больше ничего не будет.

      Джисон похоронил себя несколько месяцев назад.       В агонии излияния души он расковырял в себе дыру столь необъятной величины, что сквозь неё он стал видеть продолжение комнаты, когда смотрел на себя в зеркало по утрам. Она пленила сознание своей несуразностью и столь глупым расположением, что лишние мысли бывало пролазили в черепную картонную коробку. Столь чудаковатые метаморфозы должны были, казалось, поначалу озадачить, может, и вовсе вызвать истинный страх, но Джисон просто молчал, упираясь глазами в копию себя на этой отражающей поверхности.       Это были единственные разы за день, когда он поднимал глаза на своё столь отвратительное отражение гниющего заживо человека. Лицо перекошено тяжестью совершенно пустых глаз и обвисших мышц, что уже, казалось, не могли сократиться и выдавить из себя хоть какое-то подобие малейшей жалкой эмоции. Гримаса отсутствия искажала внешность того, кто некогда был человеком.       Каждое его движение было тяжёлым, медлительным и даже немного раздражающим. Ходить было тяжело и так неудобно, что хотелось пробить себе колени кулаками, чтобы вовсе слечь пластом на пол и уже никогда не подняться.       Он ненавидел это отверстие внутри себя, что заставляло ёжиться от холода. Иногда Джисон просовывал сквозь себя руку, чтобы, наверное, ещё раз убедиться, что он по-настоящему пуст. Зияющая дыра бесила. С ней было неудобно жить. Порядком мешает. Еда вываливается наружу, не достигая желудка, коего уже и не было, одежду колышет ветер, сквозя через пустое пространство между Джисоном. Волосы редеют, а ногти крошатся.       Из него больше не слепить прошлого человека, ведь частей уже не достаёт. А новые материалы взять неоткуда. Поставок не наблюдается. Иногда хотелось засунуть в эту дыру что-то другое, что-то новое, что смогло бы заполнить её, как недостающий кусочек пазла, но всё это никак не помещалось в столь явное отверстие посреди груди: то было чересчур широким и угловатым, то попросту вывалилось обратно наружу, так и не удержавшись надолго.       Поэтому так Джисон и перетекал изо дня в день, зияя круглой пустотой посреди своего тела.       Дома было всегда тихо. Это походило на кладбищенское молчание заросших памятников и отсыревших могил. Та тишина, что слышалась, когда кто-то умер. Джисону иногда даже казалось, что он не дышал. А может, так и было. Гуляющий по квартире Джисон не издавал звуков, не шумел, будто бы не перебирал закаменевшими ногами по дощечкам когда-то скрипучего пола, а полз, как вонючий слизняк. Плестись из комнаты в комнату было единственным досугом, хоть и затрудняло его измотанный организм. Каждый раз он проплывал глазами по одним и тем же предметам старой мебели, по выцветшим отходящим от стен обоям и находил силы задрать голову к потолку, пережёвывая глазами на сто рядов бабушкину люстру и облупившийся потолок. И каждый раз всё было одним и тем же.       Джисон похоронил себя несколько месяцев назад.       Положил себя меж деревянных дощечек и присыпал сверху землёй. Он всё равно не умрёт. Казалось, никогда и ничто больше не сможет забрать с собой его жизнь. Не тогда, когда на месте грудной клетки уже развалилась на куски часть него самого, оставив после себя только свистящий между остатков рёбер воздух.       От часа к часу силуэт в отражении       меркнет,       На поле из бредней мысль голову       свергнет,       И боль тоски по костям пробежит,       И только смерть этот жар утолит.       Джисон забыл обрывки полотна своих давних воспоминаний. Всё вокруг казалось до щемящей боли в груди знакомым, пока пальцы нащупывали новые неизвестные отверстия в столе. Сидеть на одном месте часами бывало надоедало, но смотреть на то, как потихоньку усыхают цветы в вазе довольно занимательно. Если к ним прикоснуться, то, вероятно, лепестки развалятся и превратятся в труху. Джисон тоже станет трухой, если до него дотронуться. Может быть, на нём самом уже начал образовываться слой пыли.       Первое время одиночество давило, сжимая виски. Оно всегда давит, пока к нему не привыкаешь.       