Правило игры

Интересно, чем сейчас может быть занят Драко? Вспоминает ли он о сестре хоть изредка, хоть мимолетом? Если и вспоминает, то, наверное, со злорадной ухмылкой на лице или с холодным бесстрастием в глазах. Но Мелиссе кажется, что он уже давно забыл о ней. У него столько дел, он всегда такой важный. Вряд ли у него есть время на глупые мечтания. Да и ничего хорошего эти мечтания не принесут, — ведь о Мелиссе можно вспомнить только плохое: как она ударила его на Святочном балу или как выкрала деньги, например. Такие воспоминания только поколеблют его гордость, а он этого не любит. А мама? После того предупреждения в Больничном крыле Мелисса больше не видела её. Даже странно. Наверное, Мелисса тогда сказала такую вещь, которую говорить никак нельзя было. «А отчего же я не буду?» — насмешка насмешкой, но эти слова были произнесены вслух, а значит, имели какой никакой вес. Скорее всего, именно из-за этих слов Мелисса больше не видела её. Хотя… Тогда случилась вещь и похуже, чем произнесенная вслух глупость. Нельзя об этом забывать. Даже если бы Мелисса молчала, мама всё равно бы не стала менее непреклонной. Все они теперь забыли о ней. Даже отец. Мелисса уверена. Им не за чем о ней вспоминать. Им нужно забыть. Ведь Он вернулся, и Ему не свойственно прощать. Мелисса даже не знает, рада ли своему одиночеству. Она поняла вдруг, что одиночество в Поместье и одиночество где-нибудь в другом месте разительно отличаются друг от друга. В первом случае уединение имеет крепкую хватку, оно сдавливает тебя в кулак, держит дома, а во втором уединение шатко и вяло, неустойчиво, оно — бушующий океан, широкий и бескрайний, оно — целый мир. В первом случае ты страдаешь потому, что видишь только свою семью, а во втором, что видишь только незнакомцев. И Мелисса не знала, что её пугает больше. Она предпочла бы избежать и того, и другого. Причем одновременно и навсегда. Она поднялась с постели и подошла к окну. От восходящего солнца в комнате становилось всё душнее и душнее, но ставни на окнах стары и сломаны, и потому не открывались. Улица за пыльным стеклом была ещё пуста, по дороге гуляли лишь редкие желто-белые лучи. Мелисса аккуратным движением забралась на подоконник, вытянула вдоль него ноги и прислонила голову к оконной раме. Взгляд медленно переходил от одного уличного предмета к другому, но ни одному она не придавала должного значения. Она думала, вспоминала о том, что хотела когда-то доказать отцу. Она не понимала, удалось ли в итоге задуманное. С одной стороны, всё случившееся говорит о том, что Мелисса как будто добилась своего: она пошла на Бал с Фредом, а не с Ноттом; она не приехала домой, она сбежала; при этом она осталась безнаказанной, ей даже не написали письма… Но было что-то ещё, что-то, что мгновенно убавляло её пыл. Мелисса чувствовала, что доказала не свою правоту, а свою глупость. В её стратегии были изъяны, которые сейчас она ощущала особенно остро, — окружающие стены не упускали случая напомнить ей об этом. За те две недели, что Мелисса здесь, она передумала столько, сколько в другом месте не сумела бы и за год. Мысли были, но вывод из них Мелисса сделать не могла. Она просто вспоминала, в каком-то жутком смирении, события предыдущих двух лет. Они переплетались, их нитки образовывали какое-то многоцветное полотно её жизни. Это завораживало. Но Мелисса не знала, какой вывод нужно вычесть. Мелисса почти не выходила из своей комнаты. Она не видела нужды в том, чтобы бродить по коридорам, искать дружеского разговора или строгого выговора, ей не хотелось подслушивать чужих тайн, пытаться принять участие в каких-то важных вещах. Мелиссе казалось, что она знает это место наизусть. Будто она всегда жила здесь. Будто оно было с ней мысленно и прежде. Так же, как и Поместье. Мелисса закрывала глаза и видела черный паркет, видела своё скрипучее белое окно, видела сад, видела забор, видела Гостиную с длинным столом… Вместе с этим в сознании переплетались и узкие лестницы этого дома, его прихожая, каменный пол на кухне, темные окна, грязь и пыль, хлам и старье… Всё это крепко жило в её голове. Она не могла этого отпустить. Взгляд зациклился на трепетании листьев, что так и норовили улететь с вытянувшийся к асфальту ветви. Их очертания плавно колебались под порывом утреннего ветра. Дом налагал на них синеватую тень, загораживал их от солнечных лучей. Эта картина успокаивала взор, но не настолько, чтобы остановить уже подступившие к глазам слёзы. Каждое воспоминание о доме задевает какую-то особенно чувствительную струнку её души, заставляет терять равновесие. Однако Мелисса не хочет теперь, после всего того случившегося, подавать признаков слабости! Это нечестно. Но чтобы противостоять тоске одного только стремления к