style d'amour pervers

he builds a bridge, and i try to burn it to the ground.

吸引力。情懷。嘗試。

binfire — wave to earth

Четвёртый год.

Март, 2019.

      Все два месяца каникул его не покидали мысли о нелепом первом поцелуе, что случился в раздевалке в последний учебный год. Добивали, вероятно, посты Ёнджуна на его аккаунте, где тот нарочито сладко надувал свои пухлые губы, словно отправляя воздушный поцелуй наблюдателю. Бомгю сглатывал каждый раз, припоминая настойчивость чужих губ и своё удивительное подчинение.       Чхве Субин, что так часто начал проводить с ним время, будучи самым близким соседом, легко подмечал рассеянность своего друга, игриво протягивая: «Бомгю-я, ты что, влюбился?», жаля в самые потаённые страхи. А Кан Тэхён, напротив, покорно отмалчивался, не желая ставить друга в неловкое положение. Рассказывать, что произошло на самом деле, Бомгю не собирался, да и друзья в это не лезли, тактично позволяя ему самостоятельно выбирать: рассказывать что-то или нет.       Теперь, став ещё старше, Бомгю ходил в академию самостоятельно, каждое утро окончательно просыпаясь от холодных потоков утреннего ветра. Субин и Тэхён предпочитали приходить за пять минут до звонка на урок. Бомгю же приходил за час, старательно избегая компании Чхве Ёнджуна. Одну парту Бомгю делил с Субином, что решил перевестись из первого класса в их третий, дабы проводить больше времени с лучшими друзьями. Ёнджун в большинстве случаев пренебрежительно оглядывал своё место, занятое другим человеком, словно завидуя, а Бомгю предпочитал не обращать на него внимания, избегая любых разговоров.       Утренняя заря окрасила здания-близнецы, и Бомгю встретился с ними. За четыре года вид стал до ужаса родным для него, и он, как обычно, находил его до безумия эстетичным, иногда поглядывая чуть в сторону, в ожидании, когда красный свет светофора сменится на зелёный. Внезапно незнакомец подошёл к нему сзади и с силой потянул за собой с пешеходного перехода за здание-близнец академии балета, отчего у Бомгю слегка закружилась голова. Он пришёл в себя в момент, когда рядом с ушами донеслась пара хлопков ладоней о кирпичную стену и чужое приглушённое гортанное рычание.       — Тебе не надоело бегать, а, Чхве Бомгю?       Знакомый голос отрезвил, и Бомгю поднял глаза, встречаясь с чёрной шпинелью. Ёнджун стоял прямо перед ним, своим телом прикрывая от внешнего мира. Отчего-то настроение резко поднялось, да и Чхве Ёнджун выглядел до ужаса забавным. Его ноздри зло раздулись, а отросшие за пару месяцев волосы щекотали лоб. Будущий премьер корейского театра набрал в росте, что было ожидаемым: через полгода ему исполнится шестнадцать лет.       — В каком месте я от тебя «бегаю», Ёнджун-хён?       Язвить хотелось до безумия, и Бомгю своих желаний не сдерживал. Хотелось так же, как и Ёнджун, забраться под его кожу, электрическими ударами поражая самые чувствительные места.       — Мы не друзья, чтобы я каждый день разговаривал с тобой.       Грудная клетка сжалась, когда злобный смех достиг сознания Бомгю. Он поднял брови, не понимая, почему Ёнджун смеётся, вместо того, чтобы злиться. Тому было забавно, как парень пытался подражать ему. Он наклонился ниже, вглядываясь в напуганную яшму. То, каким миленьким стал Бомгю, невероятно раздражало. Загнанный между двумя собственными руками, он съёжился, избегая запретной близости.       — Ты прав, нам не стать друзьями. — Ёнджун вызволил его из рук-ловушек, откачнувшись назад с ухмылкой на лице. Он и сейчас победил в их импровизированной войне. — Просто хотел сказать кое-что, но ты так старательно избегал меня.       Бомгю насторожился. В его голове сразу же всплыл эпизод из недавно просмотренного фильма, где главный герой мужчина признавался в любви, используя те же самые слова. Он не был гомофобом, напротив, уважал персон нетрадиционной ориентации. Однако остальные мальчики часто насмехались над Ли Ёнбоком, что подкладывал нелепые записки Хёнджину. Отчасти Бомгю было его жаль, но он не мог показать этого в полной мере.       — Нет, не надо признаваться мне в любви! — Бомгю пошёл на опережение, выкрикнув это с закрытыми глазами. — Я не такой! Этот поцелуй ничего не значил!       Ёнджун удивлённо округлил глаза, а рука сама собой потянулась к губам, чтобы прикрыть еле заметную улыбку. Бомгю открыл глаза и встретился взглядом с Ёнджуном. Стало предельно очевидным, что он ошибся, и тот имел в виду совсем другое. Казалось, Чхве Ёнджун и сам не хотел говорить о произошедшем, что устраивало обоих. Ситуация была комично-глупой, но Бомгю постарался выкрутиться из этого недоразумения.       — Ты не это имел в виду? — Бомгю отвёл взгляд и постарался сохранить спокойствие. — Тогда что ты хотел мне сказать?       — Хотел сказать, чтобы ты пришёл на репетицию вечером.       Ёнджун ухватился за лямку рюкзака на плече и съёжился, когда ветер подул чуть сильнее.       — Большинство ребят, которые были в списке, не пришли, и репетитору не хватает людей.       — Разве можно вот так просто приходить на репетиции?       Бомгю искренне удивился. Это было похоже на нелепую шутку или даже коварный розыгрыш. Он всё ещё не мог поверить в доброту Ёнджуна, стараясь найти в каждом его слове злобную уловку.       — Просто приходи. Я буду ждать тебя.