И всё бы так и оставалось на своих местах в оцепенении, словно перед масштабным бедствием. Казалось, вот-вот грянет взрыв, и та мимолётная секунда перед ним, когда никто ещё не знает, что совсем скоро от них останется целое ничего, затянулась чересчур надолго. А может, уже и время остановилось.       Джисон не сразу заметил, когда в дверных проёмах начало украдкой что-то мелькать. Не сказать, что он мог даже допустить мысль о том, что в этой разваливающейся квартире что-то могло быть ещё, помимо него самого и вековой мебели. Не было посторонних звуков, только на перифериях сознания проплывало некое ватное облако.       Он снова в начале очередного бесцельного дня смотрел в зеркало на своё кривое тело, словно в один момент там могло, всё же, что-то поменяться. В горле стояло противное ощущение тяжести и горечи, будто скоро ещё раз всё рухнет вместе с ним самим. Наверное, он бы заплакал, если бы был к этому пригоден. Джисон с трудом моргнул, когда при поднятии век сзади него показалась голова. Что ли отрастил вторую? Дыра была всё так же на месте, сквозь неё виднелась серая стена напротив. Нерасторопный поворот в сторону открыл вид на ещё один силуэт. Что это было? Или может, кто это был? Наверное, он тоже, как и Джисон, когда-то был таким же, как он, человеком.       Джисон с трудом всматривался в него, проползая застекленевшими глазами по складному туловищу. Может, он всё ещё смотрел на своё отражение, раз у того была такая же пропасть прямо посреди груди? Они стояли друг напротив друга, как два приведения. Джисон даже не пытался вообразить, когда последний раз он видел других людей. Он протянул свою медленную руку к нему, чуть вытянув веточки пальцев, и, на секунду застопорившись, всё-таки пропустил её сквозь широкую дыру в чужой груди. Такая же, самая настоящая, как и у него. Сквозь неё тоже было видно пространство за ним. Вернув руку на своё место, он продолжал, медленно хлопая ресницами, на которых Джисон хотел бы улететь отсюда, высматривать намёки на вкусовые нотки чего-то домашнего и понятного в лице этого человека.       Отчего-то Джисон знал, что его зовут Минхо. Будто бы всегда это знал. Пустота-близнец озадачивала, но не настолько, чтобы тратить крупицы сил на попытки построить внятное предложение с вопросом. И какая разница?       Ведь, Джисон похоронил себя несколько месяцев назад.       Минхо всюду следовал за ним, куда бы Джисон не направился. Может быть, он всё время был здесь, но настолько искусно копировал его движения со спины, что он не замечал?       И они молчат вдвоём. Джисон уже не помнил, как ощущалась жизнь в присутствии кого-то рядом. Пыль на кухне сотрясалась уже двоими в этом крошечном пространстве маленькой квартиры. Он представить не мог, откуда тот взялся и зачем тут появился, но с ним будто бы было спокойнее. Не то чтобы до этого он подвергался излишним тревогам, скорее этот покой сам собой появился из неоткуда на месте, где когда-то у них обоих не было пусто.       Понаблюдав за этим незваным пришельцем, Джисон понял, что Минхо был таким же тихим и неповоротливым, как и он сам. Паутина под потолком невозмутимо шаталась, в комнате пахло затхлостью, когда они вдвоём сидели на диване, рассматривая друг друга. Всё же, новый неизученный объект в этом прошаренном со всех щелей пространстве.       Тишина стен была умиротворяющей. Не хотелось о неё разбивать слова. Диван, на котором они сидели, был таким же старым и просиженным, как сама вечность этой неразваливающейся гостиной. Парень казался довольно красивым, если бы не такая же потухшая пара глаз и оттянувшиеся мешки под глазами, в которых можно было бы при желании уснуть самому Джисону.       