независимости мало. Необходимо что-то ещё. И неспособность найти это «что-то» только усиливает скорость наплыва волн печали. Нет, она ни в коем случае не жаждет возвращения, но и оставаться здесь, на месте, тоже кажется чем-то безумным. После допроса, после того, как её всю, целиком, вывернули наизнанку и вытянули из неё порывы откровенных слов, Мелисса увидела себя со стороны, потому что продолжать смотреть на себя как-то по-другому уже не получилось бы. Внутренний взор исчерпался, потерял ясность. Пытаясь понять себя, она могла опираться только на других. И увиденное ею обнадеживало. Судя по всему, Мелисса выглядит жалко. И не потому, что умеет ловко принять нужное выражение лица, как выражался Грюм-Крауч. Нет. Само её положение вызывает непонимание, откуда и рождается дальнейшая слезливость. Почему? Именно этот вопрос интересовал всех. Почему Мелисса ушла? Почему, зачем ей понадобился Фред? Почему при всей своей трусости она решилась на такой отчаянный шаг? А Мелисса не знала. Она привязалась к Фреду естественно, без всяких задних мыслей. Ей нужно было зацепиться за кого-то. К тому же, и сам Фред сильно тяготел к этому общению, он тоже жаждал его. И при всём при этом Мелисса действительно не знала. Она и не хотела знать. Её устраивало его легкое общество, и продолжает устраивать до сих пор. Поэтому она не могла ответить на это «почему». Хотя все непременно очень хотели вытянуть из неё этот ответ. Но она не знала. Правда не знала. Она не знала, однако слёзы продолжали быстрым ручейком течь по щекам. На её сердце лежала паутина, которую никак нельзя было смахнуть. Но назойливые мысли Мелисса всё-таки попыталась отогнать. Скоро как обычно придет Фред. С завтраком, который выкрадет с кухни, пока там ещё никого нет. Он приходит к ней так три раза в день. Потому что сама Мелисса больше не наведывается в места, где неустанно ходят люди. Для всех, наверное, так и оставалось загадкой, как Мелисса умудряется выживать при таком скромном образе жизни. Фред уверял её, что никто не знает о его коварных ранних похождениях, и потому все действительно должны были испытывать недоумение. Мелиссу это забавляло. Расстояние, так остро волновавшее её в начале, теперь исчезло. Фред никуда не делся. Если отчуждение и было, то размером оно было с реку, а не с океаны. Она слезла с подоконника и вновь улеглась в кровать. Одеяло казалось ей всё таким же холодным, как и в первый день. Но откровенной брезгливости она по-прежнему не испытывала, — потому сон был сильнее. Мелисса лежала под темно-зеленым покрывалом, снова погружаясь в поток образов. Бездумный и многогранный, тихий и знакомый. Она не хотела нарушать этого потока, он казался лучше чего-либо другого. Оставалось дождаться Фреда. — Так что Ли уже нашел поставщика засоленных ногтей гоблина, — подытожил Фред свою короткую, но занимательную историю. — Нет, я всё равно не понимаю, кому могло прийти в голову засаливать их, — в которых раз удивилась Мелисса. После двух съеденных бутербродов её настроение немножко приподнялось, а слезы на щеках давно высохли, и поэтому Фред не заметил их следов. — Неудивительно, что гоблины такие злые, — я на их месте тоже подняла бы восстание. Обидно, когда с трупов твоих собратьев собирают что-то наподобие ногтей. Фу! Мне бы это в кошмарах снилось. — Хорошо, если в кошмарах, а не наяву. — Обещай, что когда Ли отдаст вам их, ты не дашь мне их увидеть! — А когда ты съешь конфетку, в состав которой они будут входить, мне следует предупредить тебя заранее, или только после того, как ты её проглотишь? — усмехнулся в ответ Фред. Мелисса аж передернулась от такой перспективы. — Я больше никогда не буду вам помогать! Сами выкручивайтесь! — воскликнула она колко. Они с Фредом не разговаривали на серьезные темы. Допрос, восклицания миссис Уизли, Перси, Грюм-Крауч больше не мелькали в их речах. Казалось, для них обоих было в этих темах нечто неприятное, и они надеялись, что молчание всё изгладит само собой. Мелиссу утешало то, что Фред не избегал её. Ведь именно на это она и рассчитывала. На следующий день после того рокового вечера он зашел к ней после ужина с полной тарелкой, и Мелисса с легкостью в душе обнаружила, что он беспокоился о ней, он заметил её отсутствие. И хотя из-за тошноты Мелисса не ощущала голода, в тот момент ей хотелось как-то слегка обнадежить Фреда, поэтому она не стала противиться ужином. И так продолжалось уже две недели. Ни разу за это время Мелисса не целовала Фреда даже в щеку. Всё их общение сводилось к разговорам — о Ли, о магазине, о тщетных попытках Джинни подслушать собрания Ордена, о приезде Грейнджер, о угрюмых минах Снегга, об успешной сдаче экзамена по трансгрессии. Мелисса боялась переходить эту образовавшуюся грань. Она не знала, согласится