---

      Хоть Бомгю и не обещал ему, что придёт, но это сладкое «Я буду ждать тебя» вселило в него некую обязанность. Верить Ёнджуну не хотелось, но он выглядел очень искренне и правда стоял у репетиционного зала совсем один, иногда поглядывал на телефон, проверяя время, и ждал. Бомгю подошёл ближе, и на секунду на чужих губах замерцала улыбка, быстро оборвавшаяся нахмуренными бровями.       — Ты опоздал на минуту, — прошептал Ёнджун, мягко заталкивая его в репетиционный зал.       Бомгю не успел ответить, ибо его внимание привлёк размер основного репетиционного зала. По периметру располагался круговой балкон, на котором сидели ребята помладше и наблюдали за репетицией, а третью часть занимало зеркало, прикрытое шёлковой шторкой. Под балконом был небольшой пьедестал, где сидели преподаватели, репетитор, чьего имени Бомгю так и не узнал спустя столько лет, и ректор академии. Чжан Хёнсу был, как всегда, одет в классические чёрные брюки, а его волосы уложены по бокам, обрамляя изящное лицо. Хёнджин чем-то отдалённо напоминал ректора, может быть, его проницательным взглядом и яркой улыбкой.       Во время репетиции Бомгю, в отличие от остальных ребят, не сидел на месте — почти незаметно для остальных заучивал танец крысиного короля из балета «Щелкунчик». Возможно, он и не попадёт в основной состав, но зато будет знать порядок танца. Он наблюдал за Ёнджуном, не забывая постепенно заучивать движения, однако восхищаясь его точностью и изяществом. Танец Щелкунчика, идеально подходящий парню, окутывал его, словно второй кожей. Ёнджун чувствовал музыку, высоко прыгал и делал повороты, будучи безумно уверенным в себе. Он передавал это ощущение Бомгю, вдохновляя его продолжать учить и смотреть, не отводя взгляда от Ким Сону. В отличие от Ёнджуна, движения Бомгю в углу репетиционного зала казались неуклюжими и немного нелепыми, однако в перерывах он искоса поглядывал на бальника, словно оценивая. Бомгю поднимал и опускал подбородок, будто спрашивая, в чём дело, но в ответ получал лишь покачивания головой из стороны в сторону. Ёнджун, по всей видимости, был не шибко доволен качеством труда, поэтому Бомгю интерпретировал покачивания головой как «Ничего, балбес бездарный. Хватит пялиться».       Сону слишком часто ошибался в порядке танца и иногда сталкивался с Ёнджуном плечами. Бомгю заметил, что его лицо обычно было бесстрастным во время танца, но каждый раз, когда это происходило, парень хватался за плечо и хмурился, одаривая Ким Сону явно недоброжелательным взглядом. Репетитор часто делал Сону замечания, но из раза в раз ошибки повторялись до тех пор, пока не раздался рык мистера Чжана: «Довольно!», заставив концертмейстера вздрогнуть и прекратить игру.       — Ким Сону, — начал ректор, медленно спускаясь с возвышения. — Я могу понять, когда у человека нет музыкального слуха, но, кажется, у вас проблемы и с обычным.       Он был не в духе: хмурился и пристально смотрел на своего студента, устав от вечных замечаний и отсутствия любого исправления ошибок. Сону опустил голову и уставился на свои ноги, стыдясь происходящего. Бомгю было искренне жаль его: все видели, как его отчитывают и как щёки парня наливаются румянцем от смущения. Мистер Чжан посмотрел на Бомгю, окинул его взглядом с головы до ног и жестом попросил подойти. Тот приблизился к ректору, словно зачарованный. Он остановился перед ним и бросил всего один взгляд на Ёнджуна. А тот стоял с гордым видом и кивал ему, словно одобрял происходящее. Видеть его таким было смертельно опасно, ведь ощущение, что парень доволен происходящим, не покидало Бомгю.       — Я видел, как ты учил танец в углу.       Взгляд мистера Чжана подобрел, и Бомгю стыдливо отвёл взгляд. Сейчас он был в центре внимания, и это вынуждало сердце в грудной клетке отбивать бешеный ритм.       — Вставай на его место.

«Начали!»

      В воздухе висело напряжение, почти осязаемое, как тугой канат. Бомгю чувствовал, как Сону с ненавистью смотрит на него и как бешено колотится сердце, отбивая ритм, пугающе схожий с вступительными аккордами мелодии. Хотелось сбежать и спрятаться в мужском туалете, лишь бы десятки глаз не прожигали его недоверчивым взглядом. Неуверенность, словно тёмная неизведанная материя, подкрадывалась всё ближе, грозясь поглотить его целиком.       «А что, если я не справлюсь? Если подведу всех?» — Эти мысли, как назойливые мухи, кружили в его голове, мешая сконцентрироваться на музыке.       Сквозь пелену сомнений пробился совсем маленький лучик решимости. Бомгю глубоко вздохнул, собирая всю волю в кулак. Он знал порядок движений: успел выучить наизусть каждое, каждый поворот головы, каждое положение пальцев, пока стоял в углу. Оставалось самое сложное — довериться телу, позволить музыке вести его. И он начал танцевать.       Движения на удивление были уверенными, чёткими, словно он танцевал эту партию годами. В каждой части танца, где был марш, сила и уверенность, а в каждом повороте — прекрасное чувство точки, что позволило сделать всё более чем удовлетворительно. Бомгю не гнался за виртуозностью Ким Сону, чьи прыжки казались реальным полётом над балетным ламинатом. Бомгю знал, какого героя танцует, и рассказывал эту историю, отыгрывая роль телом. Ёнджун, чувствуя его энергию, двигался с Бомгю в идеальной синхронизации. Они, как две части единого целого, дополняли и оттеняли движения друг друга; танцевали, словно так и должно было быть. И ни разу Бомгю не усомнился, продолжая чувствовать Ёнджуна, и не позволил себе сбиться с ритма.       Он танцевал на грани своих возможностей, на грани своих страхов, и эта грань, острая как лезвие ножа, делала его танец по-настоящему завораживающим. Бомгю доказал не только себе, но и всем, кто наблюдал за ним, что способен хоть на что-то. А Ёнджун, в свою очередь, был удивлён и доволен собой. Он догадывался, что бездарный бальник был не так уж и прост, однако получил этому полное подтверждение. Он смотрел на него, наконец поймав напуганный яшмовый взгляд. Внутри таилось желание произнести слова похвалы вслух, но это не то, в чём, по его мнению, нуждался Бомгю.       — Как тебя зовут?       Ректор с удовольствием наблюдал за Бомгю.       — Чхве Бомгю, мистер Чжан.       Отдышаться еле получалось, но Бомгю смог ответить, схватившись за собственное плечо.       — Неплохо для первого раза. Роль крысиного короля твоя, Бомгю-щи.