Парень напротив неотрывно смотрел в лицо Джисону, пока вялая рука начала тянуться в его сторону. Он опустил взгляд на задранную кверху бледную слабую ладонь. Казалось, держать её навесу было уже излишне тяжко для этого парня, что мог тоже развалиться от одного только сильного порыва холодного ветра. Джисон скопировал это движение и, не торопясь, едва коснулся чужой тонкой кожи своими ледяными сухими пальцами, коих гостеприимно встретило настоящее тепло домашнего воздуха, что уже давно успело оставить это место. Он вернул свой нерасторопный взгляд на парня, всеми своими силами стараясь дать понять своё столь трудно разборчивое удивление. У Минхо тёплые руки. Джисон полноценно коснулся всей своей ладонью чужой, впервые чувствуя это такое, оказывается, временами нужное тепло.       Внутри Джисона что-то случилось. Держа свою ладонь в чужой, он непременно ощутил, как это легкомысленное действие отозвалось чем-то вопиюще иным в нём самом, что уже очень давно забылось. Его изнутри начало как-то по-странному покалывать. Его тело было не готово к такому.       — А ты любил когда-нибудь?       — Да.       — Я тоже любил. Всех, но только не себя.       Дни с Минхо были всё такими же молчаливыми и беззвучными. Иногда Джисон удосуживался не пощадить свои изнеможенные мышцы и, задыхаясь, вставал на цыпочки, чтобы достать с верхних полок шкафа старые дедушкины шахматы, что всегда лежали там и нигде иначе. Отчего-то Джисон вспомнил, что они лежали всегда именно там, потому что дедушка чересчур ценил этот игровой набор, не разрешая маленькому внуку баловаться с ним, посему лежал он всегда так высоко почти у самых небес. Руки уже совсем взрослого Джисона не смели переместить их в другое место.       Игра в шахматы могла длиться весь день, пока два совсем закостеневших ума пытались подать сигналы своим конечностям, чтобы те потихоньку шевелились, переставляя фигуры по клеточкам.       Ещё Джисон вспомнил, как по тем самым коридорам, что его домашние изношенные тапочки уже успели прошаркать от стены до стены, оставляя на дощечках выцветшие полосы, он когда-то бегал совсем маленьким, играя с бабушкой в догонялки. Кажется, эта квартира имела довольно большое значение для когда-то здорового парня. Когда ещё пустота в груди не отнимала все силы у некогда пылающего энергией Джисона.       Интересно, а Минхо когда-то он уже встречал?       Тот рядом с ним смотрел в узкое зеркало, тоже рассматривая эту непонятную пустоту у себя в груди. На его голых плечах виднелись какие-то сколы, будто сам он вот-вот разлетится на осколки, как разбитая мамина любимая ваза. Помнилось, Джисон и это вытворял будучи ребёнком.       Стоя плечом к плечу с Минхо, от его взора не укрылось, что тот выглядел ярче, чем он сам. Будто бы его тело было более насыщенным, чем потихоньку выцветающее Джисона. Он что, бледнеет?       Джисон похоронил себя несколько месяцев назад, но…       Изнутри всё чаще что-то покалывало, словно он отлежал каждую часть своего тела. В том числе и голову.       Джисона не покидало чувство того, что скоро что-то должно было случиться. В нём самом что-то непременно произойдёт, и всё изменится. Минхо всматривался в фотографии на полках, когда Джисон совсем незаметно подкрался сзади, решая тоже проследить взглядом за тем, что привлекло внимание его уже теперь соседа. Рамки были покрыты вековой пылью, отчего изображение даже было трудно различить. Он, стоя всего лишь рядом, мог почувствовать это такое чарующее тепло от этого человека, что так явно контрастировало с трупным холодом его тела и низкой температурой этой квартиры. Подняв руку, чтобы коснуться чужого плеча, он всё явственнее видел, как он сам становился всё бледнее и бледнее Минхо. Так и теперь, он точно смотрел на чужую полосатую кофту сквозь уже свою руку. Почему он так выглядел? Неужто он сам становится одной сплошной пустотой?       Минхо медленно развернулся, ощущая, что кто-то находился рядом. Их глаза встретились, и Джисона пробило воспоминание о том, что Минхо когда-то тоже был. В пустой груди что-то защемило. Пустота тоже умеет чувствовать? Пустота тоже имеет чувства?       Минхо тоже когда-то был с ним.       Медлительная пара глаз сковывала Джисона, а он сам стоял, уже лишившись каких-либо сил отвести её в сторону.       Внутри что-то заросло и Джисон целиком исчез.       Может быть, мир после смерти выглядит именно так?       Джисона похоронили несколько месяцев назад.