Пациент #224

Знакомство       Гермиона приблизилась к решетке и, обхватив железные прутья, оскалилась.       — Для чего вы здесь, доктор? — спросила она и сардонически добавила: — Спасти мой разум? Как же… благородно с вашей стороны.       Тусклый свет от лампы еле освещал старую обшарпанную палату, но доктор Риддл смог разглядеть свою новую пациентку. В ее глазах плескалось чистое безумие. Он обратил внимание на ее ногти, что были сгрызены до мяса, а некогда каштановые волосы спутались в один большой колтун и потеряли свой цвет. На щиколотках и запястьях виднелись полузажившие рубцы от ремней. Значит, ее связывали. И не раз.       — Я здесь, чтобы помочь вам, мисс Грейнджер, — произнес он вкрадчиво, присаживаясь на стул напротив камеры. — Начнем терапию. Итак…       — Для чего вы здесь?       — Я уже ответил.       — Я хочу услышать правду, а не заготовленную речь, доктор Риддл.       Он прищурился, почувствовав, что она играет с ним.       — Вопросы здесь задаю я, мисс Грейнджер.       Гермиона нарочито громко захныкала, а спустя секунду раскатисто рассмеялась.       — А хочешь, я тебе отвечу, Том? Потому что ты пытаешься быть нужным. Потому что мамочка тебя не любила. Потому что папочка тебя бросил. И ты каждый день пытаешься доказать себе, что ты еще кому-то полезен. Но знаешь что, — она остановилась и облизала сухие губы. — Мне не нужна твоя помощь. И никому не нужна. Так может тебе следует обратиться к психотерапевту, чтобы проработать травму покинутости? А, Томми?       И вновь послышался безумный хохот пациентки Грейнджер.       Железобетонная выдержка доктора Риддла дала значительную трещину, и он напрягся, да так сильно, что карандаш в руке надломился. Он слышал, как другие врачи утверждали, будто каждый сеанс с пациенткой двести двадцать четыре был сродни хождению по минному полю.       — Я смотрю, вы скучаете по электрошоковой терапии, мисс Грейнджер.       — Угрозы, угрозы, угрозы, — вздохнула она и демонстративно закатила глаза. — А может, это вы все сумасшедшие, а я не я?

***

Мастурбация       — Как ты себя сегодня чувствуешь, Гермиона?       Грейнджер лежала на полу абсолютно голая с отсутствующим лицом. Убойная доза транквилизаторов немного успокоила буйную пациентку. Та воткнула карандаш в пах санитару, потому что тот заставил ее проглотить таблетки. Где и как она нашла карандаш, остается загадкой.       Не было ни дня, чтобы доктор Риддл не удивлялся силе девушки из палаты номер двести двадцать четыре. На первый взгляд, она была хрупкой и маленькой, но каждый врач в лечебнице знал, что из себя представляет мисс Грейнджер.       — Беги… от двери ведьмы Мэри… — услышал Риддл хриплый шепот.       — Тебя плохо слышно, Гермиона.       — Беги… От двери… поскорей…       Том вслушивался в бредовую речь и не совсем мог разобрать, что она шепчет.       — … Не оставляйте возле дома… Своих любимых дочерей… — продолжила она нести неразборчивую околесицу.       Риддл вздохнул, понимая, что санитары снова переборщили с лекарствами, и вряд ли он сегодня добьется прогресса.       — Говори погромче, Гермиона, мне очень интересно послушать, — улыбчиво сказал он.       Девушка бросила странный взгляд на Риддла, и ее губы расплылись в безумном оскале. Она широко раздвинула ноги, открывая вид на свою вагину, и поднесла руку к промежности. Похотливо облизавшись, она ввела два пальца внутрь и громко застонала.       Том невольно сглотнул. Хотя он являлся молодым специалистом, за годы практики не раз лицезрел мастурбацию душевнобольных, но что-то будоражило его именно в движениях Грейнджер.       Риддл резко отвернулся и вышел из палаты, услышав громкий смех и брошенное вслед:       — До скорой встречи, доктор Риддл.