###

Апрель.

      — Что ты увязался за мной? — процедил Бомгю, вновь концентрируя внимание на светофоре.             Ёнджун снова начал проводить больше времени с Бомгю благодаря репетициям, однако всегда стараясь быть рядом с ним, насильно внедряя себя в его жизнь. Это было неожиданно, ведь Чхве Ёнджун вправду изменился, даже не грубил, а наоборот, старался подбодрить Бомгю после утомительных репетиций, которых у того стало слишком много. Он предлагал ему воду, даже не спрашивая, хочет ли он пить. И казалось, что Ёнджун действительно понимает и чувствует Бомгю.       — На улице темно, — спокойно ответил Ёнджун, параллельно пытаясь открыть бутылку с газировкой.       С Бомгю было приятно просто молчать, и Ёнджун был не готов признаться себе в этом. Некая неприязнь, что двигала им все эти года, куда-то испарилась, заменяясь чем-то другим. Непонятным, но отчасти завораживающим чувством. Когда он сделал этот шаг, он показал силу, воспротивившись чужой. Некая свобода зародилась в нём и не желала угасать.       — И что? Девочек на руках таскать можешь, а бутылку открыть слабо?       Бомгю вздёрнул бровь, окинув Ёнджуна недоверчивым взглядом.       — Хватит на меня так смотреть и не хмурься!       Ёнджун засмеялся и протянул ему бутылку, наблюдая, как тот нерешительно берёт её.       — Попробуй открыть, раз такой умный.       Бомгю быстро открыл её и протянул Ёнджуну, победно усмехаясь. Телефон резко завибрировал в кармане. Чонин позвонил, как всегда, не вовремя, но ответить ему казалось правильным. Извинившись, он ответил на звонок, и первое, что услышал Бомгю, — всхлипы своей мамы.       — Чонин-хён? Что такое? — обеспокоенно щебетал Бомгю, крепче сжимая телефон в руке.       Некий страх поселился внутри, раздражая желудок. Ёнджун с небольшим интересом наблюдал за происходящим, делая глотки из своей бутылки с газировкой.       — Почему ты молчишь?       — Дуй ко мне. Твоих родителей уволили.

Not Allowed — TV Girl

      Воздух застыл плотной стеной, сдавив лёгкие Бомгю ледяными тисками. Слова Чонина, брошенные так несщадно, всё ещё эхом отдавались в голове, заставляя кровь стучать в висках. Он замер, не в силах сдвинуться с места, скованный противоречивыми чувствами. С одной стороны, желание броситься на Ёнджуна с криками, дабы выплеснуть всю ту боль и обиду, что копилась годами, было почти непреодолимым, а другой — Бомгю прекрасно понимал, что это ничего не изменит. Родители Ёнджуна, бездушные бизнесмены, лишившие семью Чхве работы и средств к существованию на ближайший месяц, наверняка останутся довольны, наблюдая, как их отпрыск свершает свои извращённые желания в очередных унижениях Бомгю. А может, и сам Ёнджун, решивший устроить очередную подлость, уговорил родителей сделать ему одолжение.       «Нет, я не опущусь до его уровня», — пронеслось в голове Бомгю.       Он с трудом сглотнул, чувствуя, как горький ком обиды застревает в горле. Ещё пару минут назад он мог поверить в сказку, что Ёнджун был способен на обычное человеческое понимание и общение, невзирая на пропасть, разделяющую их: Бомгю из простой семьи, лишённый таланта, денег и привилегий в академии, а Ёнджун — избалованный сынишка корейского бизнесмена, привыкший к восхищению его навыками и безоговорочному поклонению его таланта. Собрав остатки самообладания, он, не говоря ни слова, резко развернулся и зашагал по пешеходному переходу. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, подкрепляя бурю, бушующую в его душе и разуме. Бомгю направился к дому Чонина, желая утешить собственную мать как можно скорее.       Ёнджун, наблюдавший за ним, нахмурился. Непривычное чувство заворочалось в его груди — укол совести. Он впервые в жизни остро ощутил, что перешёл какую-то невидимую черту, толком ничего и не сделав. Молчание Бомгю пугало его своей нетипичностью: не было ни привычной язвительности, ни сарказма, ни даже злости. Стоило им перейти дорогу, как Ёнджун, поддаваясь импульсу, схватил Бомгю за плечо и развернул к себе:       — Подожди… — сорвалось с его губ тихое, почти умоляющее.       Но яшмовые глаза смотрели словно сквозь Ёнджуна, пугая своей пустотой. В них не было ничего — ни проблеска узнавания, ни гнева, ни боли.       — Что с тобой не так, чёрт возьми, Бомгю-я?!       Но Бомгю молчал. Лицо парня казалось высеченным из камня, подобно скульптуре прекрасного юноши из музея — холодной, безупречной, недосягаемой. Внутри Бомгю с треском что-то надломилось. Даже то, что Ёнджун позволил себе впервые быть с ним вежливым и дружелюбным, сейчас казалось издевательским, фальшивым, словно очередная жестокая шутка.       — А ты не знаешь? — наконец выпалил Бомгю, с силой отдёрнув руку Ёнджуна.       В его голосе не было ни капли прежней игривости, только холодная ярость.       — Молодец, Чхве Ёнджун, твои унижения с каждым разом всё изощрённее.       — Что ты имеешь в виду, придурок?! — рявкнул Ёнджун, сбитый с толку такой реакцией.       — Я думал, ты, по крайней мере, извинишься, — медленно, чеканя каждое слово, произносил Бомгю, глядя прямо в глаза Ёнджуну. — Признаешь, что это твоих рук дело.       Ёнджун опешил. Он не понимал, о чём говорил Бомгю. Какие ещё извинения? Что он успел сделать? Их перепалка, вспыхнувшая как пожар, обещала вновь обратиться в привычный обмен колкостями. Но слова Бомгю, сказанные тихо, с ледяным спокойствием, словно образовали пробоину в его уверенности, что выступала движущей самого Ёнджуна.       — Как я мог позволить себе усомниться в том, что ты мразь?       И в эту самую пустоту хлынул поток, что мигом заполнил недостающее место — осознание. Равнодушие — его настоящее оружие, которым он пользовался против Бомгю всё это время, эгоистично следуя за властной силой, управлявшей им. Он не думал о чувствах парня, когда первые два года измывался над ним.