ли с этим Фред. Он не избегал её — этим она и утешалась. Мелисса спрыгнула с кровати и подошла к окну. Солнце светило всё ярче и ярче. Дом номер двенадцать по-прежнему отбрасывал длинную тень на всю улицу. Всё больше трепещущих деревьев попадало под эту синеву, всё спокойнее становился пейзаж. — А ваши окна выходят на ту или на эту часть улицы? — внезапно спросила она. — На ту. — Так… И какой там вид? — Да в целом такой же. Улица, деревья, асфальт… Ну, есть ещё маленький скверик, там постоянно гуляет кто-нибудь. — Отлично. Покажешь? — А как же затворнический образ жизни, Ли́са? — сарказма в его голосе не было, но Мелисса всё равно нахмурилась. Она всё так же стояла лицом к окну. В груди возникло какое-то странное чувство, желание обернуться и сделать что-нибудь. Как будто треснуло стекло, и она пытается собрать осколки воедино вновь. Захотелось удержать Фреда, остановить, словно бы он уже собрался уходить. Эти его слова напомнили ей о том, как остальные смотрят на неё. Это рождало жажду уцепиться за Фреда. Уменьшить возникшее расстояние. Остановить поток сомнений. Но Мелисса не оборачивалась. Она смотрела на шелест листьев в синеватой тени и не понимала, что может и что не может сейчас предпринять. — Ладно, я могу и здесь посидеть, — выдохнула она. Но из этих странных ощущений её вывело слабое прикосновение на волосах. Словно дуновение ветра. Мелисса не двигалась. Молчала. А прикосновение всё не проходило. Она понимала, что стоит только обернуться — и волна нежности накроет её с головой, не даст сделать и глотка воздуха. Мелисса понимала это настолько же отчетливо, насколько видела грязь на окне. Мелисса понимала, что наступил идеальный момент вернуть прежнюю чувственность, былой трепет… Но как же тот сон про синие цветы? — Отвратительное место, да? — Мелисса не разобрала тона, которым были сказаны эти слова, но это было и ни к чему. Ветер его прикосновений словно усилился, и Мелисса оглянулась. Желанный поцелуй сказал всё без слов. Да, это всё отвратительно. И здесь, и там, и где-то ещё. Везде. Она обвила его шею руками, зажмурила глаза. Жар охватил её с ног до головы. Где я теперь? Неужели всё в том же доме? — успела она подумать в тот короткий миг. Но да, Мелисса была всё там же. Дом решил напомнить о себе визжащим скрипом приоткрытой двери. Одну длинную секунду Мелисса позволила себе не разжимать объятий, но потом всё же вздрогнула. Инстинктивно обратила взгляд к источнику шума и подумала, что это какой-то злобный розыгрыш, — ведь за дверью никого не было. Но потом она додумалась опустить взгляд, и при виде сгорбленной фигуры Кикимера её глаза широко распахнулись. Глухое бормотание донеслось до неё будто издалека. Волна нежности отхлынула обратно, прямиком в свой океан. Руки Фреда больше не прижимали её к себе, её ладони больше не ощущали бьющихся жилок на его шее. Берег вновь стал сух. — Что ты здесь делаешь? — вскрикнула Мелисса, даже не пытаясь скрыть своего возмущения. Но Кикимер даже не постарался приподнять огромных век. Его скрученный нос был направлен в пол. Он тяжелой, но шустрой поступью пересек порог и направился к шкафу. Спрятавшись в нём, он затих. Только теперь Мелисса обратила взгляд к Фреду. Тот невесело усмехнулся. — Этот старый чёрт уже всех успел навестить. К Рону он умудрился зайти даже ночью, — объяснил он в ответ на её настойчивый взгляд. Фред резким движением распахнул дверцы шкафа. Домовик сжался в какой-то неестественной позе и пустота, наполняющая шкаф, только прибавляло этому зрелищу жути. Мелисса схватила Фреда за руку, предостерегая от дальнейших действий. — Чего ты хочешь? — спросила она у Кикимера. Но он не откликался. Тогда Мелисса решилась на отважный шаг: она опустилась на колени и чуть дернула домовика за огромное ухо. Тут уже Фред попытался в свою очередь остановить её, но Мелисса не обращала на это внимания. При виде дряхлого Кикимера её сердце тревожно дернулось, и не ответить на этот зов она не могла. Стоило её пальцам коснуться холодной серой кожи, как домовик вскинул голову и уставился на неё выпученными глазами. И вдруг его рот искривился. — Пальцы, знакомые пальцы… Где же я видел эту леди раньше? Раньше, раньше… Ах, конечно, мисс Нарцисса. Узнаю, узнаю этот взгляд. Давно вы нас с хозяйкой не навещали… А ведь я посылал приглашения, много приглашений!.. — полилось прежнее бормотание, но вдруг его глаза метнулись на Фреда, и прежний невнятный тон превратился в визг. — Видела бы моя госпожа, что теперь происходит с госпожой Цисси! С кем якшается мисс Цисси! Что сталось с этим домом! Бедный, бедный Кикимер! Моя госпожа! Что бы она сказала, что бы сказала! — Я не Нарцисса, — прошептала Мелисса одними лишь губами, и её пальцы яростно сжались на ухе поганца-Кикимера. Его отчаянный