше, чем когда-либо прежде, но всегда осторожно, чтобы не выдать себя. — У тебя такие мягкие, блестящие волосы, — сказал он однажды вечером, уговорив Багги расчесать его только что вымытые пряди. — Они очень красивые. — Ага, конечно. Они настолько великолепны, что лучше бы я их отрезал и продал мастеру по изготовлению париков, хоть заработал бы, — сухо рассмеялся на это другой мальчик. Видите? Неуверенный в себе до мозга костей. Багги ненавидел цвет своих волос почти так же сильно, как и свой нос, к неудовольствию Шанкса, который считал обе черты весьма экзотичными и чертовски милыми. — Почему ты так говоришь? Любой бы захотел иметь голубые волосы, как у тебя. — Отлично! Тогда пусть заплатят. Зубцы расчески продолжали нежно скользить по длинным волосам, а Шанкс в это время нервно жевал нижнюю губу. Было довольно трудно хвалить Багги, когда он так себя опускал: обычно Шанкс стукнул бы его по голове и сказал, чтобы тот прекратил нести чушь, но сейчас его план диктовал более мягкий подход. — Ты бы и вправду состриг их? — Я бы сбрил их хоть сейчас. Рука, державшая расческу, остановилась. Сердце Шанкса колотилось в зловещем ритме, как барабаны вражеской армии. Мальчик уставился на спину Багги, хотя перспектива потерять эти великолепные волосы затуманила его зрение, как это бывает, когда человек борется со слезами. Он сглотнул, преодолевая комок в горле. — Ты бы не осмелился. — Черт, Шанкс! — Воскликнул Багги, вскидывая руки в раздражении. — Они странные и… как у девчонки! — Кто это сказал? — Я! Нет, это сказали незнакомцы, когда мы шли по улице какой-то деревни, занимаясь своими делами. Это никогда не было правдой, но случалось достаточно раз, чтобы ты поверил этим ублюдкам и с тех пор прятал волосы под шапочкой. — Ты не прав! — Запротестовал Шанкс, заставляя себя возобновить расчесывание волос друга. Я должен спасти эту красоту. Глупый Багги, преступление даже думать о том, чтобы состричь такие волосы! — Твои волосы синие, как море, по которому еще никто не плавал. Они мягкие и блестящие, как шелк, сотканный русалками. От злости, которую испытывал Шанкс в этот момент, он не заметил, как Багги наконец зашептал, и его голос зазвучал тревожно: — Вот именно. Ничего такого, чего бы хотел мужчина и пират. — Я был бы счастлив иметь голубые волосы, — Шанкс настаивал, и искренность капала с его слов гуще, чем мед с разбитых сот. — Я бы носил их длинными и распущенными, чтобы солнце целовало их каждый день, и весь мир знал бы меня как Мореволосого Шанкса. Это было бы очень крутое имя для пирата! Снова тишина. На этот раз Шанкс заметил. — Мореволосый Багги звучит еще лучше. — Больше похоже на название шампуня! — наконец-то хихикнул Багги. Шанкс фыркнул, притворившись обиженным, чтобы его друг снова рассмеялся: — Ладно, умник, я никогда не говорил, что придумывать прозвища — моя сильная сторона. Нам придется поработать над этим. Ухаживать за Багги было не всегда легко, но сдаваться было не в характере Шанкса: отказ от поисков One Piece был бы менее болезненным выбором. Ему нравилось быть таким милым со своим другом, и он уже жалел, что не начал раньше. Может быть, тогда Багги не увлекся бы членомордым, увиденным на плакате о вознаграждении. Не будь ситуация столь серьезной, парадокс рассмешил бы Шанкса: его неуверенный в себе Багги испытывал… чувства — одна мысль об этом вызывала отвращение к Морскому Охотнику, якобы сильнейшему фехтовальщику, который, несмотря на юный возраст, заслужил внушительную награду и ненависть дозора. Они находились на столь далеких друг от друга уровнях, что принадлежали к разным мирам. Как Багги мог этого не видеть? Как будто этот идиот растратил всю свою уверенность в себе, чтобы влюбиться в последнего человека, который мог полюбить его в ответ. Действительно нацелился на луну. С тех пор как он узнал о зловещем влечении Багги к Дракулю Михоуку, Шанкс сравнивал своего соперника с жуткой луной, такой же желтой, как его глаза, — явным предвестником трагедии. С течением времени он находил и другие сходства, куда менее поэтичные, но способные подогреть его глубокое презрение. Вундеркинд в фехтовании, этот парень? Умоляю! Размер его оружия должен был компенсировать что-то интимное, кроме отсутствия хорошего вкуса, о чем свидетельствовали