Равнодушие ранит больнее любых слов, убивает надежду.

      — Бомгю… — пытался начать Ёнджун, но тот резко отвернулся. Он сглотнул, а дыхание замедлилось.       — Просто… оставь меня в покое.       В его голосе Ёнджун впервые за четыре года услышал столько боли, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Он сделал шаг назад, чувствуя себя полным ничтожеством. Осколки доверия, которые он так старался заслужить последние полтора года, были самолично разрушены его невнимательностью и равнодушием. Отчасти это было нежелание заметить чувства Бомгю. Сожаление впилось в его сердце гораздо сильнее, чем он мог себе представить.       Глядя на напряжённую спину удаляющегося парня, Ёнджун вдруг осознал, что перед ним был не просто объект для насмешек, не пешка в его жалком мире, выстроенном силой, возвышающейся над ним, а живой человек с израненной его же действиями душой.

---

      — Ты сегодня задержался, Ёнджун.       Голос матери разрезал тишину квартиры подобно лезвию. Рвотные позывы подкатили к горлу сами по себе, словно желудок сжался от страха и наполнился желчью. Ёнджун сглотнул, не оборачиваясь. Ему не нужно было видеть, чтобы представить её — высокую стройную женщину с холодными, резкими чертами лица, которые, несмотря ни на что, казались до боли родными. Длинные чёрные волосы, всегда идеально уложенные и туго стянутые в гладкий пучок, обнажали блеск дорогих серёжек — очередного подарка отца.       — У меня были дела, — весьма безразлично бросил типичную реплику Ёнджун, чувствуя, как его ладони становятся влажными от нервного пота.       Он хотел лишь одного — как можно скорее скрыться в своей комнате, крошечном островке спокойствия в этом ледяном замке, которым был их дом.       — Не так быстро, мальчик.       Её голос был мягок, как бархат, но за этой обманчивой мягкостью скрывалась ледяная сталь. Пак Сынхоль не признавала никаких компромиссов и всегда требовала абсолютного послушания. Ёнджун замер и медленно повернулся, чувствуя, как женщина подходит ближе, грациозно и бесшумно, словно хищница, готовящаяся к прыжку. Её рука легла на его плечо, нарочито нежно разворачивая сына к себе.       — Что за безделушка?       Взгляд женщины упал на шею Ёнджуна, и на идеально гладком, лишённом эмоций лице промелькнула брезгливость. На тонкой леске покоилось маленькое ожерелье, сплетённое из разноцветного бисера, в центре которого красовалась миниатюрная ракушка, покрытая перламутровым блеском.       — Подарок от одноклассницы.       Эта ракушка, найденная Бомгю на пляже во время экскурсии в Пусане, была для него поистине дорога. Чтобы заполучить данную вещицу, пришлось уговаривать Йеджи отдать ракушку сначала в её руки, а потом передать Ёнджуну, предварительно сделав ожерелье. Бомгю, увидев свою ракушку на шее парня в первый раз, удивился, но не стал возмущаться, лишь одарив его снисходительной улыбкой. Это было символом хрупкой дружбы, что разрушилась тридцатью минутами назад. Лицо матери исказилось от презрения, и Сынхоль отдёрнула руку, словно ожерелье обожгло её кожу.        — Сними это немедленно. Подобные безвкусные побрякушки недостойны будущего премьера корейского театра. Сделай правильное решение.       Ёнджун молча расстегнул ожерелье и спрятал его в кармане брюк. Послушание прививали ему с детства как единственный инструмент достижения желаемого, который позволяла ему мать. Лишь в академии, среди отточенных па и классической музыки он мог, пусть и ненадолго, сбросить оковы материнского диктата.       — Ты продолжаешь ошиваться с Чхве Бомгю, — продолжила Сынхоль, и дыхание Ёнджуна сбилось.       В её словах сквозила угроза, холодная и расчётливая, как арктический ветер.       — За твоё непослушание его семья будет мучиться.       Сердце Ёнджуна забилось сильнее. Мать запретила ему не только влюбляться и встречаться с девочками, теперь она отняла у него даже зарождающееся общение с одноклассником. Для неё Бомгю был пустым местом, пылинкой на идеально отполированной поверхности их жизни, «безродным и никому не нужным». Желудок Ёнджуна спазмировал ещё сильнее, ведь полтора года назад он сам был того же мнения.       — Зачем ты это сделала? — сумел выдавить из себя ответ Ёнджун, и в его голосе, обычно мягком и послушном по отношению к матери, прозвучала нетипичная сталь.       Он знал, что мать способна на любые манипуляции, на любую жестокость, лишь бы сломить его, подчинить своей воле.       — Он уверен, что это твоих рук дело, не так ли? Это славно, больше он тебе не верит, — усмехнулась Сынхоль, наслаждаясь своей маленькой победой и проблеском слёз, сияющим в глазах сына. — И точно не помешает твоей учёбе своим существованием.       Золотая клетка, созданная амбициями матери, с каждым днём становилась всё теснее. Её прутья, сотканные из ожиданий и запретов, впивались в душу, оставляя кровоточащие раны.