визг эхом раздался у неё в ушах. Одним резким порывом Мелисса вытянула его из шкафа и бросила на середину комнаты. И уже через секунду он скрылся в коридоре, продолжая что-то иступлено изрекать. Мелисса обессиленно опустила руки. Она ощущала себя такой же пустой, как и шкаф, распахнутый перед ней. — Я бросила всех ради тебя, — ты можешь поклясться, именно поклясться, что в случае чего тоже так сделаешь? Это ведь… не увлечение? — четкий вопрос возник сам собой. Мелиссе хотелось как-то заполнить возникшую пустоту, и она заговорила о том, что волновало её больше всего, хотя прежде все серьезные темы казались ей опасными и ненужными. — Не знаю, что это, но оно стоит жертв, — сказал Фред, помогая Мелиссе подняться. — Вот оно, гриффиндорское благородство! — вяло усмехнулась Мелисса в ответ, потому что Фред действительно принял поистине благородный вид. — Не благородство, а безрассудство. Гриффиндорское безрассудство. * * * Мелисса разглядывала извилистые прутья забора, который огораживал сквер от остальной улицы. Там и правда гуляло много народу, но никто из прохожих не мог увидеть её, — ведь она смотрит из окна дома, который незрим для чужих глаз. Уходить не хотелось, и Мелисса всё глядела и глядела, сама не понимая этой настойчивости. Пейзаж вроде был самый обычный. Она успела выкурить уже три сигареты. Подряд и почти не замечая, что делает. Пепел просто осыпался и осыпался в маленькую щелку в оконной раме, а Мелисса пыталась нащупать остатки былой страсти к этому занятию. В комнате в это время происходил разгром — близнецы пытались отыскать некую злосчастную колбу, которая, если верить их заверениям, ещё сегодня утром лежала на дне одного из чемоданов. А Мелисса всё смотрела и смотрела, — на людей, на скамейки под тенью деревьев, на редкие машины, рассекающие мирную тишину жужжанием своих моторов. Она искала некий интересный образ, искала будущий рисунок. Ей хотелось развлечься чем-нибудь. Но во всём увиденном не было… вот этого самого чувства. Это было по-своему красиво, но оно не завлекало Мелиссу. Может, она уже никогда больше не сможет ничем заинтересоваться? День тянулся. Началась уже третья неделя, что они здесь. И только сегодня Мелисса решилась полноценно покинуть свои скромные покои и наведаться к Фреду, — в единственную безопасную комнату, если не считать её собственной. Весь вчерашний день, после встречи с домовиком, она обдумывала этот отважный поход. Он не отпускал её. Мелисса понимала, что такая паранойя уже граничит с глупостью, но ничего не могла с собой поделать. Страшные ситуации всё равно лезли в голову. Она боялась столкнуться буквально со всеми — и с миссис Уизли, и с мистером Уизли, и с Блэком, и с Кикимером, и с Джинни, и с Рональдом, и с Грозным глазом, и с какими-нибудь ещё незнакомыми волшебниками. Мелиссе казалось, что ни одной подобной встречи она не перенесет, — она лишиться чувств, её хватит удар, кровь прильет в мозг, дыхание оборвется, глаза вылезут из орбит, ноги и руки окоченеют, кожа станет мертвенно-бледной и жизненные силы больше никогда не вернутся в её обмякшее тело… Но на деле всё оказалось проще. По крайне мере пока что. Мелисса никого не встретила, не уловила ни единого взгляда, не услышала ни одного отвратительного слова. Но ей ещё предстоял путь обратно, и он будет так же длителен, как путь сюда. И, вероятно, она пойдет уже без Фреда. Пока Мелисса витала в своих смутных размышлениях, близнецы сумели отыскать то наиважнейшее зелье, что потеряли. Об этом возвестил победный клич, вылетевший из уст Джорджа. И хотя содержание этого клича было довольно смехотворно, Мелисса даже не улыбнулась. Ей было отнюдь не до этого. — Ладно, я пойду, — сказала она, резко оборачиваясь. Четвертая сигарета дотлела, и Мелисса поняла, что пора остановиться. — Тебя проводить? — уточнил в свою очередь Фред. Лицо его чуток раскраснелось от длительных поисков. — Нет, — ответила Мелисса твердо, стараясь не глядеть в сторону Джорджа и выглядеть хоть капельку решительно. Когда дверь закрылась, она поняла, что очень смутно помнит маршрут. В первую очередь нужно шагать по главной лестнице, а дальше… А дальше Мелисса забыла от волнения. Но возвращаться к близнецам и объявлять об этом она не будет — иначе Джордж будет смеяться. А ведь Мелисса только и пытается, что избежать этого. Шаги тихие и неуверенные, но торопливые. Страшно, если её ночные подозрения станут реальными именно сейчас. Перила холодные, совсем как в Поместье. И всюду полутень, — а если солнечные лучи и появляются, то вызывают дрожь. Поиски чего-то чувственного в пейзаже за окном не увенчались успехом. Пустота так и зияла по всей площади груди. Не было ничего интересного, того, что наводило забвение. Неужели оно уже никогда не настанет? Неужели именно