***

Фрейд       — Не советую вам читать Фрейда, доктор. С ним вы не станете хорошим психиатром.       Он обернулся на знакомый голос и увидел Гермиону, стоящую под яблонями. Риддл не заметил, как она подкралась к нему.       За хорошее поведение пациентку из двести двадцать четвертой палаты стали отпускать гулять в сад под присмотром двух санитаров. Риддл надеялся, что Гермиона стала спокойнее благодаря его терапии вкупе с правильно подобранными препаратами.       — Здравствуй, Гермиона. У тебя очень красивое платье, — Том взглянул на странный розовый балахон, что явно был предоставлен соцслужбами, ибо был великоват и выглядел потрепанным.       Грейнджер присела рядом. Слишком рядом.       — Не ври мне, Том. Оно дерьмовое. Когда я была женой президента, я носила только «Шанель», а теперь мне приходится носить одежду для нищих, — вздохнула она, закидывая ноги на скамейку.       — Мне жаль это слышать. Как твое настроение?       Гермиона улыбнулась и стала ведать ему самые потрясающие истории о ее былой жизни.       Жизни, которой никогда не существовало, потому что пациентка номер двести двадцать четыре страдала гебефреническим типом шизофрении, для которой характерны бред и галлюцинации.       Сейчас, в моменты короткого просветления, она выглядела как юная девушка, готовая жить свои лучшие годы. Посему молодой врач, Том Риддл, искренне желал помочь своей пациентке справиться с недугом, насколько это представлялось возможным.       Дослушав ее, он решил ответить на ее первое замечание:       — Чем тебе не нравится Фрейд?       Вопрос был задан для поддержания разговора, нежели для того, чтобы услышать вразумительный ответ, но следующие слова Гермионы вызвали дрожь.       — Ну, — протянула она с самым важным видом, — многие из теорий Фрейда нельзя эмпирически проверить или опровергнуть, что делает их менее научными по сравнению со современными стандартами психологических исследований. А еще у него слишком предвзятый сексуальный акцент. Он предполагал, что сексуальность — это основополагающая вещь в поведении. Короче, бред, одним словом.       Хмыкнув, она резко вскочила на ноги и смерила его надменным взглядом.       — До скорых встреч, доктор. Меня ждут в Белом доме.       Задрав нос, она гордо ушла в сторону лечебницы, подбирая полы розового платья. А ошеломленный Риддл продолжал смотреть вслед удаляющейся девушке...        При всем своем безумии Гермиона Джин Грейнджер была удивительной.

***

Грань безумия       Июльский дождь тарабанил по окну, и пациентка номер двести двадцать четыре пребывала в понуром расположении духа и глядела на стекающие капли по стеклу.       — Что тебя беспокоит, Гермиона? — поинтересовался Том, поправляя очки.       Грейнджер вновь привязали к кровати, ибо та неведомым образом выкрала нож из столовой и пыталась напасть на мисс Макгонагалл. Минерва страдала деменцией и доживала свои последние годы в лечебнице.       Причину своего поступка Гермиона наотрез отказывалась называть.       — Знаете, доктор Риддл, — подала она голос, — я всегда задумывалась, кто же все-таки определяет грань безумия.       — Что ты имеешь в виду?       — Я сумасшедшая, а вы нет. Но вдруг, на самом деле, всё наоборот. Может быть, вам всё это кажется, и меня даже не существует. А может, это вы мне кажетесь. Так вот, где она, грань тотального безумия?       Порой ее рассуждения были так занимательны, что Том не мог подавить улыбку.       — Интересное наблюдение. Ты пришла к такому выводу, когда читала Фрейда?       Грейнджер хмыкнула, улыбнувшись краешком губ.       — Я не читала его. За десять лет у меня сменилось около пятидесяти психиатров, и половина из них была поклонниками Фрейда. Знаете, доктор, когда вы с малых лет страдаете психическим расстройством, то начинаете отчасти разбираться.       Она была столь убедительна и рациональна моментами, что становилось не по себе. Неудивительно, что она сбегала из клиники около восьми раз. Грейнджер была чертовски умна для умалишенной.       — А знаете, что самое обидное? Что для вас я лишь опыт, врачебная практика. Закончив рабочий день, вы покинете клинику, вернетесь к жене, а я останусь тут, — по ее щеке скатилась слеза. — Навсегда.       — Я не женат.       Ее лицо моментально исказилось в гримасе ярости.       — Но будешь, какая, к черту, разница? Ты не видишь, я тут речь толкаю? Можешь, блять, заткнуться? Кусок дерьма!..       И снова Гермиона впала в безумие, брыкаясь на кровати и громко крича. Том тяжко выдохнул и позвал санитаров. Те мгновенно вкололи ей нужный препарат, и пациентка двести двадцать четыре отключилась.       Неприятно было признавать, что отчасти Гермиона права. Она закончит свою жизнь здесь, в лечебнице. Совершенно одна.