Оставалась лишь сцена, холодный свет софитов и фальшивая улыбка — маска послушания и успеха, напрочь заглушающая отчаянный крик о свободе.

      Комната Ёнджуна, всегда безупречно чистая, словно отражение его собственной жизни, встретила его привычным порядком. Плюхнувшись на кровать, он издал сдавленный крик, мгновенно поглощённый мягкостью подушки. Слёзы, горячие и солёные, словно пламя, что поглотило его изнутри, текли по лицу, размывая привычную маску равнодушия.       — Прости меня, Бомгю! Прости… меня…       Слова Бомгю, будто раскалённое железо, заклеймили грудь, наконец обнажив гадкую правду. Воспитанный под контролем матери, он превратился в марионетку, безупречно выполняющую чужую волю. Мать вынудила чётко запомнить, что малейшее отклонение от её установок приведёт к краху, к потере всего, чего он добился. И он, словно надрессированный, следовал её правилам, подавляя собственную волю, желания, чувства. А Бомгю… с самого начала был для него вызовом, загадкой, что так хотелось разгадать. Их первая встреча до сих пор стояла у него перед глазами. Красота Бомгю, почти нереальная, поразила его. В нём, таком ярком и эмоциональном, Ёнджун видел нечто миленькое, нетронутое той грязью, что окружала его самого.       Когда Бомгю плакал от его жестоких слов и злых шуток, Ёнджун не чувствовал и малейших угрызений совести. Его интерес к Бомгю только усиливался, превращаясь в навязчивое желание проникнуть под кожу, в самую душу, пустить корни и стать неотъемлемой частью его жизни. С годами интерес перерос в нечто более глубокое, запретное. Желание коснуться мягких губ Бомгю, почувствовать их вкус стало почти невыносимым. Мать, как и ожидалось, запретила ему даже думать о дружбе с «бездарным бальником». Но Ёнджун впервые в жизни пошёл против её воли. Он поцеловал Бомгю. Его первый, поначалу робкий и неуверенный, а затем полный странного отчаяния поцелуй. Однако Ёнджун ни разу не пожалел о своём поступке. Он, будучи подростком, привыкшим к манипуляциям и контролю, не замечал, как сам мечтал стать кукловодом. Его интерес, который позже перерос в то, что можно было бы назвать «влюблённостью», скорее был желанием обладать. Он хотел сломить его, подчинить себе и превратить в свою личную игрушку. Однако даже это желание смешалось с желанием помочь и позаботиться, что было совершенно чуждо ему и пугало.       Ёнджун сжал покрывало в кулаках, сдерживая рычание от безысходности и неприкрытой зависимости. Он был обязан получить Бомгю любой ценой, даже если это была не невинная любовь, а извращённая пародия на неё.

###

House Of Cards (full length edition) — Bangtan Boys

Май.

      Телефон вибрировал без остановки, а экран сиял десятками непрочитанных сообщений. Бомгю, не глядя, перевернул его экраном вниз, ведь знал, кто этот настойчивый отправитель и что он хочет. yawnzzz: Бомгю, поговори со мной. 17:45 пожалуйста, просто задержись после репетиции! 17:50       Бомгю старательно отрезал абсолютно все попытки связаться с ним, не желая подпускать к себе вновь, а Ёнджун не понимал слова «нет». Родители Бомгю, конечно, нашли новую работу, и условия оказались даже лучше, чем те, что предлагал отец Ёнджуна. Но Бомгю предпочитал гордо стоять на своём, потакая своей обиде, даже если это означало бороться с желанием вновь язвительно-добро шутить и видеть после чужую слабую улыбку.       Он шагал по полупустому коридору, направляясь на репетицию. «Щелкунчик» был его отдушиной, местом, где он мог забыть обо всех проблемах, кроме взгляда Ким Сону, что был его запасным. Этот взгляд напоминал, как он зол, и Бомгю прекрасно догадывался о причине. Но его вины в этом не было; однако появившаяся со временем тревога и некая неуверенность в собственной роли удручала, а возможно, оборвавшаяся связь с Ёнджуном, играющим щелкунчика, повлекла за собой проблемы и в рамках спектакля.       — Да стой же ты!       Грубый голос послышался со спины, и Бомгю рефлекторно остановился. Он узнал в этом голосе Ёнджуна и неохотно повернулся. Парень рывком схватил его за руку, приблизил к себе и, запыхавшись, прошептал:       — Послушай, Бомгю-я…       — Нет, не хочу.       Глаза Ёнджуна помрачнели, но это ни капли не смутило Бомгю.       — Руку отпусти.       — Да блять! Ты оглох или что? Я сказал послушай! — Ёнджун начал повышать голос.       — В очко пошёл, хамло педальное.       Бомгю отдёрнул руку и пошёл в сторону зала. Приближаясь к репетиционному залу, Бомгю заметил толпу и нахмурился. Громкие споры подогревали интерес, и в голове кружились сотни догадок. Неужели Ёнджун отказался от роли или, может, его заменили, потому что они с Бомгю тоже начали сталкиваться плечами?       — Бомгю-щи!       Репетитор подлетел к нему, словно к великому спасителю, выскребая Бомгю из собственных мыслей.       — Ты наконец-то пришёл!       — Что случилось?       Бомгю удивлённо моргнул, посильнее сжимая лямку балетной сумки. Кан Уёк же схватил его руку, затаскивая в репетиционный зал.       — Ли Минхо сломал ногу, а премьера через полтора месяца!       Ментально Бомгю уже писал сочувственное сообщение Минхо. Он знал, как Минхо хотел станцевать испанский танец, часто рассказывая, что это не так уж и трудно, как кажется на самом деле. Главное — эмоции и чувства, которые ты испытываешь во время танца. Мышление Минхо доказывало его талант, и Бомгю мечтал стать таким же, как он.       — И вы хотите… — Бомгю начал осторожно, чувствуя, как сердце выпрыгивает из грудной клетки.       — Ты выучишь его партию всего за… — Он бросил взгляд на настенные часы. — За пятнадцать минут! Хотя бы как-нибудь!       Бомгю окинул репетиционный зал задумчивым взглядом, словно вновь подыскивая себе уголок для изучения. Музыка испанского танца сильно отличалась от привычного ему крысиного марша: яркие ритмы, страстные движения, быстрые жесты рук и динамичные прыжки, если не учитывать резкость танцевальных шагов. Но сложнее всего были эмоции, ведь любовь, страсть и интригу невозможно отыграть — их можно лишь почувствовать.        — Хорошо.       Бомгю уверенно кивнул, переводя взгляд на Ёнджуна, что внимательно слушал разговор.       — Я выучу.       Быстро скинув сумку с плеча, парень занял свой законный уголок и открыл видео с их прошлой репетиции. Однажды Минхо попросил его записать, как тот танцует, чтобы просмотреть ошибки, но Бомгю и не догадывался, что ему самому пригодится эта запись. Минхо двигался грациозно и пластично, завораживая своим танцем, и Бомгю не мог насмотреться на своего хёна. Ноги и свободная рука сами по себе передвигались, стараясь повторить движения испанского танца. Бомгю чувствовал на себе пристальный взгляд Ёнджуна, но предпочитал никак не реагировать. Ему было не до зрительной войны с ним, кою они предпочитали каждый раз.       В его сознании крутились слова ректора, объявившего новую расстановку: Ким Сону вернулся на роль крысиного короля, а партия Ли Минхо осталась за Бомгю. Страха не было, только странное чувство неуверенности. Но порядок он знал, осталось только найти в себе смелости и понимания от партнёрши. Чон Соён была одноклассницей Чонина и тоже училась на первом курсе, и Бомгю не понимал, почему репетитор выбрал именно его. Когда испанский мотив, рождённый на клавишах фортепьяно, долетел до Бомгю, он растворился в музыке. Она стала его защитным щитом, вдохновением, движущей силой. С каждым звуком он чувствовал, как тело само собой двигается в такт, грациозно следуя за партнёршей. Броски ног, жесты руками — выученные наизусть, но всё ещё недостаточно отточенные — были не тем, что сейчас имело значение. Бомгю понимал, что ему не хватало опыта и техники Минхо, но в его сердце горел огонь, питаемый страстью к танцу. Или, может, взгляд Ёнджуна, что ни на секунду не покидал его, разогрел в нём больший азарт. Музыка остановилась, приводя Бомгю в себя, и взгляд уловил, как ректор одобрительно кивает головой, словно готовясь что-то озвучить.       — Чхве Бомгю, ты неплохо справился для первого раза.