бакенбарды мистера Блядские Глаза. Был ли он действительно красивым мужчиной с темным обаянием? Нет, дамы и господа присяжные: он был настоящим позером! Он был настолько бледен, что Шанкс не исключал возможности того, что кровь в организме этого ублюдка появилась только после обильного ужина поздней ночью. Сам Багги пропустил мимо ушей замечание по поводу внешности мечника. «Я имею в виду, он такой… горячий», — эти слова открыли Шанксу ужасающую правду и теперь были впечатаны в память, как предупреждение прорицателя. По скромному мнению Шанкса, красота соперника была такой же обычной, как собачьи экскременты: количество пиратов, выбравших мрачный стиль, чтобы привлечь к себе внимание, было просто смехотворным. Расстегнутая рубашка, темные цвета и грозный взгляд? Все это мы уже видели, все это уже было, и все это было отклонено во всех возможных вариантах. Багги, напротив, был редким красавцем, созданным для того, чтобы его заметил достойный ценитель. У такого придурка, как Охотник на Дозорных, эстетическое восприятие было противоположным тому, которое требовалось Багги. Серьезно, этот синеволосый комочек неуверенности нужно было защитить от Дракуля Михоука. Мечник был плохим кандидатом даже в качестве романтической гипотезы, и фантазии Багги разбились бы вдребезги, как только они коснулись бы реального мира. Шок принес бы ему огромную боль, и Шанкс сделает все, чтобы его друг не поплатился за такую глупую ошибку. Всё, в том числе и быть мелочным по отношению к самому Багги, но только в достаточной степени. Как уже было сказано, хрупкость самооценки друга очень огорчала Шанкса: мальчик был уверен, что, если бы он сам скрывал — плохо скрывал — столько комплексов, он бы страдал меньше, чем наблюдая, как Багги мучается каждый проклятый день. Он не мог понять, как другой юнга мог быть настолько слеп, чтобы не видеть себя таким, какой он есть на самом деле. Почему Багги сомневался, что сможет стать знаменитым пиратом, когда все качества великого человека уже проявлялись в нем, как крепнущий росток? Это была загадка, и, возможно, Шанкс никогда не разгадает ее, но это было неважно: ему оставалось только поддерживать Багги, и однажды, совсем скоро, ростки вырастут в такие большие и красивые растения, что их увидит даже его друг. Однако с тех пор, как на сцене появился Дракуль Михоук, Шанкс начал использовать неуверенность Багги в своих интересах. Это нужно было сделать ради Багги, и, в конце концов, не стоило отвлекаться на чувство вины из-за такой мелочи. Шанкс ведь не делал ему больно. Он никогда бы не сделал ничего подобного своему дорогому другу, он просто немного затенял ростки, вот и все. Например, во время сильного дождя Багги поскользнулся на палубе и упал прямо на лицо. Само собой разумеется, его нос смягчил удар и стал еще краснее, чем обычно. Некоторые члены экипажа посмеялись, но добродушно, потому что этот внезапный занос был золотом комедии. У них не было намерения унизить Багги. Очевидно, мальчик всё неправильно понял. — Над чем вы смеетесь?! — Закричал он, его лицо было ярко-красным, как и его больной нос, который он прикрывал руками, как дева прикрывает свою обнаженную грудь. — Вы что, никогда не видели, как идет кровь из носа?! Это была провидческая случайность. Шанксу пришлось настоять на том, чтобы Багги позволил Крокусу осмотреть его, но его мысли уже были заняты работой. Проследив взглядом за руками доктора, он позавидовал старому пирату: несмотря на их связь, Багги никогда не позволял ему прикасаться к своему носу. Конечно, они всегда были дружны, и, по меньшей мере, между ними двумя допускались самые крепкие объятия и редкие небрежные поцелуи в щеку, но один единственный раз, когда Шанкс осмелился погладить друга по носу, закончился получением в награду оплеухи. В лазарете Багги продолжал ворчать на членов экипажа, которые смеялись над его носом. Крокус решил не поправлять юнгу, зная по опыту, что это бесполезно. Оставшись один на один, Шанкс обнял своего друга, ни словом не обмолвившись о беззвучных слезах, бегущих по разгоряченным щекам мальчика. — Они просто не понимают, — сказал он вместо этого. — Им не хватает чувствительности. — Ш-шанксдиот… — Да, это так. Но позволь мне кое-что тебе сказать, — Шанкс посмотрел Багги