***

Малфой       На одном из сеансов, Гермиона твердо заявила:       — Я хочу заняться с тобой сексом.       — Мне очень льстит твое внимание, Гермиона, но я не могу. Я твой лечащий врач.       — Но ты же меня хочешь! — захныкала она, снимая больничную робу.       Оголившись, она покрутилась, как бы демонстрируя себя, и широко улыбнулась.       — Вы мастурбируете на меня, доктор Риддл?       Гермиона резко приблизилась вплотную и, положив свою левую ладошку на пах, лизнула его губы.       — Я трогаю себя вот здесь, — она поднесла правую руку к вагине, — каждый день. И думаю о тебе.       Риддл сглотнул, не в силах пошевелиться. С каждым разом пациентка двести двадцать четыре завораживала его всё больше и больше. Возникло странное, не поддающееся объяснению желание дотронуться до этой чарующей красоты.        Непозволительные мысли отрезвили его, и он тут же отстранил от себя Гермиону, одарив ту укоризненным взглядом.       — Оденься, — холодно приказал он. — Мистер Малфой, — позвал он светловолосого парня, что двадцать минут кряду втыкал в телефон, подпирая стену.       Парень поднял голову и, увидев голую Грейнджер, странно потупил взгляд.       — Нет-нет-нет! Не отдавай меня ему, Том! Он заставляет меня смотреть на ужасные вещи! — залепетала Гермиона, прячась за спину Риддла.       — Гермиона, успокойся, не заставляй меня делать тебе укол.       Он обернулся и заметил, что та, не отрывая глаз, смотрела на санитара и дрожала, как осиновый лист. Ее взгляд наполнился ужасом.       Малфой уже приближался, и Том жестом руки остановил санитара.       — Чего ты боишься? — спросил он нагую девушку.       — Когда он трогает себя, то заставляет меня смотреть и хвалить его, — шепотом ответила она.       К сожалению, бытует столь ужасная практика, когда медперсонал пользуется бессознательным состоянием пациентов и уподобляется плотским утехам в их присутствии, ибо те не могут ответить или же доказать, что с ними плохо обращались.       Он повернулся к санитару и сразу же узрел в его реакции правдивость слов Гермионы. Парень побелел до цвета своих волос, а глаза забегали из стороны в сторону.       Гулко сглотнув, Малфой начал оправдываться:       — Да она же больная. Отбитая на всю голову, что вы ей верите? У нее же эта, шиза! Бредит опять.       — Мы не называем так пациентов с ментальными расстройствами, мистер Малфой. А пока вы отстранены до выяснения обстоятельств, — Том вынес вердикт и поднял с земли больничную робу.       Накинув ее на дрожавшую девушку, Риддл кинул еще один взгляд на обескураженного санитара и повел пациентку двести двадцать четыре в ее палату.       Когда они вошли, Гермиона заключила его в объятия, зарываясь носом в шею.       — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, — шептала она, и Том не смог сдержать себя и обнял ее в ответ.

***

Расставание       Доктор Риддл решил уволиться. Находиться подле пациентки номер двести двадцать четыре он больше не мог. Их отношения вышли за грань «пациент-врач». Видимо, годы одиночества дали о себе знать — Том увлекся. Или же она заразила его своим безумием, ибо он сопереживал ей, как мужчина сопереживает женщине. Он желал ее, как мужчина желает женщину.       Осталось самое неприятное — это сообщить Гермионе, что у нее будет новый врач.       Войдя в палату, он заметил, что она с важным видом рисовала… его.       — Нравится? Это я рисую нашу свадьбу, — сказала она, покраснев.       Так странно было видеть ее смущающейся, учитывая, что в первые встречи она порывалась его убить.       — Очень красиво, Гермиона. Мне нравится.       Она вскочила на ноги и стала хлопать в ладоши.       — Когда я стану твоей женой, я буду каждый день рисовать тебе рисунки, — уверенно заявила она.       Ее слова осели тяжестью на сердце.       — Мне нужно сообщить тебе кое-что важное. Отныне у тебя будет новый врач, потому что я увольняюсь.       Воцарилась гнетущая тишина. Настолько гнетущая, что Тому казалось, будто он слышит биение ее сердца.       Гнев мгновенно отразился на ее красивом лице. Она тут же бросилась к нему, Том только успел выскочить за решетку и захлопнуть ее.       Гермиона схватилась за прутья, ее глаза загорелись прежним неистовым блеском, и, злобно оскалившись, она прошептала:       — Ты не сбежишь от меня, Том. Не сбежишь. Я найду тебя. Я убью тебя. Ты не бросишь меня, — ее тон становился громче, и Грейнджер перешла на крик: — Ты мой. Только мой. Ничей больше!       Том воочию лицезрел, что все попытки вернуть Гермионе здравомыслие не увенчались успехом. Грейнджер давно перешла, как она выражалась, «грань тотального безумия».       Не сказав ни слова, он покинул больницу, решив постараться всеми силами никогда не вспоминать данный врачебный опыт.