---

Choi Beoms:

Минхо-хён, как нога?

19:58

      После возвращения домой мысли Бомгю до сих пор были в академии, а сознание продолжало пережёвывать события минувшего дня. Плюхнувшись на кровать, глаза сами зацепились за нужный чат, избегая с полсотни непрочитанных сообщений от Ёнджуна. За Минхо он искренне переживал, ведь перелом ноги может быть несовместим с дальнейшими занятиями балетом. Ответ не заставил себя долго ждать, и телефон завибрировал на груди Бомгю. Lmmmh: Малыш, всё в норме 20:00 Просто небольшой перелом, ничего критичного 20:00 Видел, как ты испанский танцуешь ;) 20:01       Сердце забилось сильнее. Значит, его всё же сняли, раз Минхо всё видел. Было безумно стыдно, что он словно отбирал чужую мечту.

Choi Beoms:

И что скажешь?

Всё было ужасно?

20:02

Lmmmh: Просто ещё поработай над собой 20:03 И ответь, наконец, Ёнджуну. 20:04 Я понимаю, ты обижен, но этот парнишка настолько извёлся, что подходил ко мне за советом 20:05       Бомгю только занёс пальцы, дабы напечатать Минхо ответ, но всплывающее уведомление отвлекло его. Вновь Ёнджун, но в этот раз сообщение, правда, привлекало своим началом: «Как правильно насладиться горячим ч…», и Бомгю поднял брови, поймав себя на странных мыслях. Может быть, Ёнджун просто ошибся чатом и хотел отправить такое сообщение какому-то другу, если таковые имелись? Пальцы словно чесались, желая всё же узнать, какое слово имел в виду Ёнджун. yawnzzz: Как правильно насладиться горячим чапчхэ, если вы не были в Корее. А теперь, когда ты заинтересовался и зашёл в чат со мной, выслушай меня, наконец. Это не я виноват, что твоих родителей уволили. Я этого не хотел! Это моя мать постаралась, потому что я ослушался её. Я вряд ли заслужил твоё прощение, но посмотри хотя бы это видео. Поможет выучить испанский танец с правильной постановкой головы и корпуса. 20:05

###

abuse me — Ex Habit

Июнь.