это и имелось всегда в виду под словом «взросление»? Неужто Мелисса больше никогда не сможет отстраниться в свой глупый мирок? А ступени всё скрипят и скрипят, скрипят и скрипят… Главное разглядеть дверь своей старой доброй комнаты из десятка других дверей. Ведь мало ли, куда они могут её завести. Но не успела Мелисса пройти и одного лестничного проема, как перед её глазами возникло удивительное место, и все опасения как ветром сдуло из разума. За распахнутой настежь дверью виднелись стены, от которых словно исходило свечение — темно-зеленое с примесью чего-то морского, гладкого и завораживающего. Сама дверь была груба и отчетлива, в отличии от легкости той комнаты, которую оберегала. Мелисса замерла. Вот оно! Вот то, что она так искала все эти дни! Это таинственное свечение. Этот оттенок. Это место. Мелисса забыла обо всём том, чего так боялась. Ноги двигались сами, и неповоротливые опасения не поспевали за ними. Неужели в этом доме есть что-то действительно красивое? — это предположение поразило Мелиссу до глубины души. Дверь не скрипнула, когда Мелисса чуть задела её рукой, — ещё одно доказательство чужеродности этой комнаты. Она прошла на середину пустого помещения, и её самозабвенный взгляд прошелся по стенам вокруг. Но узор на обоях заставил её опомниться. Она пошатнулась и услышала учащенный стук своего сердца. Нет! Нет! Нет! Только не это! Однако прежде, чем страх окончательно нагнал её, со спины послышалось неопределенное шуршанье. Мелисса обернулась и обнаружила, что стук сердца в ушах усилился. И всё из-за вида сморщенного домовика, который глядел на неё во все глаза и неуклюже шевелил губами. Нужно закричать, нужно позвать Фреда, — думала Мелисса, но ничего не предпринимала. Домовик подходил всё ближе, но она даже не пятилась. Мелисса застыла, словно ледяная, и только колотящиеся в груди сердце могло выдать её человеческую природу. Между нею и этим странным существом оставался один шаг, когда она всё же прошептала: — Что тебе нужно от меня? — Моя мисс Нарцисса не поступила бы так, мою мисс Нарциссу испортили… Госпожа, что мне делать? Как вернуть мою мисс? Мисс Нарцисса стала плохой, мерзкие грязнокровки извратили её… Видели бы вы мою мисс сейчас, госпожа… Да, её извратили! — бормотание всё набирало и набирало громкость. Это ловушка! Старый черт специально приоткрыл дверь, чтобы заманить меня! — поняла Мелисса, но по-прежнему ничего не предпринимала. Домовик встал вплотную, вскинув на Мелиссу свои большие, полные презрения глаза. — Я не Нарцисса, я… я… Тут домовик быстрым движением протянул свою руку к спадающим белым кудрям и дернул за них с такой силой, что у Мелиссы потемнело в глазах и ноги непроизвольно согнулись. Она пыталась оттолкнуть его, но всё время промахивалась — домовик проявлял изрядную ловкость. Он колотил её костяшками тонких пальцев по голове, по плечам, по спине, крутясь вокруг, словно индеец в ритуальном танце. Он продолжал бормотать какие-то загадочные изречения, но Мелисса не могла и не хотела разбирать заложенных в них смыслов. Казалось, это никогда не закончится. Несколько секунд растянулись на целые года. Месть домовика была действительно больна, но слёзы брызнули из глаз не поэтому, — потому, что собственная наивность казалась сейчас Мелиссе просто жалкой. Она уже не ощущала стука своего сердца. Всё заполонили другие удары, исходящие извне. — Кикимер! — хрипло возгласила фигура в дверном проёме. Долгие секунды оборвались. Домовик окончил свой ритуальный танец и отпрыгнул к стене, в тень. Мелисса не дышала. — Мерзкая тварь! — сиплее прежнего донеслось до её ушей. Но человеческая фигура не двигалась, не пыталась помочь Мелиссе, — значит, это был не Фред… Голова соображала туго, и хрипотца голоса ничего не объясняла ей. Мелисса не понимала, кто это, почему он стоит, почему ничего не спрашивает. Рука оперлась на пол. Со звоном в ушах Мелисса поднялась, хотя не знала, зачем. Фигура в это время заговорила вновь: — Ты должен слушаться своих хозяев, паршивая зверюга. Твоя госпожа хорошенько высекла бы тебя, увидь, как ты поднимаешь руку на эту девчонку. — Мисс Нарцисса мне больше не хозяйка — она якшается с мерзопакостными Уизли! — заголосил Кикимер из своего угла. — Я не Нарцисса, я — Мелисса! Запомни же наконец! — процедила Мелисса сквозь зубы, чувствуя, что ноги снова становятся подозрительно легкими. Домовик опешил. Фигура в дверном проеме фыркнула, и только сейчас Мелисса сумела разглядеть в ней характерные черты Сириуса Блэка. Её слабый взгляд наконец-то сфокусировался. Она устало потерла ладонью холодный лоб. — Мелисса — дочь твоей мисс, Кикимер, — вновь усмехнулся Блэк, явно наслаждаясь потерянностью длинноухого поганца, — но не она сама. Кикимер мелкими, аккуратными шагами начал