Пламя предсказаний

Лес гудел, словно живой, и щекочущие запахи трав, меда и костра проникали в каждую жилу, дурманя разум. Купальская ночь – самая длинная, самая лукавая. В ней не спит земля, не спят ни духи, ни люди. Кто с добром — ищет цветок папоротника, кто с черным в сердце — себе погибель. А кто с любовью… тот сгорает. Агния стояла у края поляны, где гремели песни, и девки с венками плели хороводы. Ее венок, сплетённый из зверобоя и полыни, жёг кожу, словно огнем. Он не для красоты — от сглаза и от приворота. Не для веселия, а для защиты. Но знала — не спасет. Скоро он придет. Она чувствовала — по тому, как учащённо билось сердце, как холодно становилось между лопатками. И не ошиблась. — Зачем явилась, ведьма? — голос, как нож по сырому дереву. — А ты чего пришёл, Басманов? В воду прыгать, девиц пугать? Или думал — найду тебя, так снова поджечь меня сможешь? Он вышел из-за деревьев. На нем — черная рубаха, подпоясанная красным шнуром, как у воина. Волосы рассыпались по плечам, а в глазах плясал огонь — тот самый, что разжигал он в ней сам. — Говорят, этой ночью судьбы сплетаются. Пошла бы в воду — нашёл бы тебя по венку. Но ты снова вперед — сама вышла. Что, тоска жгёт? Агния молчала. Руки её были опущены, но дыхание рваное, грудь колыхалась от сдерживаемой ярости. Или страсти. — А что, если сожгу тебя прямо тут, при луне, под песни? Что, если утяну в лес, да оставлю там — чтоб ни черт, ни ангел не нашли? — она шагнула ближе, глядя ему прямо в глаза. — Сделаешь — не пожалею. Только знай — я тебя с собой заберу. До последнего дыхания, — он схватил её за запястье, жар от ладони прожигал кожу, — Думаешь, ты одна колдовская? Я ведь тоже проклят. Царь дал мне волю, а ты — душу. И ни с тем, ни с другим я справиться не могу. — А справляться и не надо. На Купалу не борются. Горят. — прошептала она, впившись взглядом в его лицо. Он дернул её к себе. Тело Агнии мягко ударилось в его грудь, как бы напоминая, что и в ней кровь, и плоть, и желание. — Ты хочешь быть моей? — сквозь стиснутые зубы процедил он, — Но знаешь, что я тебя сгублю. — А я хочу, чтоб ты сгинул со мной. Вот как. И в этот миг губы их снова слились — не по воле, а по древнему, первобытному зову. Костры гремели вдали, пляски не стихали, но они будто исчезли. Остался только он — зверь. И она — та, что должна была его погубить, но вместо этого предалась. Он сорвал с неё венок, словно хотел разрушить всякую защиту. Его пальцы впивались в её волосы, шею, кожу — всё ему было мало. А она, изнемогая, царапала его плечи, оставляя следы, как метки на собственность. — Ты говоришь, я сожгу тебя. Но кто из нас сейчас в огне, Агния? Кто горит? — хрипло спросил он, уткнувшись в изгиб её шеи. — Мы оба. Только ты — дотла. А я — по капле. Они упали на мягкую траву, скрывшись под листвой, под ветвями, под густым дыханием купальской ночи. Всё, что происходило между ними, было уже не ссора, не страсть — это была древняя жертва. Огонь требовал своё. Уже под утро, когда росы начали покрывать землю, Агния поднялась, оставив его спящего. На шее у нее остался его след, на теле — жар, в сердце — укус, будто змеиный. Она не обернулась. Потому что знала — следующей купальской ночью один из них не вернётся. Или она — сгорит на костре, или он — сгинет от её руки. Но до того… Они будут встречаться снова. На грани греха и предсказания. На стыке любви и проклятия. И каждая их встреча будет гореть ярче костра.