В следующем году

      Яна крепче сжала руль, бросая короткие взгляды на сына, сидящего на пассажирском сиденье. Илья молчал, уставившись в окно, но от него так и веяло раздражением. С самого момента, как он уселся в машину, женщину не покидало чувство, что он не просто пьянствовал вчера с Филиппом, но и что-то ещё произошло.       Когда Оксана предложила Илье завтрак, он наотрез отказался, пулей обулся и вылетел из квартиры, даже не попрощавшись с одноклассником и его мамой. Филипп, в свою очередь, даже не выглянул из своей комнаты, предпочтя не провожать Муромова. Яна и Оксана лишь грустно переглянулись, решив обсудить это позже.       Теперь же в машине висела гнетущая тишина. Яна понимала: нужно поговорить с сыном. Илья никогда не пил алкоголь за пределами дома, и отчитывать его за такое ей было вновинку. В целом, он редко куда-то ходил, кроме репетиторов, приюта, зала и, в крайне редких случаях, к Кире. Муромова всегда переживала о его замкнутости. Насколько ей было известно, кроме Киры, сын ни с кем особо не общался. Иногда эта милая девочка даже приходила к ним в гости, но в последнее время пропала.       Яна прочистила горло, твёрдо решив, что нужно начать диалог первой. Судя по всему, Илья этого делать явно не собирался. Да и в принципе не был настроен на серьёзный разговор. Этому было в подтверждение его лицо: недовольное, будто черная туча за окном. Он уткнулся носом в окно, делая вид, что рассматривает мрачные улицы Питера. Муромова вздохнула. — Ты вообще понимаешь, что делаешь, Илья? — её голос звучал мягко, но она постаралась сделать его серьёзным. — Напиваться с больным человеком — это что, новый способ поддержки? Или ты просто не знаешь, как иначе справиться с ситуацией? Илья скривился и сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он медленно вдохнул и выдохнул, но не обернулся.       Пейзаж за окном глаз не радовал. Погода была прохладной, кажется недавно прошел дождь. Недавнее солнце быстро спряталось за тучи, что достаточно привычно для Питера. Илья не любил здешний климат. Ему по душе была солнечная и теплая погода, что бывала в их городе крайне редко. Но сейчас вид за окном полностью передавал его состояние. До сих пор не прошедшее похмелье, головная боль, испорченное настроение из-за последнего диалога с Филом и дальнейшие объяснения маме. Илья знал, что она будет отчитывать его, но её слова только сильнее распаляли в нём злость. Да, они с Филом вчера напились. Да, это было глупо. Илья не нашёл себе оправданий, не нашёл их и Филу. Не нашёл и причину почему злится на маму. Но не ей, не ему самому не понять Черных. Они не знают, что он чувствует. Не знают, как он борется с болезнью. Они ничего не знают о нём. — Мам, давай ты сейчас просто отвезёшь меня домой, а читать мораль будешь позже, — пробормотал он, не поворачивая головы. Яна стиснула зубы. Подростки! Всегда уйдут от серьёзного разговора. — То есть ты даже не хочешь это обсудить? Тебе не кажется, что пить спиртное с человеком, у которого серьёзные проблемы со здоровьем, — это безответственно? — Будто я специально напоил его, мам! — вдруг вспыхнул Илья, резко повернувшись к ней. Его глаза сверкнули, голос задрожал от гнева. — Ты думаешь, что я просто пришёл, налил ему пива и сказал: «Давай, чувак, выпьем за твои проблемы»? Тебе не приходило в голову, что я узнал о его болезни по великой случайности?! – он снова откинулся на сиденье, глухо выдохнув. Его пальцы с силой вцепились в ткань