      Балетный класс погрузился во тьму, освещаясь лишь уличными фонарями. С тяжёлым вздохом Бомгю сел на пол и, закинув все свои вещи в сумку, устало упёрся лбом в станок. Его занятия, проводимые единолично, изнуряли гораздо сильнее. Желание стать лучше, превзойти всех и доказать самому себе, что он не «бальный бездарь», а способный парень, тлело в груди, разжигая огонь зависти к талантливым ребятам. То самое видео, что отправил ему Ёнджун, стало для него неким спасением, но он так и не смог найти в себе силы, чтобы поблагодарить его. Экран телефона загорелся от нового уведомления, но глаза упали лишь на время — семь вечера. Изнурённый стон вырвался из груди, и рука нашла место около желудка, мягко поглаживая.       — Чхве Бомгю.       До отвратительных рвотных позывов знакомый голос донёсся эхом в пустом классе прямо до ушей Бомгю. Глаза сами, словно на автомате, закатились, и, собрав все оставшиеся силы, парень встал, обернулся и встретился с чёрной шпинелью. Чхве Ёнджун выглядел разъярённым, будто ему вновь кто-то не угодил, а может, и сам Бомгю снова стал причиной недовольства.       — Почему ты не ответил на мои сообщения?       — Я был занят.       Теперь точно было понятно, кто раздражал своими сообщениями последний час. В самом деле, Бомгю не понимал, с каких пор Ёнджун баловал своим повышенным вниманием именно его. Этот ответ парня не устроил, и он приблизился, нависая сверху, как хищник, что избрал свою жертву среди десятков других наивных травоядных.       — Отойди от меня.       — Чем таким ты был занят, что не нашёл секунды ответить мне весь чёртов месяц?!       Чёрные глаза горели злобой в темноте, проглядывая сквозь смоляную чёлку. Чужое дыхание опаляло мокрый от пота лоб, и Бомгю неконтролируемо попятился, не желая отвечать на поставленный вопрос. Казалось, сердце вот-вот вырвется из груди и направится прямо к балетному линолеуму, к усталым и избитым после народного танца пяткам. Ёнджун не выдержал и ударил ладонью по станку за спиной Бомгю, после опираясь рукой на стену и сильнее нависая над ним в преступной близости. Злобный рык донёсся слишком близко к лицу, заставив вздрогнуть:       — Какого чёрта ты молчишь?!       — Я не обязан перед тобой отчитываться, Ёнджун-хён.       Бомгю сильнее вжался в балетный станок, облокачиваясь на него и держась за нижний ярус. Ёнджун был явно не в настроении, но думать о его вечно недовольном состоянии сил больше не было: тот всегда эгоистично думал лишь о собственных желаниях. Чужая рука скользнула рядом с бёдрами, которые нашли место в просвете станка, и оказалась на ягодице, обтянутой трико.       — Ты совсем аху…       — Не груби мне, Бомгю. Если я спустил это в прошлый раз, это не значит, что ты можешь продолжать в том же духе.       Ёнджун коснулся своим носом Бомгю, на что тот лишь сглотнул, замерев на месте.       — Думаешь, я не заметил, что ты изнуряешь себя? Ради чего?       — Тебе какое до этого дело?! — язвил Бомгю, словно пытаясь дать пощёчину своими словами. — Завтра спектакль, и я не могу оплошать.       — Ты обязан отдохнуть, — с рыком чеканил Ёнджун, сгребая тело Бомгю к себе. Спустя несколько минут томного молчания Ёнджун выпустил его из объятий, вместо этого ухватывая за руку. Сердце Бомгю было готово выпрыгнуть из груди. — И ты пойдёшь со мной. Хочешь ты этого или нет.       — Сумка..!       Однако Ёнджун прервал его:       — Я возьму.       Ёнджун не стесняясь увлёк Бомгю за собой в коридор. Пока они шли по коридорам академического театра, а после и самой академии, Ёнджун не мог перестать думать о бледном лице Бомгю. Он и сам не понимал, когда в его сердце появилось столько нежности и беспокойства за этого парня, которые, казалось, обвили его сознание, словно неприступная лоза. Но Бомгю не сопротивлялся, послушно следуя за ним.       Прохладный воздух раздевалки, пропахший потом и дешёвым дезодорантом, казался Бомгю почти осязаемым в тишине, нарушаемой лишь гулким биением собственного сердца. Слова Ёнджуна, словно раскалённые угли, прожигали дыры в привычном полотне реальности, где они ненавидели друг друга. Бомгю последние месяцы строил стены вокруг себя, а Ёнджун, что был архитектором этих стен и когда-то добавлял кирпич за кирпичом к его неприступной крепости, теперь пытался разрушить всё собственными руками, не предлагая ничего взамен. Лишь пугающая нежность и слова, от которых в груди вспыхивал странный пожар.       — Хватит играть со мной.       Однажды он поверил Ёнджуну и повторить свою ошибку не мог. Бомгю открыл шкафчик и, устало выдохнув, бросил туда сумку. Ёнджун был прав: его изнурительные репетиции оказались лишними. Тело неприятно болело, и хотелось просто лечь на кровать, наконец позволив телу отдохнуть как следует. Когда дверца шкафчика со скрипом закрылась, Бомгю вновь встретился взглядом с чёрной шпинелью, внимательно следившей за каждым его движением. Ёнджун наклонился и обхватил пальцами подбородок Бомгю. Сердце последнего снова забилось быстрее от такой непозволительной близости, но сопротивляться не было сил, а может быть, и желания.       — Я не играю с тобой, Бомгю-я.       Голос Ёнджуна звучал хрипло, а рука на подбородке Бомгю дрогнула.       — То, что я чувствую…       Он осёкся, словно боясь произнести слова, которые могли разрушить всё. Бомгю и сам не знал, почему в его голове было столько мыслей, связанных с Ёнджуном. Они уничтожали его изнутри, и бальник подозревал, что его обида была совсем не из-за родителей или стольких лет унижений — это верхушка айсберга. В глубине души он желал, чтобы Ёнджун видел в нём не просто друга или одноклассника, а кого-то равного. Чхве Ёнджун, талантливый артист балета, и простак-бальник Бомгю были из разных вселенных — слишком очевидно, чтобы не догадываться об этом. Можно было только мечтать, что Ёнджун увидит в Бомгю такого же талантливого человека. Он начал думать о нём, как о возлюбленном, а не о том, кто превратил его жизнь в ад. Это произошло в тот момент, когда Ёнджун поцеловал его, настойчиво требуя ответа. Бомгю тайно хотел, чтобы это повторилось, и пухлые губы Ёнджуна вновь оказались на его губах, так же настойчиво требуя ответных движений.       — Ты нужен мне. — Слова сорвались с губ Ёнджуна с придыханием.       Желание, подобно адскому пламени, поглощало и горело внутри него, требовало полного подчинения, и он не мог этому противиться. Бомгю выглядел слишком миленько, смотря на Ёнджуна, как щенок, умоляющий об освобождении. Но Ёнджун был непоколебим и продолжал говорить полушёпотом:       — Просто будь моим.       — Что ты несёшь? Отпусти!       Бомгю попытался отойти, противясь и собственному разгорающемуся пламени. Две пары глаз вновь встретились, делясь самым сокровенным друг с другом — молчаливым желанием. Первым сдался Ёнджун, аккуратно толкнув его к шкафчикам и заперев между рук. История повторялась, но в этот раз Бомгю не был напуган, напротив, даже ожидал этого.       — Я не буду повторять два раза, Чхве Бомгю.       Ёнджун притянул его в свои объятия. Бомгю чувствовался так правильно в его руках, а приятный запах яблочного шампуня ударил в нос, стоило лишь чуть сильнее зарыться лицом в его тёмные пряди.       — Скажи мне да.       — Не скажу.       Бомгю не отстранялся. Руки Ёнджуна, найдя свой путь, обвились вокруг чужой талии. Он обнимал так, словно хотел этого годами.       — Отвергаешь?       Бомгю слышал, как сердце ударяется о рёбра, стараясь выбраться наружу. Это было признание. Ёнджун, правда, признался ему в любви, но доверять ему наверняка он не мог. Увидев растерянность, Ёнджун оставил мягкий поцелуй на чужой макушке, шепча: «Обещаю, мы справимся». И Бомгю растерялся полностью, зарываясь лицом в чужую кофту с логотипом академии. Внутри всё словно перевернулось, а разум кричал, что это неправильно. Однако сердце тихо кричало, что так должно было быть.       — Нет. — Бомгю поднял голову, встречаясь с чёрными глазами. — Ты хочешь, чтобы я дал тебе шанс?       — Хочу.       Большего Бомгю и не надо было. Он потянулся, завлекая Ёнджуна в поцелуй. Чувства, что так долго таились в Бомгю, вспыхнули, словно пламя свечи, освещающее их сокровенные желания и заставляющее сердца биться в унисон. В поцелуе они нашли отражение своих самых глубоких надежд, открыв новую страницу в неправильном романе. Их дыхания слились в одно целое, словно мелодия испанского танца, страстно шепчущая им о правильности момента.

