По ту сторону формальности

В голове всё ещё звенело, когда я вышел из кабинета. Вечерний воздух обжёг лицо, но не помог. Я шёл домой, и мысли путались: клуб, выпивка, случайный парень… или просто кто-то рядом, настоящий. В квартире было так тихо, что гул в голове казался громче. Я кинул куртку на пол, даже не попав на вешалку. Пальцы дрожали, когда я набрал номер. — Чимин… приди, пожалуйста. Просто побудь со мной. Я не ждал, что он согласится. Но через двадцать минут дверь звякнула звонком, и сердце ударило так, будто я бежал всю дорогу. Я распахнул дверь слишком резко. Он стоял там — тёплый, живой, мой единственный настоящий друг. Что-то внутри сорвалось, как перегоревший предохранитель. Я не дал ему даже снять обувь — спиной к стене, мои руки уже на его запястьях, дыхание горячее, тяжёлое. — Тэ… — он успел выдохнуть, и я закрыл ему рот поцелуем. Губы дрожали, но я впился жадно, будто в спасательный круг. Солёный вкус — не знаю, мои ли это слёзы, или его. Всё смешалось. Я чувствовал, как пульс грохочет в висках, как тело бросает в жар. Мне хотелось раствориться в этом, заглушить проклятый шум внутри хоть на минуту. Чимин дернулся — сначала притянул ближе, и я почти поверил, что он позволит… Но уже через миг его ладони упёрлись в мою грудь, отталкивая. — Эй… стой, — его голос дрогнул, и это поранило сильнее, чем если бы он закричал. Я застыл. Взгляд помутнел, дыхание рваное. Я всё ещё держал его за руки, но пальцы сами ослабели, будто потеряли силу. Секунда — и я отступил, как будто меня ударили током. — Прости… — выдохнул я хрипло. Смешно — хотел спрятать растерянность за усмешкой, провёл рукой по волосам, будто это могло стереть только что случившееся. Но внутри было пусто. Чимин смотрел на меня мягко, но настороженно. — Я пришёл, чтобы быть рядом, Тэ. Но не так. Я отвернулся. Коридор снова наполнился тишиной, только наше дыхание ещё напоминало о том, что пару секунд назад здесь бушевал ураган. И всё же его слова — «быть рядом» — зацепились во мне, как маленький крючок надежды. Мы оба молчали, пока я шёл впереди и щёлкнул выключателем на кухне. Свет резанул глаза, будто слишком яркий для этой ночи. Я достал два стакана, налил воды, хотя самому хотелось чего-то покрепче. Чимин сел за стол, не снимая куртки. Я чувствовал, как его взгляд прожигает мне спину. — Возьми, — я поставил перед ним стакан, другой сделал вид, что пью сам. Вода была тёплая, неприятная, но я сделал несколько глотков, лишь бы скрыть дрожь в руках. — Тэ, — тихо начал он. — Что это было? Я усмехнулся, не поднимая глаз: — Ты же видишь. Просто я идиот. — Ты не идиот, — резко ответил он. — Но… ты меня напугал. Эти слова больно резанули. Я вцепился пальцами в край стола, чтобы не показать, как кольнуло. — Я… не хотел тебя пугать. Просто… — я запнулся, пытаясь подобрать хоть какие-то слова. — Иногда мне кажется, что я растворяюсь. Что единственный способ почувствовать, что я ещё жив, — это вцепиться в кого-то. В кухне повисла тишина. Только холодильник гудел, как гул в моей голове. Чимин наклонился вперёд, локти на столе, пальцы сцеплены. Он смотрел серьёзно, совсем не так, как обычно. — Я здесь. Но не для того, чтобы ты проверял, жив ты или нет. Я твой друг, Тэ. И если тебе хреново — говори об этом. Не зажимай меня у стены. Я хотел отшутиться, но не получилось. Горло сдавило, и я только кивнул, почти детски, будто боюсь, что он уйдёт, если я скажу хоть слово не так. Он вздохнул и улыбнулся уголками губ, уже мягче: — Налей лучше чаю. И сядь нормально. Я машинально поднялся, поставил чайник. Казалось, что этот звук кипящей воды — самая правильная музыка на свете, хоть и простая. И в этой обычности было больше тепла, чем в любом клубе или случайном поцелуе. Я смотрел, как чайник гудит, как пузырьки поднимаются снизу вверх, будто рвутся наружу — и думал: это же я. Вечно на грани кипения, всегда готов сорваться. Я хотел схватить Чимина, втянуть его в свой хаос, заставить остаться, потому что так легче дышать, когда кто-то рядом. Но его ладони на моей груди — мягкое, но твёрдое «стоп» — вдруг стали яснее, чем любой поцелуй. Вода закипела, и на миг мне показалось, что вместе с паром из меня выходит хоть часть того гула, который я таскаю внутри.