направляться к двери, всё время подозрительно косясь на Мелиссу, и от этого взгляда у той стужа побежала по жилам. Но он всё-таки соизволил исчезнуть. Наконец-то, — подумала Мелиссу сквозь пелену тумана, заполонившего сознание. — Немудрено, что этот слепой нечестивец перепутал тебя с ней. Схожесть есть схожесть: и цвет волос, и личико, да и всё остальное… — Хватит! — воскликнула Мелисса через силу. — Не говорите, замолчите, я не могу слышать… Хватит! Слезы, предательские слезы снова хлынули из глаз, голова закружилась, и Мелисса опустилась на пол, но только теперь плавно и даже изящно. Силы покинули её окончательно. Душа снова стала пуста, как тот старый шкаф в её комнате. Мелисса не могла сопротивляться тому бессилию, которое появилось под пристальным взглядом Блэка. Наконец Мелисса вспомнила, что так напугало её в этой комнате, вспомнила своё прошедшее изумление. Вспомнила, что сотни маленьких портретов продолжают созерцать её со своих ветвей неподвижными, холодными глазами. И из груди вырвался судорожный вздох. Сириус Блэк больше не усмехался, на удивление. Но стоял всё так же неподвижно. Мелиссе было всё равно, что он лицезрит её такой слабой, — две недели назад он уже успел в этом убедиться, так какая теперь уж разница? — Отстаньте, отстаньте от меня! Я не хочу этого слушать! Я всё это и без вас знаю, разве не ясно? Мелисса говорила бы и дальше, но внезапная сухость во рту остановила её. Хотя она могла бы, могла высказаться! Она хотела! Пусть, пусть слушают, раз уж им так интересно! Но Мелисса понимала, что если продолжит говорить, то сил на путь до своей комнаты ей не хватит. Поэтому она молчала. Даже почти не дышала. Ждала, когда Сириус Блэк уйдет, и вслед за ним она сама сумеет выбраться отсюда. Сам он, видимо, не понимал этого. А если и понимал, то делал вид, будто его это не должно касаться. Блэк сказал — и даже слишком тихо: — Любезность стала бесполезна, не правда ли? Теперь ты это место милым не называешь, — и хорошо. Ложь никогда никого не спасала. Уж запомни… — Я знаю! — выдавила Мелисса. — Ничего ты не знаешь. Ничего. Даже не пытайся притворяться… Странно, да, что я тут стою и даю тебе советы? Но запомни, взгляни на эту стену и запомни: все, кого ты на ней видишь, — коршуны. Они ищут добычи. И добыча находится. Потому что слабые места есть у всех. И если они их не прячут, то становятся этой самой добычей. — Я не добыча, — выдохнула Мелисса почти со злостью. — Но ведь и не коршун, — усмехнулся Блэк и ушел. И эта усмешка, наверное, блестела на его лице всё то время, что он поднимался вверх по лестнице, что он приоткрывал нужную дверь, что гладил своего любимца Клювокрыла. Эта странная усмешка — совсем не такая, как у Фреда — преследовала выражение его лица повсюду. Мелисса успела заметить. И она не удивилась бы, узнав, что он и засыпает с ней на устах. Мелисса поднялась на ноги только через многие минуты. За это время Блэк уже успел, вероятно, вдоволь накормить своего питомца и удобно устроиться на стуле у окна. Ноги не держали. Но Мелиссе хотелось как можно быстрее уйти отсюда. Больше её глаза не поднимались на злосчастную стену. Мелисса пыталась забыть о ней, несмотря на то, что всё ещё явственно ощущала взгляд портретов. Однако на пороге Мелисса всё-таки помедлила. Она поняла, что сможет, сделав три только шага, увидеть те несколько лиц, увидеть тех, о ком она постоянно думала. Отвращение боролось с любопытством, горечь смешивалась со страхом. Пальцы тихо постукивали по стене, за которую успели зацепится. Голова лихорадочно работала, как будто решала какую-то больно сложную алгебраическую задачу. Мелисса не могла найти то неизвестное, которое искала. Неизвестное так и оставалось неизвестным. Мелисса не знала, хочет ли увидеть эти лица, лица, при одной мысли о которых на глаза наворачивались слезы. Голова ходила кругом. Но ни математика, ни какие-либо другие науки или знания не могли дать четкого ответа. Даже чувства, даже интуиция пожимали метафорическими плечами и испарялись, словно утренний туман. Ответа не было. Мелисса простояла так ещё несколько долгих минут. Зачем она вообще пришла сюда? Ах да, в погоне за интересным художественным образом… Мелисса обернулась. Оглядела ту часть комнаты, на стенах которой не было рисунка. То пленительное свечение пропало. Всё из-за солнца, которое зашло за тучи. Бирюзовый отблеск превратился в полумрак цвета пыли. Увидь это место сейчас, Мелисса бы не испытала восторга. То было лишь помутнение, отчаянная идеализация самых обычных вещей. Ничего более. Хотя оставалось ещё кое-что, что пленяло взгляд… Но нет, Мелисса не станет рисовать их. Никогда и ни за что. Это будет глупо и странно, даже безумно. Но ноги всё равно повернули обратно. Мутные от слез глаза отыскали нужную