штанов. – Это не моя ответственность. Филу не три года, должен думать головой. Яна прикусила язык и сосредоточилась на дороге. По сути, сын прав. Они ведь даже не были друзьями. Почему Илью должно волновать его здоровье? Яна пыталась так думать. Но внутренний врач в ней кричал: прояви сочувствие, поддержи, позаботься. Она не могла — но мог её сын. Он был рядом с Филиппом каждый день. Но заставлять Илью она не имела права. Это была его жизнь. Она не имела права класть на него такую ответственность. Поэтому она решила деликатно промолчать. Илья выдохнул, прикрыв глаза. Его плечи дрожали от напряжения, пальцы нервно постукивали по колену. – Мне правда жаль его, мам. – спустя минуты тишины сказал Илья. – Я...даже хотел бы помочь ему. Кажется, никто из его друзей не в курсе о болезни... – по вчерашним наблюдениям Ильи, он не заметил, чтобы Арт, Кира или Вик как-то переживали за Фила, поэтому сделал вывод, что они ничего не знают о состоянии друга. – Но мы никто друг другу, мам. Мы всю жизнь враждовали. Я не знаю как я вообще мог бы помочь ему. Он даже не знает, что я знаю про его диагноз. – он зарылся руками в волосы, немного оттягивая их. Его руки почему-то дрожали. – Я не знаю, мама. Прости. Я правда постара... – Нет, Илюш. Илья поднял взгляд на маму. Она судорожно вытирала намокшие глаза рукавом своего пальто. Мама плакала. Илья вздохнул. — Я ни в чём тебя не виню, — голос её дрожал. — Просто… я разговаривала с Оксаной. Она в отчаянии. Ты понимаешь, каково ей? — Яна повернула на парковку около дома, выруливая аккуратно, но с явным напряжением в пальцах. — В ней растёт новая жизнь. Новый ребёнок. А её предыдущий… угасает. Шансов у Филиппа почти нет. И он не хочет бороться. Он даже не рассказывает никому. Оксана боится, что он просто… сдастся. Илья стиснул челюсть. Виски пульсировали, горло пересохло. – Он просто хочет молча закончить свою жизнь. – выдохнула Яна. – Это страшно, Илья. Страшно, когда твой ребёнок даже не пытается цепляться за жизнь. Оксана надеется, что хоть кто-то заставит его пройти лечение. Оно не спасёт, но хотя бы продлит ему время.       Она повернулась к сыну, и в её взгляде была бездонная усталость. Её губы чуть дрожали. Слёзы потекли по щекам, но она не вытирала их. – Поэтому я просто думала...что было бы неплохо, если ты был бы рядом с ним. Вдруг ты нашёл бы способ...может что-то, что заставило бы его пройти лечение. Илья медленно нахмурился, улавливая суть маминых мыслей. – Исходя из моего опыта...люди часто борятся ради кого-то. Ради семьи, любви или дружбы. И вот я думала...может ты бы смог стать этим кем-то для Фила. Илья выпучил глаза. Он почувствовал, как что-то застряло у него в горле. Он сглотнул, но ком не исчез. Парень медленно покачал головой. Мамины слова звучали крайне странно. Как он может стать причиной того, чтобы Черных прошёл лечение? Если этими людьми не стала его семья, Арт, Кира и Вик, то Илья уж тем более не сможет сделать это. – Это дерьмовая идея, мама. Прости. – Я понимаю, что это тяжело понять... — Нет, мам. Ты не понимаешь, — отрезал он, снова отводя взгляд. Парень открыл дверь и вышел из машины. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. На душе остался мерзкий, липкий осадок. Он был зол. Он был растерян. Он чувствовал себя обязанным. Он ненавидел это чувство. Сколько бы они ни враждовали, сейчас Илья испытывал к Филу что-то новое. Сочувствие. Но он не мог быть тем, ради кого Черных будет бороться. Или мог?