***

Я снова оказался в том же кабинете. Часы тикали так же ровно, лампа освещала стол с блокнотом и ручкой. И Чон Хосок — такой же спокойный, собранный, будто между нашей последней встречей и этой неделей ничего не изменилось. — Как ты? — спросил он привычно, коротко. Я пожал плечами. — Жив. Он чуть кивнул, будто этого ответа было достаточно. Вопросов было меньше, чем в первый раз. Не нужно было снова копаться в дне памяти — он уже знал достаточно. Я рассказал про звонки отца, про Чимина, который приходил. О том, что всё ещё хочу сбежать в алкоголь, но стараюсь сдерживаться. Хосок слушал внимательно, делал пометки, потом закрыл блокнот. — На этом этапе я вижу необходимость подключить медикаментозную терапию, — сказал он спокойно. — Начнём с мягкого антидепрессанта — эсциталопрам, десять миллиграмм. Далее будем смотреть на эффект и корректировать дозировку. Я кивнул. Таблетки. Я их боялся, но его голос звучал так, будто в них не было ловушки. — Кроме того, мы продолжим терапию, элементы работы с травмой. Добавим техники стабилизации и упражнения для тела. И, Тэ, — он подчеркнул моё имя, — алкоголь и стимуляторы нужно исключить. Иначе лечение не сработает. Я усмехнулся, но не спорил. Потом он продиктовал, почти как формулу: Пациент: Ким Тэхён, 22 года Рабочий диагноз: - F41.2 — смешанное тревожно-депрессивное расстройство - F43.1 — посттравматическое стрессовое расстройство - F34.1 — дистимия - F10.1 — пагубное употребление алкоголя - F15.1 — пагубное употребление стимуляторов - F45.0 — соматоформные вегетативные расстройства (уточнение) Слушать это было странно. Словно он читал список чужих болезней. Но это были мои. Я сидел и кивал, хотя внутри всё ещё хотелось встать и уйти. — Потенциал для восстановления у тебя есть, — сказал доктор в конце. — Но нужно терпение.

***

Время шло. Дни сливались в недели, недели в месяц. Таблетки не подействовали сразу, но постепенно шум в голове стихал. Панические атаки случались реже, дыхание становилось ровнее. Я всё ещё боялся остаться один, всё ещё мог сорваться… но тишина внутри появлялась всё чаще. Однажды я стоял у окна, когда начался дождь. Крупные капли катились по стеклу, разбивались и стекали вниз. Раньше он всегда давил, вызывал ту самую липкую панику. А теперь я просто смотрел и слушал. И вместо того, чтобы сжаться в комок, я вдруг вдохнул глубже и почувствовал странное облегчение. Дождь не обрушивался на меня — он смывал что-то лишнее. В этот момент я понял: может быть, я всё ещё сломан, но уже не разваливаюсь на части каждую секунду.