ветвь на этом большом древе. Мелисса опустилась на колени, провела пальцем по полотну. Кожа покрылась мурашками. Мелисса поняла, что рано или поздно пальцы всё равно потянутся нарисовать это. Нарисовать её. Нарисовать, чтобы не забыть. Чтобы сидеть с маленьким зеркальцем в руке и сравнивать. Вспоминать. И снова сравнивать. Мелисса нарисует их всех, всех троих. Они будут лежать в чемодане, покоиться там рядом с портретом Фреда. Ей будет спокойнее, если волнующие лица всегда будут под рукой. Зачем? — это вопрос, который задают лишь одни придурки. Такие, как, например, её брат. Но сама она не будет так занудна. Она нарисует. Потом в любой момент эти рисунки можно будет разорвать и выбросить. Так чего может случиться? Что может быть страшнее того, что уже произошло? Мелисса, собравшись с последними силами, покинула комнату. Плотно закрыла неправильную в своей молчаливости дверь. Она знала, что ещё придет сюда. Она не могла не прийти. * * * Карандаш начал двигаться по бумаге легко и естественно. Так и не скажешь, какое волнение жжет ей пальцы. Прошла целая неделя, пока Мелисса сумела вновь зайти сюда. Всё это время она скрывала своё беспокойство от Фреда, старалась говорить и двигаться как обычно. Но внутри уже распустился цветок под названием «задумка». Каждую ночь Мелисса поливала его, насыщала своими мыслями, и спустя неделю он всё-таки расцвел. Карандашная линия очертила на бумаге голову и плечи. Точно так же, как то было с портретом Фреда. Мелисса сосредоточилась, с головой ушла в это безумие. Да, она ничего так и не сказала Фреду. Потому что он не смог бы понять. А Мелисса не хочет ничего объяснять. Она должна одна вариться в этом котле, полном яда. По отношению к ней он бездейственен, но кого-либо другого вполне может и отравить. А Мелисса уже отравлена. С головы до пят. И душой, и телом. Коршуны и их добычи, — всё это ерунда. Нет в этом смысла и быть не должно. Серая линия перешла к глазам. Мягким и одновременно острым. Сколько раз они уже кололи её своей резкостью! Даже сейчас… Но теперь всё по-другому — ведь Мелисса видит, что это всего лишь рисунок, пыльное полотно, про которое все давно забыли. Неужели и её собственные губы выглядят так со стороны? И нос, и скулы? Хорошо, что хотя бы волосы у матери прямые, а у неё самой — волнистые. И у глаз цвет разный… Но всё равно, неужели Мелиссу именно так и видят со стороны? Ну неужели? Самой Мелиссе слабо в это верилось, — для неё материнские черты особенные, не похожие на какие-либо другие. Разве может она — да вообще хоть кто-нибудь — совпадать с этими линиями? Не глупо ли это? Не прошло и пяти минут, как портрет был завершен. Мелисса нарисовала его с давно забытой жадностью, и теперь ощущала такое же забытое умиротворение. Положила бумагу на паркет и вздохнула. Взгляд был прикован к рисунку, Мелисса просто не могла отвести глаз. Долго она думала об этом моменте, много думала, что именно будет ощущать. Но казалось, будто ничего не изменилось. Взрыва эмоций не произошло. Только тишина и спокойствие. Но такая уж и полноценная тишина?.. Помимо своего прерывистого дыхания Мелисса сумела расслышать ещё что-то. Быстрый разворот в сторону двери помог ей убедиться в своей догадке. — Ты рисуешь? — спросил Фред. — Как ты узнал, что я здесь? — Дверь была распахнута. Мелисса застыла. Какой дурочкой нужно быть, чтобы в самый ответственный момент забыть закрыть дверь? Ведь ни разу она ещё не забывала об этом! Вот потом и удивляйся, почему все всегда застают её врасплох. Вид у Фреда был непринуждённый. Мелисса поняла, что сама сейчас так не сможет. Волнение уже успело сдавить горло. Фред оглядывал комнату с почти научным интересом. Его взгляд остановился на семейном древе. Мелиссе даже показалось, что на мгновение он сдвинул брови. Может, он чего-то ожидал? Мелисса не понимала. Она сжала рисунок в ладони, так сильно, чтобы суметь смять его. Нет, не нужно Фреду этого видеть. Не нужно. — Так ты рисуешь? — вновь обратил он на неё взгляд. — Нет, просто смотрю. Фред сделал пару шагов по направлению к ней, как бы желая присоединиться к изучению странного помещения. Мелисса не двигалась. Бумажка была плотно зажата в ладони. Даже пальцы заныли. Мелисса ждала, что Фред скажет при взгляде на те четыре лица, перед которыми она сидела. Узнает ли он там саму Мелиссу? Или решит, что то совершенно другая девчонка? Мелисса внимательно следила за выражением его лица. Но в самый последний момент всё же перевела взгляд на стену. — Узнаешь? — прошептала она. Её глаза настолько сильно зациклились на полотне, что всё остальное тело расслабилось, и рука, прежде сжимающая бумажку, невольно раскрылась. Фред не ответил. Перехватил упавший рисунок. Мелисса даже не успела ничего понять. — Зачем ты это рисуешь? — Я… Я