***

      Фил сидел на полу в ванной, прислонившись спиной к холодной кафельной стене. С крана стекала тёплая вода — он включил его почти полчаса назад.       Он не знал, сколько прошло времени. Только слышал, как вода бьёт по бортику ванны, как капли, срываясь с крана, стучат о сталь. Этот звук был единственным, что не раздражал. Всё остальное — слишком громкое, слишком острое, слишком... живое. Телефон лежал рядом, на полотенце. Голова гудела. Не от боли — от пустоты. От мыслей, которые казались одинаковыми, как будто заело одну и ту же мелодию. Всё казалось бессмысленным. Экран пару раз загорался от новых уведомлений. Ни с кем не хотелось говорить. Он даже не читал сообщения от Арта, хотя видел, что тот писал. Фил не открыл. Пусть думает, что занят. Но вдруг в голове всплыла мысль, а писал ли...       Филипп потянулся к телефону, медленно, будто каждая клетка тела сопротивлялась движению. Разблокировал экран. Три новых сообщения от Арта, два от Сменкина, вчерашние непрочитанные от Карины (точнее уведомление о том, что они удалены) и несколько с их группы, где все бурно обсуждали их пятничную пьянку, до которой Филу не было никакого дела. Особенно после вчерашнего. От Рыжего сообщений не было. Филипп тихо выдохнул. Вроде бы и не ждал. Вроде бы и не надо. Он давно научился всё чувствовать будто сквозь стекло — мутное, толстое, разделяющее его от мира. Люди ходят, говорят, улыбаются, кто-то спрашивает, как он, — а его будто всё это не касается. Как будто мир немного дальше, чем раньше. Фил притянул к себе колени, уткнулся в них лбом. Влажные волосы которые он уже вымыл липли к коже. Блондин думал, почему чёрт побери, ему не по себе от мысли об Илье. От его молчания. От его странного взгляда в последний раз. От его... чего-то, чего Фил никак не мог понять. Почему вообще он так на меня действует? Фил зажмурился. Он же реально раздражает. Своим видом — вечно как будто выше всех в этом мире. С этим своим надменным взглядом, с этим “я самый умный, я мальчик-загадка”. Фил провёл рукой по своим мокрым светлым волосам. Но, с другой стороны… я сижу тут, не под душем, а на полу, и жду, блять, сообщение от него. Почему? Он почувствовал раздражение — на себя, на Илью, на этот странный день. Сначала они спорят, как два идиота, ни один не может нормально что-то сказать. Потом оба уходят — будто ничего. А внутри это «ничего» почему-то всё зудит и зудит. Черных сжал телефон в ладони, как будто от этого стало бы легче. Он не хотел признавать, что Илья его задевает. Постоянно. Тонко, будто между делом, и именно теми местами, которые особенно чувствительны. И именно поэтому — так сложно.       И в какой-то момент – после сотни мыслей, переживаний и размышлений— вибро. Он не сразу обратил внимание, но через пару минут всё же потянулся за телефоном. Без особого интереса. Открыл экран. Уведомление с именем, которое заставило его приподнять бровь. Рыжий: Всё нормально? Фил уставился на экран. — Серьёзно?.. — хрипло выдохнул он, будто не поверил глазам. Он перечитал сообщение. Один раз. Второй. Десятый. Прислонился затылком к стене. Было ощущение, будто изнутри что-то тихо скреблось. Что-то, напоминающие раздражение. Зачем? Он почти закрыл диалог. Почти проигнорировал. Но потом снова глянул на текст. Короткий. Без смайликов. Без пафоса. Без привычных обзывательств. Просто: «Всё нормально?» Сухо. Буднично. Даже как-то своеобразно по-настоящему. Он нахмурился. Захотел стереть это ощущение — как будто он был рад. Рад сообщению заносчивого, дурацкого, надменного Муромова. Он развернул телефон и медленно начал печатать. Сначала хотел написать грубо. Потом — саркастично. Потом просто стер. Перечитал сообщение ещё раз десять. Двадцать. Подумал. А что, если он правда не из вредности написал? Если просто не знает, как по-другому? И в итоге ответил: Фил: да всё норм, а че? Отправил. Не потому что хотел — скорее потому, что не мог не ответить. Слишком уж странно это было. Слишком неожиданно. Он отложил телефон. И только потом понял — сердце стучит как-то... громче, чем обычно.