***

В его кабинете как всегда пахло кофе. Не крепким — лёгким, обволакивающим. Я сел привычно в кресло, но в этот раз не ссутулился до земли. Было странно — не тянуло огрызаться, шутить на отвали. Может, таблетки и правда начали работать. Чонгук смотрел на меня спокойно, пальцы сцеплены. — Как ты чувствуешь себя сегодня? — Спокойнее, чем обычно, — признался я. И сам удивился, что сказал это вслух. Он кивнул, как будто ждал этого ответа. Вопросы его были мягкими, но прямыми. Я говорил больше, чем хотел: про то, что стал лучше спать, что всё ещё есть желание сорваться, но оно уже не такое острое. Про то, что иногда даже дождь больше не кажется угрозой. Чонгук записывал что-то, но слушал внимательно. В какой-то момент он поднял взгляд и задержал его на мне чуть дольше обычного. И это было… странно. Я отвёл глаза первым. Сеанс закончился быстрее, чем я ожидал. Я поднялся, накинул куртку и пробормотал: — Ладно, пойду. — Подожди, — сказал он. Голос его был спокойный, но твёрдый. — Я отвезу тебя. Я обернулся. — Зачем? — Мне по пути, — сказал он спокойно, без объяснений. Я хотел огрызнуться, но слова застряли. Он уже шёл вперёд, и я пошёл следом, чувствуя себя подростком, которого ведут за руку, хотя я этого не признавал. На улице стояла его машина — чёрная ауди, блестевшая после дождя. Чонгук обошёл её и открыл передо мной дверь пассажира. Этот жест выбил меня из равновесия: слишком правильно, слишком… джентльменски. Я почувствовал, как щеки обожгло жаром. — Садись, — коротко сказал он. Я сел, опустив взгляд. И тут случилось самое нелепое: пальцы дрожали так, что я никак не мог пристегнуть ремень безопасности. Я возился с застёжкой, проклиная себя и одновременно пытаясь не показывать, как сердце колотится. — Позволь, — раздался его голос. Прежде чем я успел возразить, он наклонился ближе. Слишком близко. Его плечо коснулось моего, тёплое дыхание задело висок. Я замер, вцепившись в колени, пока он уверенно пристёгивал ремень за меня. Щёлкнула застёжка, и я понял, что красный до самых ушей. Чонгук отстранился спокойно, будто ничего особенного не произошло. А у меня сердце билось так, что я боялся — он услышит. — Всё, готово, — сказал он буднично и завёл мотор. Я фыркнул и, пытаясь спрятать раскрасневшееся лицо за дерзостью, пробормотал с усмешкой: — Ещё чуть-чуть — и вы станете идеальным бойфрендом, а не психотерапевтом. Чонгук мельком посмотрел на меня, уголки его губ дрогнули. — Главное, чтобы ты не перепутал роли слишком рано, — сказал он спокойно, но в голосе скользнула тёплая насмешка. Я отвернулся к окну, чувствуя, как щеки вспыхнули ещё сильнее. Обычно я был тем самым нахальным отрывком, который играет на нервах у всех. Но рядом с ним всё ломалось. Я сидел в его чёрной ауди, пристёгнутый его руками, и сам себе казался чужим — смущённым, потерянным, но отчего-то… живым. Мотор загудел мягко, машина скользнула по мокрому асфальту. За окном тянулись огни — размытые, будто кто-то водил кистью по стеклу. Я уставился в них, чтобы не смотреть на профиль Чонгука. Но всё равно краем глаза ловил каждое движение. Его руки на руле — сильные, уверенные. Чёткая линия скулы, когда фонарь выхватывал её из темноты. Чёрный ворот рубашки, который казался слишком правильным для позднего вечера. Я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем нужно, и резко отвернулся. Сердце билось быстрее от этой глупости, чем от любых моих безумств в клубах. В салоне было тихо, только шуршали шины и тихо играло радио. Какая-то спокойная мелодия, которая, казалось, знала больше, чем я хотел признать. Чонгук вдруг нарушил молчание: — Ты сегодня тише обычного. Даже не споришь со мной. Я почувствовал, как ладони вспотели, хотя в машине было прохладно. Хотел отшутиться, но слова застряли в горле. В итоге только усмехнулся и выдавил: — Скажете ещё, что я начинаю вам нравиться. Он чуть улыбнулся уголком губ, не отрывая взгляда от дороги. — Скажем так: ты перестаёшь мне врать. И это уже неплохо. Я сглотнул и снова уставился в окно. За стеклом мелькали огни, а внутри меня было странное, почти новое ощущение: будто этот путь домой важнее любого другого пути, который я проходил за последние годы.