не знаю, — судорожно выдохнула Мелисса. Её пальцы вцепились в руку Фреда, держащую развернутую бумажку. — Верни. — Не понимаю, какой в этом смысл. Ведь ты… — Просто так, — перебила его Мелисса. — В этом нет ничего особенного. Синие глаза впились в её глаза. Мелисса не знала, что сказать. Она не хотела говорить. Всю эту неделю Фред по-прежнему приносил ей еду три раза в день. Он рассказывал истории, он смеялся. Но чувственный эпизод, который прервал Кикимер, так и не повторился. Мелисса смиренно ждала. Считала, что воздвигнутая миссис Уизли стена не может обвалиться так резко. Решила, что нужно время. И может, она ждала уже достаточно долго? Волнение самым резким образом сменилось на нетерпение. Пальцы не отпускали его руки. А Фред так и держал рисунок. Серые черты матери повисли между Мелиссой и ним. — Я просто решила попрактиковаться. А то обидно будет, если Дин снова станет главным художником факультета. — Мелисса и сама уверила в правдивость этих простых слов. — Скажи, тебя сильно мучает это? — он кивнул в сторону гобелена. — Сильно, но… нет. Уже не сильно. Мелисса знала, что он не поверил. Но всё равно поцеловала. Упала навстречу бушующему океану. Нежность окатила их обоих ледяным потоком. Потонул бы и самый крепкий корабль. Может, именно этого Фред и ждал? Мелисса и сама была в нетерпении, в агонии. Она знала, что даже если их снова прервет Кикимер, остановится будет выше её самообладания. Рисунок упал на пол. Нет, она не остановится. Не существует стены, которую нельзя сломать. Даже если она воздвигнута миссис Уизли. Нет, Мелисса не остановится. Рука обвила его теплую шею, прямо как неделю тому назад. Его руки прижали её к себе. Словно они снова в Хогвартсе. Одна комната на двоих, одно время на двоих. Истинное гриффиндорское безрассудство. Мелисса прислонилась к стене. Он целует её на виду у множества поколений Блэков. Если бы они умели говорить, Мелиссе точно не поздоровилось бы. Но они молчали, потому что почти все уже давным-давно мертвы. А Мелисса пока ещё жива. Голова гудела. Мелисса самым наглым образом обесчестила это место и себя саму в придачу. Но пальцы всё равно потянулись вниз, чтобы расстегнуть пуговицы на блузке. Да, всё в точности как в Хогвартсе. Уединение. Никого нет кроме них двоих. Даже гобелен за спиной будто начал таять и исчезать. И пыль, и паркет, и рисунок на паркете, и окно, через которое виднелось серое небо... Всё испарилось. Фред на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание. И вдруг что-то произошло. Послышались какие-то голоса. Смутные, иллюзорные голоса. Мелисса опешила. Открыла глаза. И мир раскрылся вместе с ними. — Вот ты где, Фред! А я значит ищу тебя по всему дому! — воскликнул Джордж в дверном проеме. Дверь! Чертова дверь! Ну почему Мелисса опять забыла закрыть её? Почему и Фред забыл? Она отскочила в сторону, лихорадочно застегивая те пуговицы, которые уже успела расстегнуть, поспешно подобрала с пола карандаш с упавшей бумажкой и поправила волосы. Как будто только к этому и готовилась. Всё-таки, совесть и самообладание покинули её ещё не напрочь. Джорджа это положение, казалось, не смущало ничуть. Судя по снисходительно приподнятым уголкам губ, он ожидал чего-то подобного. — Пока вы тут развлекались, голубки, успело случиться страшное. Джордж важно облокотился на дверной косяк. Мелисса в свою очередь сложила руки на груди. Ну конечно — когда, как не сейчас, могло произойти что-нибудь? Когда, как не сейчас, — в самый подходящий момент за всю историю существования времени? Мелисса не смотрела на Фреда. Она не могла этого объяснить, но… Вот именно, что она не могла этого объяснить! Ну глупо, не правда ли? Только что она алчно целовала его, а теперь не может вымолвить и слова. — Давай, выкладывай, — Фред кинул брату нетерпеливый жест. — Так вот. Поттер исключен из Хогвартса. — За прошедшую неделю это самая ужасная твоя шутка, — не удержалась Мелисса. Ну ради чего он отвлек их? Ради чего? Ради очередных фокусов? — Но Дамблдор убедил Фаджа отложить решение и назначить слушание. Двенадцатого августа, если я не ошибаюсь, — продолжал Джордж как ни в чем не бывало. — А всё потому, что на Поттера и его братца-маггла напали дементоры, и Поттеру пришлось от них отбиваться... Никогда я ещё не был так рад своим семнадцати! — Удлинители ушей, я вижу, начали барахлить, — хмыкнул Фред. — Ошибаешься, Фред, — это информация прямиком из первых уст! — В таком случае это странно, — снова не удержалась Мелисса, — это просто невозможно. — Мама сказала то же самое. Но Дамблдор всё подтвердил. На Поттера напали дементоры и двенадцатого числа будет суд. — И окончательный вердикт будет таким: мир сошел с ума! — не выдержала Мелисса в третий раз, и теперь её голос прозвучал даже резко.