в глаза и улыбнулся так мило, что никто бы не заподозрил, что он что-то скрывает. — Неважно, что другие смеются над тобой. Даже если твой нос станет еще больше и краснее, я всегда буду считать его красивым. — Это не… — Клянусь, Багги! Весь мир может считать его странным, но я — нет. По спине второго юнги пробежала легкая дрожь. Его плечи напряглись под руками Шанкса. Через некоторое время Багги удалось спросить: — А если бы ты был на моем месте, ты был бы так же уверен? — Я бы гордился таким лицом, как у тебя! — Под не совсем убежденным взглядом друга Шанкс быстро добавил: — Ты единственный в своем роде! Посмотри на меня — рыжий с веснушками. Таких, как я, можно найти в каждой деревне! Наконец Багги хихикнул. — Нет, Рыжий. Я действительно бы не смог, — вздохнул Багги. Шанкс поздравил себя: ему удалось развеселить друга и в то же время еще глубже вбить в его голову сомнение в том, что его красный нос действительно является универсальной мишенью для шуток. Шанкс не стал прояснять недоразумение, объяснив, что их товарищи по экипажу посмеялись бы над любым, кто упал лицом вперед, как над старомодной сценкой. Он не стал преуменьшать непреднамеренный комический потенциал носа своего друга, заявив, например, что только придурки могут находить его смешным — напротив, он завуалированно указал пальцем на всех, кроме себя. Весь мир может считать его странным… — сказал он, словно подозревая, что это уже горькая реальность — …но я — нет. Весь мир — это множество людей. Даже проклятый Охотник на Дозорных был в этом числе. Эти фальшивые заверения были лучшим способом, придуманным Шанксом, чтобы напомнить другу, что, возможно, очаровательный Дракуль Михоук не проявит интереса к такому, как он. Ведь был риск, что он окажется идиотом, который будет смеяться над Багги. С течением времени Шанксу часто удавалось успокоить друга другими подобными замечаниями, которые Багги принимал так, словно это были случайно найденные монеты, но на самом деле они были такими же двусмысленными. Шанкс понимал, что ведет себя как придурок, — его поведение было идеально рассчитано, — как понимал и то, что у него будет все время мира для угрызений совести, когда его миссия будет выполнена. Важно было избавить Багги от гораздо более глубокой боли. Шанкс обнаружил, что у него есть талант к самобичеванию. Казалось, все идет своим чередом: небольшой толчок здесь, еще один там, план срабатывает. Багги, казалось, смотрел на него по-другому: его взгляд был более долгим и тяжелым от чего-то, что заставляло сердце Шанкса трепетать, как крылья колибри. Ему и в голову не приходило, что он может совершить ту же ошибку, что и Багги или любой другой влюбленный подросток — слишком сильно надеяться, до такой степени, чтобы видеть вещи такими, какими они не являются. Несмотря на все усилия Шанкса, его друг никак не мог забыть о своей влюбленности. Это стало ясно внезапно и тогда, когда юнга меньше всего этого ожидал, как, наверное, и должно было происходить при подобных откровениях. Это действительно было похоже на космическую шутку, на огромное «Пошел ты, Шанкс» от Судьбы. Идея реинкарнации снова вторглась в сознание мальчика, сильнее, чем когда-либо, и страх охватил его, как мошки тухлую еду. Серьезно, что, черт возьми, он сделал в своих предыдущих жизнях, чтобы заслужить такое? Должно быть, он убил кого-то очень важного, разрушал города, сеял ужас, менял ход истории к худшему, как… Век Пустоты! А что, если…? Да, в этом был бы смысл. Однако это не помогло бы Шанксу защитить себя от того, что ему пришлось пережить сейчас. Как бы ни облажались его прошлые сущности, наказание было слишком жестоким для пятнадцатилетнего юноши, мечтавшего стать пиратом. Свидетельство тому — таверна, где пираты Роджера остановились, чтобы впервые после нескольких недель в море поесть на суше. Дракуль «Соколиные Глаза» Михоук, Охотник на Дозорных, величайший фехтовальщик всех времен и народов, вошел в таверну спокойной, уверенной походкой, не глядя по сторонам, но заметив всё, что ему было нужно. Он был из тех людей, у которых всегда есть цель, но выражение его лица было скрыто хронической скукой по отношению ко всей вселенной. Судьба, как оказалось, не просто конфликтовала с Шанксом. Она прочно точила на него зуб.*