***

Они жили долго и счастливо       Том провел рукой по влажным рыжим волосам своей жены и искренне улыбнулся.       — Чего ты улыбаешься? — спросила Джинни.       — Хочу. Можно мне полюбоваться тобой?— он приблизился и чмокнул ее в нос.       За последние три года доктор Риддл достиг немалых высот в психиатрии: защитил диссертацию, открыл свою клинику и даже стал там главврачом.       Там же он встретил свою жену — Джиневру. Молодая медсестра поддерживала каждое его начинание и позже сказала заветное «да».       — Тебе можно все, Том, — улыбнулась она в ответ, втягивая его в поцелуй.       Да, Том Риддл стал счастливым. И нужным. Гермиона была неправа тогда, он нужен. И полезен.       — Я в душ, — оповестил он ее между поцелуями.       С большим нежеланием он отстранился от своей жены и отправился в ванную.       Пятнадцать минут он наслаждался горячей водой и, обернув полотенце вокруг бедер, вышел из душа.       — Джин, принеси, пожалуйста, халат, — крикнул он.       Но ответом послужила тишина. Долгая тишина.       — Джин? — повторил он.       И он услышал до боли знакомую речь:       — …О, ведьма Мэри, ты прекрасна. Ты ночью ходишь по земле…       Тома мгновенно прошиб пот, а сердце забилось в груди настолько неистово, словно норовило пробить ребра.       Этого не может быть.       — …Беги от двери ведьмы Мэри, детишек нет у этой Мэри! Ах, Том, милый, я приготовила нам ужин!       Это была она. Голос точно принадлежал пациентке номер двести двадцать четыре.       Он уповал, что Джинни спряталась до ее появления. Надеялся, что Гермиона ничего ей не сделала.       Оружие, как назло, было в сейфе, который находился в другом конце дома. Том выругался, но решил не поддаваться панике, а взять себя в руки.       Спокойствие.       Под рукой оказался только светильник и больше ничего. Он резко выдернул настольную лампу из розетки и пошёл в зал.       — …Твои глаза не видят свет, а Мэри в тьме — сокрыла след…       Голос становился громче, но его пугало, что он не слышал Джинни. Вообще.       Когда он вошел в зал, перед ним предстала картина, что навсегда разделила его жизнь на до и после.       На обеденном столе лежало выпотрошенное тело его жены, а у плиты с сумасшедшей улыбкой на устах, в свадебном платье и вся в крови готовила нечто пациентка двести двадцать четыре.       Рядом с ней же лежал его пистолет. Из сейфа.       — О, Томми, — расплылась она в оскале, отпрянув от плиты. — Скучал по мне? Я по тебе очень скучала.       Она стала к нему стремительно приближаться, и Том, выставив перед собой светильник, что служил подобием некой защиты, сбивчиво пытался задать вопрос:       — Как ты… Что ты… Почему…       Грейнджер громко захохотала.       — Ой, ты такой милый, — сказала она сквозь смех. — Когда тебя забрали у меня, я поняла что здесь что-то не чисто. Три года я планировала план побега, и сегодня он удался! Мы ведь любили друг друга. Ты обещал стать моим мужем. Признайся, эта рыжая потаскуха вынудила тебя? Не переживай. Сука поплатилась. Поэтому теперь мы будем вместе.       Каждое слово ощущалось так, словно его режут заживо. В подобной ситуации, лицезрея труп своей жены, видя одну из самых опасных пациенток, что он встречал за свою жизнь, ему хотелось взять себя в руки, вернуть самообладание, но выходило скверно.       Том лишь безмолвно, как рыба, открывал рот, пытаясь возразить, но не мог произнести ни слова.       — Не извиняйся, — хихикнула она. — Я все понимаю! — хлопнула в ладоши.       Она взяла пистолет в руки и, направив на Тома, вкрадчиво сказала:       — Я кое-что сделаю, но ты не бойся. Это во благо нашей любви.       Она выстрелила ему сначала в левое колено, потом в правое, и Том рухнул на пол с громким воплем. Боль была нещадной.       Гермиона присела рядом и положила его голову к себе на колени. Ее окровавленное лицо расплылось в улыбке, и она, наклонившись, прошептала:       — Все хорошо, Томми. Теперь мы будем жить долго и счастливо.