Они нашли ответы на вопросы, которые мучили их, и обрели спокойствие, зная, что им больше не нужно играть не свою роль.

###

favorite — Isabel LARosa

Июль.

      Ёнджун изменился. Не просто изменился, а словно перевоплотился. Из холодного, почти бездушного существа он превратился в заботливого, нежного мужчину, окутывая Бомгю тёплым одеялом в холодный вечер. Бомгю, до этого запертый в клетке страха и недоверия, увидев старания, раскрылся навстречу любви Ёнджуна, позволив себе заглянуть в его душу. И там, в глубине, распустился бутон истинной личности Ёнджуна, которую он полюбил ещё сильнее с каждой новой гранью, открывшейся перед ним. Их отношения были удивительно нежными, будто сошедшие со страниц любовных романов, прочитанных Бомгю в тринадцать лет. Долгие объятия, в которых не было места для мыслей о течении времени, сплетённые пальцы и шёпот ласковых слов — всё это стало неотъемлемой частью их новой жизни. Ёнджун, как верный пёс, не хотел выпускать Бомгю из виду, опасаясь, что тот растворится в воздухе или снова сбежит.       Наступил долгожданный день премьеры спектакля, и Бомгю уже в своём сценическом костюме — чёрных балетных трико, белой блузкой и кителе, рукава которого были украшены сверкающими золотыми украшениями, словно свисающими каплями, — слишком сильно волновался.       — А если не справлюсь?       Ёнджун, словно угадал его тревогу, нежно поправил воротник блузки. Он оглянулся, проверяя, не смотрят ли на них, и, обняв Бомгю, нежно поцеловал его.       — Справишься, — шепнул он, ласково стирая с губ Бомгю остатки помады, смешанной с его собственной. — Меня укротил, значит, и сцену сможешь. Иди, скоро начнётся второй акт.       Бомгю встретился с Соён за кулисами, а та приветливо улыбнулась, подхватила его под руку, успокаивая: «Не переживай, ты талантливый. Минхо учил испанский три месяца», и он немного расслабился, слыша, как мотив меняется на знакомое ему вступление. Заворожённый музыкой, Бомгю начал танцевать; его движения были точны и грациозны, словно он сам был пропитан музыкой. Ёнджун, сидя на сцене в роли Щелкунчика, не мог оторвать взгляд от своего парня. Казалось, Бомгю парил над сценой, его руки рисовали в воздухе невероятные фигуры, отвечая на каждый аккорд музыки.       Занавес опустился, и зрительный зал заполнился аплодисментами. Лица парней были покрыты тонкой плёнкой пота, дыхание — сбивчивым, но в глазах читалась удовлетворённость — отголосок победы над сложным танцем. После финального поклона, когда последний зритель покинул зал, Ёнджун, будто подчиняясь необъяснимому влечению, увлёк Бомгю в один из пустующих коридоров театра. Там, в тишине, он обнял его, прижимая к себе, словно желая поглотить весь мир, оставив лишь их двоих.       — Ты так прекрасен, Бомгю-я…       — Я же бездарность, — усмехнулся он прищурившись. Но в его глазах не было ни капли неуверенности, лишь лукавство.       — Ошибаешься. Сегодня ты доказал мне, что в тебе есть капелька таланта.       И, словно подтверждая свои слова, Ёнджун наклонился и оставил быстрый, но многообещающий поцелуй на губах Бомгю. Больше не стоило переживать за помаду на их губах или за людей, что могли увидеть их. Поэтому Бомгю увлёк его в ещё один поцелуй, мягко сминая чужие губы собственными. Оставив последний лёгкий поцелуй, Бомгю приблизился к нему чуть ближе.       — Всего капелька?       Бомгю, задетый таким сравнением, дразнясь, коснулся губами уха Ёнджуна.       — Целая сотня таких капелек.