***

      Илья крепко сжимал телефон в руках. Окно было распахнуто настежь, и резкий сквозняк заставил его вздрогнуть и недовольно поморщиться. Он уставился на экран, где уже несколько минут маячили набранные, но так и не отправленные слова.       Оповестив классную руководительницу, что сегодня не придёт в школу, он зачем-то открыл чат с Филом. Зачем — сам не понимал. Минут пятнадцать он сидел, уставившись в экран, перелистывая в голове фразы, стирая, набирая заново. В итоге написал всего два жалких слова: Илья: Всё нормально?              Он уже искусал себе губы до боли, расчесал руку, которая, по сути, вовсе не чесалась, и раз сто перечитал это дурацкое сообщение. Почему он вообще так парился? Почему ему вообще не всё равно, как там Черных? Просто какой-то Черных. С резким выдохом Илья отшвырнул телефон на край кровати, так и не отправив сообщение. Потом рухнул лицом в подушку и издал приглушённый, почти жалобный стон. — Да какая мне, к чёрту, разница?.. — пробормотал он, не особо убеждая даже самого себя.       В голове царил полный бардак. Мысли скакали, сталкивались, как шарики в пинболе. Он чувствовал голод, хотелось под душ — просто смыть всё это, но встать с кровати казалось подвигом. Мама звала завтракать минут двадцать назад. Он крикнул, что не голоден, лишь бы не идти. Они разошлись с ней на странной, натянутой ноте, и сейчас Илья не был готов к разговору. Парень предпочёл остаться наедине с собой. С собой — и с мыслями, которые вцепились в голову, как клещи. И вытянуть их оттуда было почти невозможно. Он лежал, не двигаясь, будто тело наконец отказалось подчиняться. Будто всё внутри перегорело. Зачем я вообще думаю о нём? Мысль пришла резко, как лезвие. Почему Фил? Почему он занимает в моей голове столько места?       Илья глубоко вдохнул. Привычная злость, которую он раньше испытывал при одной только мысли о нём, сейчас... не отзывалась. Было пусто. Странно тихо. Слишком. Он вспомнил, как Фил выглядел в последний раз. Уставший. Весь в себе. Не такой, как обычно. Тот самый взгляд — будто он где-то далеко, даже когда сидит рядом. И сейчас что-то странное кольнуло в груди у Ильи. Что-то неловкое. Не жалость. Не тревога. Даже не сожаление. Скорее... беспокойство. И раздражение на самого себя за это.       Муромов думал о том, как долго они подкалывали друг друга. Как это было… частью их. Илья даже не замечал, что за этой враждой было что-то стабильное. Привычное. Даже почти комфортное. И теперь, когда это начало исчезать — ему стало не по себе. Илья раздражённо сжал кулаки. Сам себя не понимал. Ему что, больше не о ком думать? Сотни лиц в школе, десятки разговоров, какие-то планы, проблемы — но нет, в голове крутится именно этот заносчивый придурок. С этой своей вечной отстранённой физиономией. С этим уставшим, надоевшим видом. С этой своей «никому ничего не скажу, пусть догадываются» манерой. Илья фыркнул. Черных вообще когда-нибудь говорил напрямую, что с ним? Нет. Только ходит, как призрак, всем видом пытаясь показать, что ничего не происходит. И что теперь — я должен это разгребать? Он перевернулся на бок, уставившись в стену. И ладно бы мы были друзьями. Но мы же даже не друзья. Никогда ими не были. Он меня всю жизнь бесил. Мы срались на каждом шагу. Так какого чёрта сейчас это всё мешается в голове?       Он лёг на живот, спрятал лицо в подушку, вжавшись лбом в ткань. Хотелось, чтобы мысли прекратились. Просто исчезли. Да чёрт с ним. Пусть сам разбирается. Не маленький. Мысли Ильи прервала тихая вибрация его мобильного. Он приподнялся, глазами выискивая источник звука. Без особого интереса он взял телефон и уставился на экран. Моргнул.

Новое сообщение от контакта Черных.

Илья снова моргнул. В комнате почему-то резко стало душно, не смотря на открытое окно. Муромов быстро разблокировал телефон, заходя в их с Черных диалог. Илья: Всё нормально? Черных: да всё норм, а че? Илья тут же обратно упал лицом в подушку, громко замычав. Я такой кретин. Видимо, сообщение случайно отправилось, в моменте, когда Илья отбросил телефон в сторону. Илья снова уставился на это норм. Простой, почти равнодушный ответ. Но почему-то пальцы сжали телефон сильнее, как будто он держал что-то хрупкое. Он посмотрел на экран ещё пару секунд. Потом медленно начал печатать. Илья: Ничего. Просто спросил Долго метался. Но всё же отправил. Закрыл диалог. И только потом заметил, что дышит иначе — как будто до этого воздух застревал где-то между грудью и горлом. Он снова рухнул на кровать и уставился в потолок. Бесцветный. Как Питер. Как он сам. Но где-то на краю сознания, совсем тихо, будто шёпотом, прозвучала мысль: Он ответил. И Илья ждал дальше. Ждал хоть ещё одного слова, хоть одного знака — чтобы понять, что Фил услышал, что ему не всё равно. Но строка новых уведомлений оставалась пустой, показывая, что новых сообщений - нет. Лишь молчание. Этого молчания было много. И оно давило сильнее слов. Но всё же - Фил ответил. Сухо, холодно, не продолжая диалог дальше, но ответил. И, может быть, именно этого — одного ответа — сегодня было достаточно.